Кастрюля с гречкой булькала на плите, и этот звук давно перестал быть просто звуком. Для Марины он превратился в своего рода метроном, по которому отмерялось время. Два часа до укладки Гриши. Сорок минут до того, как Тёма начнёт клевать носом прямо за столом. Пятнадцать минут на то, чтобы успеть хоть что-то поесть самой, стоя у раковины, пока оба не проснулись одновременно.
Гриша, которому в феврале исполнилось два года и четыре месяца, сидел посреди кухни на линолеуме и методично выкладывал из кастрюльки для игр пластиковые овощи. Морковь летела направо, брокколи налево, початок кукурузы описывал широкую дугу и приземлялся под холодильник. Тёма, пятилетний и очень серьёзный по случаю пятницы, стоял у окна и комментировал происходящее на улице. Он считал это важным делом.
— Мам, а почему у той тёти такая большая собака? Она что, живёт с медведем?
— Тём, отойди от окна, пожалуйста.
— Но мам, она реально как медведь. Или даже больше. Мам, ты слышишь?
Марина слышала. Марина всегда всё слышала, даже когда очень хотела не слышать ничего. Она одновременно мешала гречку, левой ногой отодвигала кукурузный початок подальше от Гриши, чтобы не тянул в рот, и смотрела, не убежало ли молоко на соседней конфорке. Молоко для Гришиной каши варилось в маленьком ковшике и имело привычку делать это именно тогда, когда Марина отворачивалась.
— Тёма, я слышу. Наверное, это такая порода. Большая.
— А как называется?
— Не знаю, солнышко.
— А почему не знаешь? Ты же взрослая.
Гриша уронил кастрюльку. Звук получился такой, что оба вздрогнули. Гриша посмотрел на кастрюльку с искренним изумлением, как будто она упала сама по себе, без его участия, а потом поднял голову и сказал:
— Бах.
— Бах, — согласилась Марина.
Она сняла ковшик с огня за секунду до того, как молоко добралось до края. Это была маленькая победа в длинном списке сражений за сегодняшний вечер, и она позволила себе выдохнуть. Именно в этот момент щёлкнул замок входной двери.
Тёма сорвался с места раньше, чем Марина успела осознать, что произошло.
— Папа! Папааа! Пап, там тётя с медведем на улице, пойдём смотреть!
Сергей вошёл с видом человека, который весь день разгружал вагоны, хотя работал он в офисе, в тепле, за компьютером. Пиджак был расстёгнут, галстук сдвинут набок. Он потрепал Тёму по голове, не глядя, переступил через рассыпанные по коридору Гришины сапожки и появился в дверях кухни.
— Привет. Есть что-нибудь поесть?
Марина смотрела на него секунду. Потом повернулась к плите.
— Гречка через десять минут.
— Гречка, — повторил он с интонацией, которая ничего не говорила прямо, но говорила всё косвенно.
— Гречка с котлетами. Котлеты в духовке.
— А, ну ладно. — Он зашёл на кухню, открыл холодильник, изучил его содержимое с видом человека, изучающего пустой горизонт. — Слушай, ты сегодня вообще выходила?
— Выходила. В магазин.
— Ну и как, подышала воздухом?
В этом вопросе не было ничего плохого. Или в нём было всё плохое сразу. Марина пока сама не решила.
— Подышала, — сказала она. — Пока тащила пакеты и Гришу в коляске одновременно, очень активно дышала.
Сергей достал из холодильника сок, налил стакан, выпил. Гриша к этому моменту добрался до его ног и уцепился за штанину с выражением собственника, который давно не видел свою вещь.
— Па-па, — произнёс он раздельно и весомо.
— Привет, дружище. — Сергей поднял его, подбросил один раз. Гриша засмеялся тем смехом, который бывает только у совсем маленьких детей, когда весь их восторг помещается в один звук. — Тяжёлый стал. Марин, он нормально ест?
— Хорошо ест.
— Просто смотрю, поправился.
— Он растёт, Серёж.
Тёма снова появился в кухне и занял позицию между родителями с видом дипломата на сложных переговорах.
— Пап, а ты устал?
— Устал, сынок. Очень устал.
— А мама тоже устала?
Сергей посмотрел на Марину. Марина помешивала гречку.
— Мама дома была, — сказал Сергей, и в его голосе не было ничего обидного. Просто факт. Просто слова. — Мама отдыхала.
Ложка в Марининой руке остановилась. Одна секунда, может быть, две. Потом снова пошла по кругу.
— Тёма, иди мой руки, — сказала она ровно.
— Но мам…
— Руки. Мыть. Пожалуйста.
Тёма ушёл, шаркая ногами, как маленький пожилой человек, которого оторвали от важного дела. Гриша заерзал на руках у Сергея и потянулся к Марине. Сергей опустил его на пол, и тот деловито потопал к маме, снова вцепился в её джинсы и произнёс своё любимое:
— Мам. Мам. Мам.
— Я здесь, Гришенька.
— Мам!
— Здесь, слышу тебя.
Сергей устроился за кухонным столом, вытащил телефон. Экран засветился голубоватым.
— Слушай, а ты заказала то мясо, которое я просил?
— Завтра собиралась.
— Я ещё в прошлую пятницу сказал.
— Я помню. Завтра закажу.
— Ну, завтра уже поздно, я хотел в выходные пожарить…
— Серёж, — сказала Марина. Она сказала это тихо, без раздражения, почти мягко, но что-то в её голосе заставило его поднять взгляд от телефона. — Я сегодня с семи утра. Гриша встал в полседьмого, я не успела поспать. Потом завтрак, потом развивашка у Тёмы, потом магазин, потом обед, потом Гриша не спал в тихий час и орал полтора часа, потом Тёма разобрал конструктор и раскидал по всей комнате, и я всё это собрала, потом начала готовить ужин.
Сергей слушал. Телефон он не убрал, но и не смотрел в него.
— Это я понимаю, — сказал он. — Но ты же дома. Это не то же самое, что на работе.
Марина открыла духовку. Котлеты зарумянились как раз.
— Ты прав, — сказала она. — Не то же самое.
Она взяла прихватки и достала противень.
Что-то в её интонации было такое, что Сергей снова посмотрел на неё. Но Марина уже накрывала на стол, и лицо у неё было спокойным. Слишком спокойным, как бывает у людей, которые приняли какое-то решение и теперь просто доделывают то, что нужно доделать прямо сейчас.
Ужин прошёл в обычном режиме. Тёма рассказывал про собаку-медведя и потребовал завтра же пойти её искать. Гриша размазал гречку по подносу детского стула с видом художника, которому тесны рамки заданного формата. Сергей ел, смотрел в телефон, периодически что-то односложно отвечал детям. Марина ела стоя, потому что Гриша начал капризничать и надо было его развлекать. Потом Гриша опрокинул чашку с водой, и Марина вытерла стол, стул, пол и самого Гришу. Потом Тёма потребовал добавки котлеты. Потом выяснилось, что добавки нет, и Тёма расстроился по-настоящему, как будто это была не котлета, а что-то гораздо более важное.
— Тём, хочешь хлеб с маслом?
— Не хочу хлеб. Хочу котлету.
— Котлеты нет. Есть хлеб, есть творог, есть яблоко.
— Не хочу ни хлеб, ни творог, ни яблоко. Хочу котлету.
— Котлеты нет, Тёма.
— Почему ты не сделала больше котлет?!
— Потому что я сделала столько, сколько успела.
— Ну мам!..
Гриша на это сказал:
— Нет.
Все посмотрели на него.
— Нет, — повторил он с удовлетворением и шлёпнул ладонью по остаткам гречки.
Тёма засмеялся. Напряжение рассыпалось. Марина убрала со стола, помыла посуду, вымыла Гришу в ванне, пока Сергей сидел в гостиной и смотрел что-то по телевизору. Потом почистила зубы Тёме, потом уложила Гришу с бутылочкой, потом читала Тёме про машины минут сорок, потому что он не засыпал и требовал «ещё одну страничку». Потом вышла в коридор и прислонилась спиной к стене.
В гостиной что-то громко говорили с экрана. За окном шумела пятничная улица.
Марина постояла так немного, потом зашла в спальню, достала из-под кровати небольшой чемодан и начала собирать вещи. Она делала это методично, без суеты, как человек, который давно всё обдумал, просто ждал подходящего момента.
Сергей заглянул в комнату около одиннадцати.
— Ты чего?
— Собираю вещи.
— Вижу. Куда?
— В «Тихую гавань». Это пансионат за городом. Я позвонила им ещё в среду, они взяли бронь. Две ночи.
Сергей сел на кровать. На его лице появилось то выражение, которое бывает у людей, когда они слышат совершенно неожиданную вещь и пытаются её переварить.
— Это… что, вот так? На выходные?
— На выходные.
— А мы? А дети?
Марина сложила в чемодан книгу, которую не читала уже полгода, потому что никак не находилось времени.
— Ты справишься, Серёж. Ты же отдыхал на работе всю неделю.
Она сказала это без злости. Совсем без злости, и это было, пожалуй, красноречивее всего.
Сергей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Это из-за того, что я сказал про котлету?
— Нет.
— Тогда из-за чего?
— Ни из-за чего конкретного. — Марина застегнула молнию чемодана. — Просто мне нужно два дня тишины. Я уеду утром, вернусь в воскресенье вечером. Холодильник полный. Гришина каша на второй полке, там написано сколько и когда. Тёма ест всё, кроме варёного лука. Гриша засыпает только с бутылочкой и с мишкой, мишка в его кроватке. Оба любят мыться, не сопротивляются. Всё.
— Марин…
— Серёж, я очень хочу спать. Можем поговорить утром?
Утром она ушла до того, как он проснулся.
Он услышал, как закрылась входная дверь, и несколько минут лежал, глядя в потолок, в состоянии лёгкого оцепенения. Потом решил, что всё будет нормально. Двое детей. Один день. Ну и что тут сложного, в самом деле.
В шесть сорок пять Гриша дал о себе знать.
Сергей не сразу понял, что происходит. Сначала ему казалось, что звук идёт откуда-то издалека, может быть, с улицы. Потом он понял, что звук идёт из детской. Потом он понял, что это Гриша, и что Гриша давно уже не просто хнычет, а орёт в полный голос, и что в этом ору слышится нечто фундаментальное, требовательное, не терпящее отлагательств.
Сергей встал, добрёл до детской. Гриша стоял в своей кроватке, держась за бортик двумя руками, и смотрел на дверь с видом человека, который уже давно ждёт и не понимает, почему никого нет.
— Привет, — сказал Сергей.
— Мам! — сказал Гриша.
— Папа. Это папа.
— Мам!
— Мамы нет, дружище. Мама уехала. Папа есть.
Гриша обдумал эту информацию. Судя по лицу, она его не устроила.
— Мам, — повторил он с нажимом, как будто Сергей просто недостаточно хорошо расслышал.
— Мамы нет. Пойдём, я тебя покормлю.
Сергей взял его на руки. Гриша ненадолго отвлёкся, потрогал его щёку ладонью, зачем-то потянул за ухо, потом снова сказал:
— Мам.
— Ладно, — вздохнул Сергей. — Пошли на кухню.
Кухня встретила его сиянием субботнего утра и полной непонятностью того, что делать дальше. Гриша сидел на высоком стуле и смотрел. Сергей открыл холодильник. Там действительно было много всего. Несколько контейнеров, подписанных маркером. «Гришина каша. Разогреть 2 мин, не больше. Ложка масла. Утро.» Сергей нашёл контейнер, нашёл ковшик, разогрел. Масло, кажется, Марина имела в виду сливочное. Он отрезал кусочек, положил. Попробовал, чуть посолил, потому что показалось пресно.
Гриша посмотрел на тарелку с кашей.
— Нет, — сказал он.
— Это твоя каша.
— Нет.
— Гриша, это вкусная каша. Мама сварила.
— Нет!
— Ты ел её вчера.
Гриша посмотрел на кашу ещё раз, потом поднял взгляд на Сергея и произнёс с невероятным достоинством:
— Не хочу.
Сергей поставил тарелку перед ним. Это была ошибка. Гриша немедленно отодвинул тарелку от себя, и тарелка поехала по подносу, чуть не слетела, Сергей едва поймал её. Потом Гриша попытался встать на стуле. Потом засунул пальцы в кашу.
— Гриша. Нельзя руками.
— Нельзя, — согласился Гриша и засунул ещё один палец.
— Гриша!
— А!
Сергей взял ложку, зачерпнул каши, поднёс к Гришиному рту. Гриша сомкнул губы с видом человека, принявшего твёрдое решение. Ложка осталась у его рта. Пауза затянулась. Сергей держал ложку. Гриша не открывал рот. Из детской послышался топот, и появился Тёма в пижаме, с растрёпанными волосами и важным лицом.
— Пап, а почему мама не разбудила меня? Она же всегда будит.
— Мама уехала в пансионат.
— Куда?
— В пансионат. Это такое место, где отдыхают.
— А нас почему не взяли?
— Потому что мама поехала отдыхать одна.
Тёма переварил это.
— От нас?
— От…нет. Просто отдыхать.
— Пап, а там есть бассейн?
— Не знаю.
— А горки?
— Тёма, я правда не знаю.
— Ну ты спроси у мамы.
— Мама отключила телефон.
Тёма уставился на него с выражением человека, который услышал что-то глубоко неправильное.
— Как отключила? Она всегда отвечает. Я ей звоню, она всегда…
— В этот раз отключила.
Пауза.
— Пап, — сказал Тёма медленно. — А ты умеешь готовить блины?
— Блины?
— Ну, по субботам мама всегда делает блины. Это же суббота.
Сергей посмотрел на Гришу, который воспользовался паузой, чтобы вываляться в каше всей ладонью и теперь рассматривал результат с явным интересом. Потом посмотрел на Тёму. Потом на часы. Семь утра четырнадцать минут.
— Да, — сказал он. — Умею.
Он не умел. Вернее, он когда-то делал блины, лет, наверное, пятнадцать назад, и смутно помнил, что надо молоко, яйца и муку. Пропорции не помнил совсем. Он вбил в телефон «блины простой рецепт», нашёл что-то, начал. Тёма сел рядом и наблюдал с видом стажёра на первом дне работы, одновременно терзая кусок хлеба, который взял с тарелки сам, без спроса.
Первый блин получился именно таким, каким должен получиться первый блин. Он прилип к сковороде намертво, потом оторвался кусками. Сергей соскрёб остатки, выбросил.
— Пап, он не получился.
— Вижу.
— Почему?
— Сковородку надо лучше разогреть.
— Мама всегда сначала протирает сковородку маслом.
— Я знаю, Тёма.
— Ты забыл?
— Я не забыл, я просто…сейчас сделаю.
Второй блин получился лучше. Не мамин блин, но съедобный. Тёма съел его с удовольствием, полив сгущёнкой, которую нашёл в буфете сам. Гриша к этому времени выбрался из каши, был вытерт влажными салфетками и получил банан, который принял с достоинством.
Около десяти Сергей выдохнул, сел с кофе и решил, что всё идёт неплохо. Гриша играл на коврике в гостиной, Тёма собирал конструктор. Кофе был хорошим. За окном светило октябрьское солнце.
Именно в этот момент Гриша нашёл телефонный провод.
Сергей не сразу понял, что происходит. Он услышал странный звук, потом звук стал громче, потом что-то упало, и он встал с дивана как раз в тот момент, когда Гриша, который каким-то образом добрался до письменного стола, тянул за провод ноутбука. Ноутбук поехал к краю.
Сергей прыгнул. Успел поймать ноутбук, но кружка с кофе, которую он оставил рядом, опрокинулась. Кофе разлился по клавиатуре. Медленно, неотвратимо, как то, о чём потом говорят «этого не должно было произойти», но оно происходит.
Сергей смотрел на ноутбук. Ноутбук не отвечал. Потом экран мигнул и погас.
— Да ты что, — тихо сказал Сергей.
— Что? — немедленно откликнулся Тёма из своего угла.
— Ничего. Тёма, ты не видел, где бумажные полотенца?
— На кухне, на держателе.
— Ага.
Сергей взял полотенца, промокнул клавиатуру. Потом включил ноутбук. Тот включился, но несколько клавиш не работали. Несколько важных клавиш. Сергей положил ноутбук на бок, потряс, из него вытекло немного кофе. Гриша наблюдал за этим с нескрываемым любопытством, держа провод в кулаке.
— Дай провод, — сказал Сергей.
— Нет.
— Гриша, дай провод.
— Нет!
— Это не игрушка.
— Моё!
Переговоры заняли пять минут и закончились тем, что Сергей выменял провод на маленькую машинку, которую достал с верхней полки шкафа. Гриша уехал в угол с машинкой. Сергей смотрел на ноутбук.
Рабочий ноутбук. На нём была презентация, которую надо было сдать в понедельник.
Он закрыл глаза на три секунды, потом открыл и начал соображать, что делать.
Тёма в это время тихо возился с конструктором, и это тихое возение как-то успокаивало. Сергей нашёл рис в пакете, прочитал в интернете, что рис вытягивает влагу, засыпал ноутбук рисом в пакете и решил ждать. Потом вспомнил, что зарядного устройства от работы у него нет, оно в машине. Пошёл в машину. Вернулся. Тёма сидел там, где был.
А Гриши в гостиной не было.
— Тёма, где Гриша?
Тёма поднял голову.
— Не знаю. Он ушёл куда-то.
— Куда?
— Ну куда-то туда. — Тёма махнул рукой в сторону коридора.
Сергей вышел в коридор. Тихо. Заглянул в детскую. Тихо. Заглянул в ванную. Тихо и открыто, и Гриши нет.
— Гриша!
Тишина.
— ГРИША!
— А! — донеслось из спальни.
Сергей вошёл в спальню и нашёл Гришу в стенном шкафу. Гриша сидел среди упавших вещей, держал в руках Маринин шарф и выглядел совершенно довольным жизнью.
— Как ты сюда попал?
— Гисса, — сказал Гриша, что означало «Гриша» и было его способом представиться в особо торжественных случаях.
— Гриша, выходи из шкафа.
— Нет.
— Выходи, пожалуйста.
— Нет!
Сергей сел на корточки, протянул руки. Гриша посмотрел на него, потом на шарф, потом снова на Сергея. Потом встал, аккуратно положил шарф на место, чем несколько озадачил Сергея, который не ожидал такой аккуратности, и вышел из шкафа сам, с достоинством.
— Молодец, — сказал Сергей.
— Молодец, — согласился Гриша.
К обеду Сергей понял несколько важных вещей. Первое: то, что дети малы и невелики ростом, не означает, что за ними легко уследить. Они перемещаются с непредсказуемостью частиц в квантовой физике, и там, где только что был ребёнок, его уже нет, а там, куда он точно не должен был попасть, он уже есть. Второе: когда два ребёнка одновременно чего-то хотят и это «что-то» разное, а ты один, никакого хорошего варианта нет. Третье: готовить и следить за Гришей одновременно технически возможно, но это похоже на жонглирование двумя предметами, один из которых живой и постоянно меняет траекторию.
На обед Сергей сделал пельмени. Это казалось простым и понятным. В морозилке нашлась пачка пельменей «Домашние», воду он поставил, подождал, пока закипит, бросил. Тёма сказал, что пельмени не ест.
— Как это не ешь? Ты же всегда ел пельмени.
— Раньше ел. Сейчас не ем.
— Почему?
— Не хочу.
— Тёма, это вкусные пельмени.
— Я знаю, что они вкусные. Я просто не хочу их сейчас.
— А что ты хочешь?
— Суп.
Сергей посмотрел на него.
— Тёма, я не варил суп.
— Ну можно сварить.
— Это долго.
— Ты же папа. Ты можешь всё.
В этом утверждении была железная детская логика, против которой нечего было возразить. Сергей нашёл в холодильнике куриный бульон в контейнере с надписью «суп можно разогреть», добавил туда морковь, картошку, поварил минут двадцать. Тёма наблюдал и советовал. Гриша к этому времени спал, потому что Сергей, проявив невероятное терпение и выдержку, уложил его после обеда с бутылочкой и мишкой, которого нашёл в кроватке именно там, где сказала Марина.
Суп получился жидкий, но суп. Тёма съел полтарелки, сказал «вкусно, но не как у мамы» и убежал. Сергей съел пельмени, стоя у плиты.
Пока Гриша спал, Сергей попытался разобраться с ноутбуком. Достал его из риса, включил. Несколько клавиш всё равно не работали. Он подключил внешнюю клавиатуру, открыл презентацию. Потом услышал, что из детской доносится подозрительная тишина.
Тишина с Тёмой всегда подозрительная. Шум привычен и понятен, тишина означает, что что-то происходит без его ведома.
Сергей вошёл в детскую.
Тёма сидел на полу, вокруг него были рассыпаны детали конструктора, рядом лежал открытый фломастер, а перед ним была большая белая наволочка, на которой он старательно рисовал ракету.
— Тёма, — сказал Сергей.
Тёма поднял голову. На его лице было сосредоточенное вдохновение.
— Пап, смотри, я рисую ракету для Гриши. Это подарок.
— Это наволочка.
— Ну и что? Зато красиво.
— Тёма, на постельном белье не рисуют.
— Но я только чуть-чуть. Смотри, тут ракета, тут звёзды, тут…
— Тёма. Это нельзя. Это стирается. Дай фломастер.
Тёма дал фломастер с видом человека, которого не поняли.
— Это же подарок, пап.
— Я понимаю. Но на белье не рисуют.
— А на чём рисуют?
— На бумаге. Вот тебе бумага.
Тёма взял бумагу с тяжёлым вздохом художника, которому дали не тот холст, и продолжил рисовать. Сергей взял наволочку, посмотрел на неё. Потом вспомнил, что надо было постирать бельё ещё вчера, потому что Марина говорила о стирке, и пошёл к стиральной машине.
Машина «Виолетта» стояла в ванной и ждала. Сергей собрал бельё из корзины, загрузил. Нашёл порошок, насыпал. Включил режим «60 градусов хлопок» и пошёл обратно к ноутбуку.
Когда Гриша проснулся, жизнь снова приобрела динамику.
Гриша после дневного сна всегда был в особенном настроении. Не плохом, не хорошем, а каком-то приключенческом. Он просыпался с ощущением, что мир за время его отсутствия мог что-то пропустить, и торопился восстановить справедливость. Сергей взял его из кроватки, дал полдник, яблочное пюре из баночки, которую нашёл в холодильнике с наклейкой «Гриша, полдник», оценив маринину систему с новым уважением.
Примерно в четыре часа Сергей услышал, что стиральная машина закончила работу, и пошёл доставать бельё.
Бельё было розовым.
Не всё бельё. Но достаточно много. Белые наволочки стали нежно-розовыми, белая пелёнка, которую Гриша использовал как одеяльце, стала розовой. Голубая рубашка Сергея стала фиолетово-розовой. Несколько белых носков приобрели торжественный лосося цвет.
Сергей стоял у машины и смотрел на это розовое великолепие.
Потом вспомнил про наволочку с ракетой, которую тоже загрузил в машину.
Фломастер.
— Тёма!
— Что?!
— Тёма, иди сюда.
Тёма прибежал, посмотрел на розовое бельё. На его лице появилось выражение человека, который понимает, что сейчас будет разговор.
— Это фломастер, да? — спросил Сергей.
— Наверное, — сказал Тёма осторожно.
— Фломастер, которым ты рисовал ракету на наволочке.
— Я же говорил, подарок…
— Тёма, смотри, что стало с бельём.
Тёма посмотрел.
— Красиво, — сказал он после паузы.
Сергей закрыл глаза.
— Это испорченное бельё.
— Но оно же розовое, — объяснил Тёма. — Розовое же красиво. Маме понравится.
— Маме не понравится.
— Почему?
— Потому что белое бельё должно быть белым.
— Но почему оно должно быть белым, если розовое лучше?
Сергей не нашёл немедленного ответа на этот вопрос, что было, наверное, хорошим знаком для Тёминого будущего как философа. Он повесил бельё сушиться, отметив про себя, что надо будет найти способ это отстирать, или купить новое, или сказать Марине… сказать Марине что? Что он не справился с наволочкой? С фломастером? С субботой?
Около пяти Тёма сообщил, что голоден.
— Ужин будет в шесть, — сказал Сергей.
— Но я голоден сейчас.
— Возьми яблоко.
— Не хочу яблоко.
— Тёма…
— Пап, а когда мама вернётся?
Это был первый раз за день, когда Тёма спросил это прямо. Не косвенно, не через «мама делала блины» или «мама всегда отвечает», а именно прямо, и в его голосе было что-то такое, что Сергей остановился.
— Завтра вечером, — сказал он.
— Завтра вечером, — повторил Тёма. Потом добавил: — Ты скучаешь по маме?
— Скучаю.
— Я тоже. Гриша тоже скучает, он просто не умеет говорить об этом.
— Ты думаешь?
— Ну да. Он же весь день говорит «мам», а мамы нет. Ему грустно.
Сергей посмотрел на Гришу, который сидел в это время посреди гостиной с машинкой в руках и разговаривал с ней на своём языке, понятном только ему.
— Наверное, ты прав, — сказал Сергей.
— Пап, а ты не мог маму попросить не уезжать?
— Мог. Но не стал.
— Почему?
Сергей подумал.
— Потому что она устала, Тём. Ей нужен был отдых.
— А разве дома нельзя отдыхать?
— Всем по-разному, — сказал Сергей. — Маме, наверное, лучше так.
Тёма принял это с серьёзностью, которая бывает у детей, когда они чувствуют, что разговор важный.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я возьму яблоко.
К ужину Сергей сделал то, что умел делать хорошо. Он умел жарить картошку. Жареная картошка получилась отличной, с хрустящей корочкой, с укропом. Тёма съел с удовольствием. Гриша попробовал, одобрил, потребовал ещё и съел немало, что Сергея неожиданно порадовало.
— Пап, это вкусно, — сказал Тёма. — Ты умеешь готовить.
— Одно блюдо.
— Этого хватит. Мама говорит, что если умеешь делать хоть что-то хорошо, это уже хорошо.
Сергей засмеялся.
— Мама права.
После ужина, пока Гриша возился на полу с машинками, Тёма прилёг на диван смотреть мультики, а Сергей помыл посуду. Он мыл медленно, без привычки, и в этой медлительности было что-то странное. Это не было в первый раз в его жизни, он мыл посуду, конечно. Но вот так, когда вся посуда после целого дня с двумя детьми, когда за спиной шум мультиков и тихое бормотание Гриши, это было по-другому. Как будто он выполнял другую работу, не ту, к которой привык.
Он подумал о Марине. О том, как она стоит вот тут каждый день. Как она слышит это бульканье кастрюль и этот детский шум, и телефонный звонок одновременно, и ещё что-то падает, и ещё кто-то зовёт. Как она делает это каждый день, а потом приходит он и говорит: «Отдыхала дома».
Он поставил тарелку на полку. Взял следующую.
В семь пятнадцать Гриша начал засыпать прямо на полу, уткнувшись лбом в машинку. Это было трогательно и немного опасно, потому что пол холодный. Сергей поднял его, понёс в детскую. Гриша открыл один глаз, увидел папу, закрыл, снова открыл.
— Мам, — сказал он тихо, уже засыпая.
— Папа, — тихо ответил Сергей. — Папа здесь.
— Папа, — повторил Гриша, попробовал это слово на вкус, и, кажется, оно ему подошло, потому что он уткнулся в Сергееву шею и засопел.
Сергей постоял с ним минуту, просто так. Потом положил в кроватку, нашёл мишку, которого Гриша успел отшвырнуть во сне, положил рядом. Укрыл. Гриша спал, и в свете ночника его лицо было таким безмятежным, что у Сергея что-то сжалось в груди.
Он вышел из детской. Тёма смотрел мультик с серьёзным лицом.
— Тём, пора спать.
— Ещё пять минут.
— Десять тридцать.
— Мама разрешает до одиннадцати в пятницу.
— Сегодня суббота.
— Тогда до половины одиннадцатого.
— Тёма.
— Пап, ну я же почти не видел тебя всю неделю. Побудем ещё немного?
Сергей сел рядом с ним на диван. Тёма придвинулся чуть ближе. На экране что-то происходило с роботами, что-то очень важное по меркам мультфильма. Сергей не очень следил. Он сидел рядом с сыном, и это тоже было работой, только хорошей.
— Пап, — сказал Тёма, не отрывая взгляд от экрана, — а ты завтра с нами?
— Завтра с вами. До вечера, пока мама не приедет.
— Хорошо. — Пауза. — Пап, а мы пойдём в парк?
— Пойдём.
— С Гришей?
— С Гришей.
— Он медленно ходит.
— Будем идти медленно.
Тёма кивнул.
— Хорошо, — сказал он снова и устроился поудобнее. — Хорошо.
В полодиннадцатого Тёма заснул прямо на диване. Сергей перенёс его в кровать, не разбудив, что счёл своим личным достижением. Укрыл. Постоял. Дети спали, квартира была тихой, и в этой тишине было столько всего, что Сергей не сразу смог её вынести.
Он вернулся на кухню, сел за стол, налил себе чай. Не кофе, кофе уже было много, а чай. Посмотрел на кухню в целом.
Кухня выглядела как кухня, в которой весь день кормили двух детей. Это означало несколько лужиц, которые уже высохли. Крошки под стулом. Следы от гришиных ладоней на холодильнике. Разводы на подносе детского стула, которые он вытер, но не до конца.
Сергей встал, взял тряпку, вытер следы от ладоней на холодильнике. Потом смёл крошки. Потом промыл поднос по-настоящему. Потом посмотрел на плиту и обнаружил следы от сегодняшнего обеда, которые надо было убрать раньше, но он не убрал.
Он убрал сейчас. Это заняло минут двадцать, потому что он делал всё медленно. Не из-за лени, просто он думал. Работа руками и мысли в голове шли параллельно, и это было странно, потому что обычно он не думал, когда делал что-то по дому. Просто делал, не думал. Или не делал, потому что не думал.
Он поставил чашку в раковину, вымыл. Лёг спать около полуночи.
В два часа ночи Гриша проснулся.
Сергей не сразу понял, что происходит. Потом понял. Встал. Дошёл до детской. Гриша стоял в кроватке и выглядел так, как будто произошло нечто невозможное.
— Что случилось, дружище?
— А! — Гриша протянул к нему руки.
— Иди сюда.
Сергей взял его, стал ходить по детской. Гриша не плакал, просто не спал. Он смотрел в темноту большими глазами, иногда говорил что-то неразборчивое, иногда просто сопел. Сергей ходил и ходил, чувствуя, как плечо постепенно затекает, и думал о том, что Марина делает это регулярно. Не раз в субботу. Регулярно.
Около трёх Гриша наконец расслабился, отяжелел и засопел. Сергей положил его в кроватку, постоял ещё минут десять на всякий случай. Гриша спал.
Сергей лёг в половине четвёртого.
В шесть сорок восемь Гриша снова дал о себе знать.
Воскресное утро началось серее субботнего. Не в смысле погоды, погода была неплохой, просто у Сергея не было того рабочего задора первого дня. Он функционировал. Нашёл кашу, разогрел, покормил, подобрал то, что не долетело до рта. Потом Тёма проснулся и объявил, что они обещали пойти в парк.
— Обещали, — согласился Сергей.
— Когда?
— Позавтракаем и пойдём.
Они собирались сорок минут. Это было открытием само по себе. Гриша не хотел надевать шапку. Нашли шапку. Потом Гриша не хотел надевать куртку. Потом куртка была надета, но шапка снята. Тёма не мог найти один ботинок. Ботинок обнаружился в ванной. Потом выяснилось, что Гришины сапожки надо было протереть, потому что они были в засохшей грязи с прошлой прогулки, и Сергей тёр сапожки у раковины, пока Тёма одевался сам, что было хорошо, а Гриша снимал шапку, что было плохо.
В парке было хорошо. По-настоящему хорошо.
Гриша шёл, как и предупреждал Тёма, очень медленно. Зато он шёл сам, останавливался у каждой лужи, у каждой ветки, у каждого голубя. Голубей было много, и Гриша к каждому шёл с протянутой рукой, и каждый раз голубь улетал, и каждый раз Гриша удивлялся этому с одинаковой свежестью. Тёма бегал по дорожкам, потом прибегал к ним, потом снова убегал. Сергей шёл рядом с Гришей и нёс в кармане хлебные крошки, которые взял специально.
— Вот, смотри, — сказал он Грише, сыпанув крошки на дорожку. — Теперь жди.
Гриша замер. Голубь приблизился осторожно. Потом ещё один. Потом они начали клевать, и Гриша стоял в полной неподвижности, глядя на них такими глазами, что Сергей вдруг подумал: вот это. Вот ради этого стоит просыпаться в полседьмого. Ради этого лица.
— Ты видел? — прошептал Гриша.
Он редко произносил длинные фразы, предпочитая отдельные слова, но иногда выдавал что-то, что застигало врасплох.
— Видел, — прошептал Сергей.
— Птицы.
— Птицы.
— Наши, — сказал Гриша и посмотрел на Сергея. — Наши птицы.
— Наши, — согласился Сергей.
На обратном пути Тёма нашёл красивый камень, который надо было принести домой. Гриша устал и потребовал на руки. Сергей нёс Гришу и слушал, как Тёма рассказывает про камень. Потом Гриша уснул у него на плече прямо на ходу, и идти стало тяжелее, потому что спящий ребёнок тяжелее бодрствующего, это закон физики или просто ощущение, но он реален.
Дома Сергей уложил Гришу, не разбудив, и это было второе личное достижение за выходные.
Тёма поставил камень на подоконник, рядом с засохшим цветком в горшке, и сказал, что надо бы полить цветок. Сергей полил. Цветок выглядел безнадёжно, но воду принял.
— Пап, а он вырастет?
— Посмотрим.
— Мама говорит, что с цветами надо разговаривать.
— Серьёзно?
— Ну да. Она иногда им говорит что-нибудь. Ты не видел?
— Не видел.
— Попробуй.
Сергей посмотрел на цветок.
— Расти, — сказал он.
— Ещё.
— Расти хорошо. Пожалуйста.
Тёма удовлетворённо кивнул.
— Хорошо. Он услышал.
К трём часам дня, когда Гриша проснулся после сна, Сергей приготовил суп. Нормальный суп, не из бульона, а с нуля, насколько он умел. Это заняло время, но Тёма ел его с удовольствием и попросил добавки, что стало лучшим отзывом.
После обеда Сергей занялся квартирой.
Он не ставил себе задачу привести всё в образцовый порядок. Он просто начал делать то, что, как он теперь понимал, составляло невидимую работу, которая просто была, и кто-то её делал, и этим кем-то всегда была Марина. Он пропылесосил гостиную. Это заняло двадцать минут, потому что сначала надо было убрать игрушки с пола, и часть игрушек он убрал, часть Тёма убрал сам, когда понял, что без этого пылесос не сможет проехать. Потом он пылесосил, а Гриша шёл за пылесосом по пятам и что-то ему говорил, очень серьёзно, как будто давал указания.
Потом Сергей обнаружил, что в ванной надо убрать, и убрал. Потом заменил полотенца на свежие, потому что нашёл в шкафу стопку чистых, а те, что висели, были немного влажными. Потом вспомнил про розовое бельё и нашёл в интернете, что надо замочить в средстве «Белоснег» с кислородным отбеливателем. Замочил.
Примерно в полпятого он понял, что устал. Не так, как устаёт после работы. Как-то иначе. Это была равномерная, разлитая по всему телу усталость, когда нет никакой точки, в которой болит, но всё вместе ноет. Голова немного, плечи, спина от того, что носил Гришу. Он сел на диван. Тёма сидел рядом с планшетом, играл во что-то спокойное. Гриша спал после второго раза, потому что с прогулки устал.
Сергей сидел и смотрел в потолок.
Он думал о том, как это выглядит изнутри. Не снаружи, не когда возвращаешься домой и видишь результат: ужин на столе, дети умытые, квартира более или менее в порядке. А изнутри, когда ты весь день в этом, и нет перерыва, и нет конца рабочего дня, и нет момента, когда ты сдал работу и пошёл домой, потому что ты уже дома, и работа не заканчивается, пока дети не спят.
Он думал, что раньше думал, что «сидеть дома с детьми» это как-то… мягче, что ли. Медленнее. Что у Марины есть время в течение дня. Что она читает, пока Гриша спит, или смотрит что-то интересное. Что это не то же самое, что работа.
Это было не то же самое. Это было другое. Но не легче.
Около шести позвонил телефон.
Он не сразу понял, что это Маринин номер, потому что не ожидал. Потом увидел на экране «Марина» и ответил.
— Привет, — сказал она.
Голос у неё был другой. Спокойный, ровный, без той натянутости, которая в последнее время, как он теперь понимал, всегда в нём присутствовала.
— Привет, — сказал он. — Как ты?
— Хорошо. Отдохнула. Выезжаю, буду часа через полтора.
— Хорошо. — Пауза. — Дети в порядке. Гриша спит, Тёма вот.
— Я рада. — Ещё пауза. — Серёж, ты как?
— Я… нормально. Устал немного.
Молчание. Не холодное, просто молчание.
— Понятно, — сказала Марина.
— Марин…
— Да?
Он думал, что скажет что-то простое. Что-то нейтральное. «Привези хлеб» или «приезжай, мы ждём». Но сказал другое.
— Прости меня. За пятницу. За то, что я сказал.
В трубке тихо. Потом:
— За что конкретно?
— За то, что про отдых. Что ты дома отдыхаешь.
— А, — сказала Марина. И в этом «а» было много всего. Не торжество. Не «я же говорила». Просто что-то, что слышит человек, когда его наконец услышали.
— Я не понимал, — сказал Сергей. — По-настоящему не понимал. Теперь понимаю. Не всё, но… больше, чем раньше.
— Хорошо, — сказала Марина. — Это хорошо, Серёж.
— Приезжай.
— Еду уже.
Она приехала в половину восьмого. Тёма услышал звук ключа в замке раньше всех и бросился в прихожую. Сергей услышал, как они там обнимаются, как Тёма говорит что-то быстро-быстро, явно рассказывает про всё сразу. Гриша к этому моменту уже не спал, сидел в кроватке и был взят на руки Сергеем, когда проснулся.
Марина вошла в гостиную. Выглядела она правда хорошо. Не сияюще, не как из рекламы. Просто как человек, который выспался и побыл немного в тишине.
Она посмотрела на Гришу на руках у Сергея. Гриша посмотрел на неё. Потом произнёс тихо, как будто пробуя, правда ли это:
— Мам.
— Я, — сказала Марина. — Я здесь.
Она взяла его, прижала. Гриша зарылся носом ей в шею.
— Всё нормально? — спросил Сергей.
— Всё нормально.
— Я приготовил суп. И картошку ещё есть от обеда.
Марина посмотрела на него. Что-то в её взгляде изменилось, стало мягче.
— Сварил суп?
— С нуля. Тёма одобрил.
— Тёма одобрил, — повторил Тёма, появившийся в дверях с важным видом. — Это правда. Он вкусный. Не как у тебя, но вкусный.
— Высокая оценка, — сказала Марина и засмеялась.
Это был первый раз за несколько дней, когда Сергей слышал, что она смеётся по-настоящему, без усилия.
Они поели на кухне, все вместе. Тёма рассказывал про розовое бельё, и Марина посмотрела на Сергея, и он виновато пожал плечами:
— Фломастер в стирке.
— Я видела. Ты замочил «Белоснегом»?
— Да. Прочитал в интернете.
— Должно помочь. — Пауза. — Где наволочка с ракетой?
— Тоже замочена.
— Ракета смылась?
— Частично. Контур остался.
— Значит, будет наволочка с призраком ракеты.
— Пап сказал, что это испорчено, — вставил Тёма. — Но я же хотел сделать Грише подарок.
— Я знаю, солнышко, — сказала Марина. — Идея была хорошая. Просто наволочка не самый удачный холст.
— Пап так же сказал.
— Значит, мы с папой согласны.
Тёма посмотрел на них поочерёдно с видом человека, который не привык к тому, что родители согласны, и не знает, как к этому относиться.
Гриша ел суп, иногда попадая ложкой мимо рта, и был совершенно счастлив тем, что мама рядом. Он периодически поднимал на неё взгляд, как будто проверяя, никуда ли она не делась, и убедившись, снова занимался супом.
После ужина Сергей помыл посуду. Сам, без того чтобы кто-то просил. Просто взял и помыл, пока Марина укладывала Гришу.
Когда она вышла из детской, он всё ещё стоял у раковины, домывал последнюю кастрюлю.
— Серёж, — сказала она.
— Да.
— Спасибо.
— За посуду?
— За посуду тоже.
Он поставил кастрюлю на место, вытер руки. Обернулся.
— Тёма спит уже?
— Почти. Читает с фонариком под одеялом, думает, что я не вижу.
— Завтра утром скажу ему, что видел.
— Лучше не говори. Пусть думает, что всё получилось.
Они стояли на кухне. В детской тихо сопел Гриша. Из комнаты Тёмы пробивалась тонкая полоска света под дверью.
— Марин, можно я спрошу тебя кое-что?
— Спрашивай.
— Ты давно так устаёшь? Или это последнее время?
Марина подумала. Облокотилась о холодильник.
— Давно. Просто раньше мне казалось, что так и должно быть. Что я просто должна справляться, и всё.
— А потом?
— Потом начало казаться, что я справляюсь, но тебя при этом нет. Не физически. Ты дома, ты с нами. Но вот этой части… когда это общее… её не было.
Сергей молчал. Смотрел на неё.
— Я не умею говорить про такие вещи, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Но я слышу тебя. Сейчас.
Марина кивнула.
— Это уже что-то, Серёж.
— Я хочу больше.
— Больше чего?
— Больше… участвовать. По-настоящему. Не только когда совсем край и ты уезжаешь в санаторий.
Марина посмотрела на него долго. Потом улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, чего он давно не видел. Не радость от хорошей новости, а что-то тише и глубже. Как будто что-то, что сжималось долго, слегка разжалось.
— Тогда давай договоримся, — сказала она. — Конкретно. Не «буду помогать», а что именно и когда.
— Давай.
— По утрам в субботу и воскресенье дети твои. Я сплю до восьми.
— Договорились.
— Ужин в будни мы готовим по очереди. Один день ты, один я.
— Я не умею много чего.
— Научишься. Я же научилась.
— Ты права. — Пауза. — Ещё что?
— Больше пока ничего. Посмотрим, как пойдёт.
— Хорошо.
Из комнаты Тёмы донёсся тихий звук перелистываемой страницы. Потом тишина. Потом снова страница.
— Читает, — сказал Сергей.
— Читает, — согласилась Марина.
Они постояли ещё немного, молча, в той тишине, которая бывает не пустой, а наполненной. Потом Марина зевнула, прикрыв рот ладонью.
— Иди спать, — сказал Сергей. — Я проверю Тёму.
— Он не спит.
— Знаю. Просто скажу спокойной ночи.
— Ладно.
Она пошла в спальню. Он постоял ещё секунду на кухне один, смотря на чистую раковину, на полотенце, аккуратно повешенное на крючок, на контейнеры в холодильнике, выстроенные ровным рядом.
Потом подошёл к двери Тёминой комнаты и постучал.
— Не сплю, — сказал Тёма из-за двери.
— Я знаю. Можно войти?
— Можно.
Тёма лежал под одеялом, фонарик был выключен, но книга лежала рядом, и это всё равно всё объясняло.
— Почитал? — спросил Сергей.
— Немного, — признал Тёма.
— Про что?
— Про корабли. Там мальчик плывёт на большом корабле.
— Интересно?
— Очень. Пап, а мы когда-нибудь поплывём на большом корабле?
— Может быть.
— Мама говорит «может быть», когда не хочет говорить нет.
— А я говорю «может быть», когда правда не знаю. Правда не знаю. Может, и поплывём.
Тёма обдумал разницу.
— Ладно, — сказал он. — Спокойной ночи, пап.
— Спокойной ночи, Тём.
— Пап.
— Да.
— Я рад, что мама вернулась.
— Я тоже.
— И что вы разговаривали на кухне нормально. Не ссорились.
Сергей посмотрел на него.
— Ты слышал?
— Немного. Не специально. Голоса слышал, слов не слышал. Но по голосам понял, что нормально.
— Нормально, Тём. Всё нормально.
— Хорошо. — Тёма повернулся на бок, натянул одеяло выше. — Потому что когда вы ссоритесь, мне трудно спать.
Это было сказано так просто и так точно, что Сергей не нашёл сразу слов.
— Я понял, — сказал он. — Постараемся.
— Договорились, — серьёзно сказал Тёма.
Сергей выключил свет в коридоре. Прошёл мимо детской, заглянул, Гриша спал крепко, мишка был рядом. Зашёл в спальню, Марина лежала с книгой, но, кажется, уже не читала, глаза были закрыты.
Он лёг рядом. Некоторое время лежал в темноте.
— Марин, — тихо.
— М?
— Как там называется, в «Тихой гавани»? Там хорошо было?
Пауза. Потом:
— Хорошо. Тихо. Кормят хорошо. Есть маленький пруд, там утки.
— Утки, — повторил он.
— Глупые совсем. Ходят за каждым, кто крошки несёт.
— Тёме понравилось бы.
— Тёме понравилось бы. И Грише тоже. Он бы за ними гонялся.
— Может, съездим все как-нибудь.
— Может.
Темнота. Тишина. В доме спали дети. На улице шумел воскресный вечер.
— Серёж.
— Да.
— Завтра твоя очередь готовить ужин.
Пауза. Потом он засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить детей.
— Картошку умею.
— Знаю. Я тоже люблю картошку.
— Ладно.
— Ладно, — повторила она, и в её голосе уже было что-то сонное. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Марин.
Утром, когда пришёл понедельник и с ним привычный поток дел, Сергей встал в полседьмого. Гриша ещё спал. Тёма ещё спал. Марина спала.
Он вышел на кухню, включил чайник, достал из холодильника Гришину кашу, поставил разогреваться. Открыл занавеску. За окном был сырой осенний рассвет, серый и спокойный, который обещал нормальный обычный день.
Никакого открытия, никакой торжественности. Просто каша на плите и чайник, набирающий жар. Просто квартира, которая ещё спит, и он один на кухне, делающий то, что надо сделать.
Но что-то всё же было иначе. Не громко, не заметно. Просто иначе.
Он потрогал листья засохшего цветка на подоконнике, которого полил вчера. Земля была влажной. Листья всё равно висели, но самый нижний, кажется, стал чуть менее серым. Может, показалось.
— Расти, — сказал Сергей тихо. Цветку, наверное. Или всему остальному тоже.
Чайник щёлкнул. За стеной что-то сказал просыпающийся Гриша. Совсем скоро начнётся всё то, что начинается каждое утро, и оно снова будет громким, требовательным, многозадачным и неостановимым.
