— Ян, ну ты чего застыла? Это же просто работа, подумаешь, имя совпало. Ты же взрослая женщина, современная!
Лика говорила быстро, чуть виновато, и эта виноватость сквозила в каждом слове, как вода сквозь прохудившийся шланг. Я держала телефон обеими руками, хотя достаточно было бы одной, и смотрела в окно кухни. За стеклом октябрь раскладывал по асфальту мокрые желтые листья.
— Лика, ты понимаешь, что ты мне прислала? Там написано «жених Клим».
— Климов в России знаешь сколько?
— Климов, может, и много. А вот Клим, не Климентий, не Клим Иванович или Клим Петрович, просто Клим, как имя, которое мать дает ребенку в порыве оригинальности, это уже реже.
Пауза. Лика дышала в трубку, и я слышала, как она подбирает слова.
— Ян. Я улетаю через три часа. Мама лежит в больнице в Самаре, ты же знаешь. Я не могу вести эту свадьбу. Физически. Заказчица Виолетта Мошникова, очень серьезная женщина, она три раза перезванивала, уточняла детали. Если мы ее подведем, это конец нашей репутации.
— А фамилия жениха там есть?
— Я посмотрела в договоре. Написано просто: жених Клим. Она его фамилию не указала. Может, у нее другая фамилия и она не хотела путаницы. Ян, пожалуйста. Ты же понимаешь, я бы сама…
— Фото там нет?
— Нет.
— И адреса нет.
— Адрес ресторана есть. «Версаль». Это на Речной, знаешь же.
Я знала «Версаль». Мы с Ликой работали там дважды. Хорошее место, тяжелые скатерти, бармен Олег, который всегда поздравлял нас с окончанием вечера рюмкой лимончелло. Я не хотела думать о «Версале». Я смотрела на имя в телефоне: «жених Клим» и чувствовала что-то вязкое, как смола, поднимающееся откуда-то из-под ребер.
— Лика, если это он…
— Ян, слушай. Если это окажется он, ты просто уйдешь. Мало ли. Скажешь, заболела. Придумаешь что-нибудь. Ты умеешь.
Вот так. Ты умеешь. За десять лет я научилась многому: вести праздники с улыбкой, когда на душе кошки, улаживать конфликты между пьяными гостями, находить общий язык с любыми тещами и свекровями. Я многому научилась. Только вот с одним так и не разобралась, как реагировать на имя «Клим Северов», чтобы не терять почву под ногами.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Хорошо. Я поеду. Но ты мне должна.
— Ян, я тебе уже столько должна, что если бы это были деньги, ты бы жила на Мальдивах, — засмеялась Лика. Смех у нее был легкий, необидный, такой, что злиться было невозможно. — Целую тебя. Все материалы я выслала. Аппаратуру Костя привезет к десяти. Флористы будут в девять. Ты справишься, я знаю.
Она отключилась. Я положила телефон на стол, рядом с недопитым кофе, и долго сидела, глядя на экран.
Из комнаты доносилось сонное дыхание Саши. Мой сын спал, как всегда спал по выходным: крепко, бесповоротно, зарывшись в подушку. Ему было двадцать три года, он работал программистом и жил со мной, потому что снимать квартиру в нашем городе стало дорого, а я не очень-то и возражала. Не из слабости, а из того особого материнского эгоизма, который появляется, когда дети вырастают и начинают ускользать в свою жизнь. Пока он здесь, я слышу его дыхание.
Я открыла папку с документами, которую прислала Лика. Программа вечера, список гостей, меню, контакты. Невеста: Виолетта Мошникова. Жених: Клим. Отдельной строкой, без фамилии. Будто нарочно.
Я закрыла папку. Потом открыла снова.
Клим Северов ушел от меня десять лет назад. Пришел однажды вечером, сел на кухне, где я как раз раскладывала по тарелкам ужин, и сказал, что любит другую. Не закричал, не пытался оправдаться, не плакал. Сказал ровно, почти деловито, как будто речь шла о пустяке. Я помню, что в этот момент у меня в руках была кастрюля с гречкой, и я не знала, куда ее поставить. Просто стояла и держала эту кастрюлю. Саше тогда было тринадцать лет.
Потом был развод. Суд. Раздел имущества, который свелся к тому, что он забрал машину, а я осталась с квартирой и сыном. Алименты он платил исправно, это надо признать. С Сашей виделся по договоренности. Но для меня, для той Яны, которая разливала по тарелкам гречку и думала, что у нее нормальная семья, это был конец какой-то очень важной версии себя.
Те женщины, которые пережили похожее, поймут: дело не только в том, что тебя бросили. Дело в том, что рушится картинка, которую ты выстраивала годами. Все оказывается ненастоящим, или ненастолько настоящим, как казалось. И ты не знаешь, кем ты теперь являешься, если не той женщиной из этой картинки.
Я справилась. Не сразу. Но справилась. Открыла агентство вместе с Ликой. Нашла себя в этой работе: организация праздников, как ни странно, лечит. Когда ты каждый день создаешь радость для чужих людей, что-то в тебе самой постепенно оттаивает. Появился Геннадий, хороший мужчина, мы встречались два года. Потом расстались тихо, без скандала, просто поняли оба, что рядом, но не вместе. Сейчас был Стас… нет, Стас появился позже, о нем речь впереди.
Словом, к той ночи, когда Лика позвонила и попросила ее заменить, мне казалось, что я выстроила что-то устойчивое. Работа, Саша, своя жизнь. Прошлое которое вернулось, возвращается всегда некстати. Это я тоже знала. Но почему-то думала, что уже защищена.
Думала, да.
***
Утро выдалось холодным. Я приехала к «Версалю» в половине девятого, раньше флористов, раньше Кости с аппаратурой. Хотела осмотреться в тишине, проверить зал, поговорить с администратором. Это у меня привычка такая: войти в пустое место, почувствовать его, прежде чем оно наполнится людьми и шумом.
У служебного входа стояли коробки. Много коробок, явно привезенных не нами. Я стояла перед ними, читала накладную, прикидывала, как это все разместить, и тут кто-то сказал у меня за спиной:
— Вы не знаете, где здесь можно найти грузчика? Или хотя бы тележку?
Я обернулась.
Мужчина был примерно моих лет, может, чуть старше. Высокий, в светло-сером пальто, с открытым приятным лицом и глазами такого цвета, что я не сразу решила, серые они или голубые. Он улыбался. Не той дежурной улыбкой, которую надевают, когда хотят произвести впечатление, а просто, легко, как улыбаются люди, которым в целом хорошо живется.
— Тележку лучше искать у администратора, — ответила я. — Второй этаж, налево по коридору. Скажите, от Маргариты.
— Маргарита это…
— Я не Маргарита. Это администратор. Но если скажете, что от нее, быстрее найдут.
Он засмеялся. Смех у него был хороший, не громкий.
— Стас, — сказал он и протянул руку. — Стас Державин. Я двоюродный брат жениха. Приехал вчера вечером, взялся помочь с реквизитом, теперь жалею.
Вот тут я, признаюсь, немного запнулась внутри. Двоюродный брат жениха. Значит, он знает, как зовут жениха. Но спросить напрямую я не могла. Это было бы странно.
— Яна, — сказала я. — Организатор торжества.
— О, так вы профессионал. Тогда вы точно знаете, что делать с этим, — он кивнул на коробки.
— Знаю. Пойдемте, я покажу.
Мы занимались коробками минут двадцать. Стас оказался человеком без лишних слов, но и без тяжелого молчания, он говорил ровно столько, сколько нужно, помогал легко, без показного героизма. Пока мы тащили очередную коробку по узкому коридору, он спросил:
— Вы давно занимаетесь свадьбами?
— Лет восемь уже.
— И не надоедает? Чужое счастье каждый раз.
Я подумала секунду, прежде чем ответить. Обычно такие вопросы мне не нравились. В них часто слышалась скрытая жалость: мол, смотришь на чужое, а сама одна. Но в его голосе жалости не было, было настоящее любопытство.
— Нет, — сказала я. — Каждый раз разное счастье. Это не надоедает.
Он посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение. Или мне так показалось. Мы поставили коробку и оба выдохнули.
— Слушайте, Яна, — сказал он. — Вы, случайно, не хотите кофе? Тут за углом есть приличная кофейня. До начала, я думаю, время есть.
Я хотела ответить, что занята, что надо проверить декор, переговорить с флористами. Все это было правдой. Но я сказала:
— Двадцать минут.
Мы пили кофе за маленьким столиком у окна, и Стас рассказывал что-то смешное про дорогу, про поезд, в котором попутчик всю ночь слушал шансон в наушниках, но так громко, что шансон слышал весь вагон. Я смеялась. Давно я так легко не смеялась с незнакомым человеком.
Когда мы возвращались к ресторану, я думала: вот, бывает же. Бывает человек, рядом с которым просто спокойно. Не потому что скучно, а потому что не надо ничего доказывать и ничего бояться. Просто приятно, и все.
Я думала это и одновременно понимала, что скоро встречу жениха. И тогда либо окажется, что мои страхи были напрасными, либо…
Они не были напрасными.
***
Он стоял у главного входа в костюме, темно-синем, хорошо подогнанном под его фигуру. Клим немного раздался в плечах за эти годы, в висках появилась седина, которая ему шла, хотя я не хотела это признавать. Он говорил по телефону и смотрел в сторону, поэтому не сразу увидел меня.
Я увидела его и остановилась. Просто остановилась посреди тротуара, как вкопанная, хотя за спиной у меня был Стас, который что-то продолжал рассказывать. Стас тоже остановился.
— Яна? Все в порядке?
Нет, не в порядке. Совсем не в порядке.
Клим убрал телефон и повернулся. И в ту же секунду наши взгляды встретились.
Есть такое выражение: «как будто и не было этих лет». Я всегда считала его неточным, потому что годы есть, они никуда не деваются, они живут в твоем теле, в морщинках у глаз, в том, как ты держишь спину. Но вот что правда: можно посмотреть на человека спустя десять лет и почувствовать, что что-то не изменилось. Не возобновилось, нет. Просто не изменилось. Как запах старой книги, как мелодия, которую не слышал давно и вдруг услышал.
— Яна, — сказал он. Не «здравствуй», не «вот так встреча», просто мое имя. И в этом имени было что-то, что мне не понравилось, потому что оно прозвучало слишком узнаваемо.
— Клим, — ответила я. Ровно, как умела.
Стас переводил взгляд с меня на него и обратно. Умный человек, он все понял без объяснений. Отступил на шаг и сказал негромко:
— Пойду проверю, привезли ли наконец живые цветы. — И ушел. Тихо и без лишних вопросов. Хороший человек, подумала я. Очень хороший человек.
Мы с Климом стояли друг напротив друга. Между нами было метра три асфальта и десять лет всего остального.
— Ты здесь как организатор? — спросил он.
— Я здесь как организатор, — подтвердила я. — Это работа. Мою подругу и партнера вызвали в Самару, мать заболела. Я ее замещаю. Если тебя что-то не устраивает, можешь…
— Нет, — перебил он. — Нет, я просто уточнил.
Молчание. Не то спокойное молчание, которое бывает между людьми, которым хорошо вместе. Другое. Плотное, как вата в ушах.
— Как Саша? — спросил он.
— Хорошо. Работает.
— Я знаю. Он мне написал месяц назад.
Это меня резануло. Не больно, нет, сын имел право переписываться с отцом. Но резануло. Потому что мне Саша не говорил.
— Рада за вас обоих, — сказала я нейтрально.
— Яна…
Тут открылась дверь ресторана, и вышла невеста.
***
Я видела разных невест. За восемь лет работы я видела невест в слезах, в ярости, в панике, в счастье. Видела невест, которые за час до церемонии пили валерьянку, и тех, кто хохотал без причины, и тех, кто молчал так, что за них становилось страшно. Но Виолетта Мошникова была особой категорией.
Высокая, яркая, с иссиня-черными волосами, явно крашеными, с накладными ресницами в такой длине, что было непонятно, как она вообще видит. Платье белое, пышное, со шлейфом, и в этом не было бы ничего необычного, если бы не то, как она его несла: так, будто оно было ей наградой. Заслуженной, выстраданной.
Она посмотрела на меня, потом на Клима, потом снова на меня. И что-то в ее взгляде изменилось.
— Это кто? — спросила она. Не грубо, но очень прямо.
— Организатор торжества, — ответил Клим. — Яна…
— Яна как? — Виолетта сошла со ступенек и подошла ближе. Она была чуть выше меня, особенно в своих туфлях с платформой, и смотрела сверху вниз с таким выражением, которое я у другого человека назвала бы угрозой. — Яна фамилия?
— Ярцева, — сказала я.
Что-то мелькнуло в ее глазах. Она полезла в маленькую сумочку, которую держала в руке, достала телефон, потыкала в него пальцем.
— Ярцева, — повторила она. — Ярцева. Да. Значит, ты не Северова больше.
— Я никогда не была Северовой долго, — ответила я. — Вернула девичью фамилию сразу после развода.
— Клим, — сказала она, и в этом слове поместилось много всего, — это она?
Клим молчал. Это молчание было хуже любого ответа.
— Я не понимаю, о чем речь, — произнесла я спокойно, хотя ноги у меня похолодели. — Если ты про организацию вашей свадьбы, я…
— Я про фотографию, — отчеканила Виолетта. — Которая у него в бумажнике. Маленькая, потрепанная, с уголком загнутым. Он говорит, это просто память. Память о чем, позвольте спросить? О молодости?
— Виолетта, — тихо сказал Клим.
— Не надо «Виолетта»! Ты мне обещал! Ты говорил, что это прошлое, что ты давно…
— Я не нанимал организатора, — перебил ее Клим, и голос у него был ровный, почти сухой. — Ее наняла ты. Или твоя мать. Я к этому отношения не имею.
Виолетта на секунду растерялась. Я воспользовалась этим.
— Послушайте, — сказала я так, как говорю всегда, когда надо разрядить напряжение: ровно, без заискивания, без лишней мягкости. — Я понимаю, что ситуация неловкая. Давайте так: я уйду. Найдите другого организатора, это не проблема. Вечер пока не начался, гостей…
— Гости уже едут, — отрезала Виолетта. — Первые будут через полчаса. — Она посмотрела на меня долго и, как мне показалось, что-то в себе решила. — Работай. Я нанимала профессионала. Ты профессионал?
— Да.
— Тогда работай. Только учти: я за тобой смотрю.
Она развернулась и ушла обратно в ресторан, волоча за собой шлейф с видом человека, который только что одержал победу, хотя над кем и в чем, было непонятно.
Мы с Климом остались вдвоем. На несколько секунд.
— Я не знал, что это ты, — сказал он.
— Я тоже не знала, что это ты.
— Яна…
— Клим, не надо. Пожалуйста. У тебя сейчас свадьба. У меня работа. Давай держать это раздельно.
Он кивнул. Я ушла внутрь. В ушах у меня стучала кровь.
***
Следующие два часа я работала. Это меня и спасло. Когда есть работа, конкретная, требующая внимания и присутствия, некогда думать о том, что поднимается где-то внутри. Флористы привезли цветы, Костя подключил аппаратуру, администратор Маргарита оказалась понимающим человеком и помогла с рассадкой. Съехались гости, зал начал заполняться голосами и запахом духов.
Стас появился ближе к обеду. Поймал мой взгляд через зал и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ, и улыбка была настоящей, не дежурной. Он подошел, когда у меня выдалась свободная минута.
— Все в порядке?
— В порядке. Работа.
— Вы потрясающе это делаете, знаете? Я наблюдал. Такое ощущение, что вы одновременно везде.
— Тренировка, — сказала я.
— Яна, — он слегка понизил голос, — я не знаю, что связывает тебя с Климом. И не буду спрашивать, не мое дело. Но если вечером захочешь выпить кофе и поговорить о чем угодно, кроме этого, я готов.
Я посмотрела на него. Он не добивался ничего, не пытался заполнить собой какую-то брешь. Просто предлагал. Это было… приятно. По-настоящему.
— Посмотрим, — ответила я. — Спасибо.
Он кивнул и отошел. И я еще несколько секунд стояла, держа в руке планшет с программой вечера, и думала: вот два совершенно разных человека. Один стоит сейчас у алтаря, и я помню, как пахла его рубашка ранним утром, и как он читал газету, держа чашку кофе в левой руке. Другой, которого я знаю три часа, дает мне что-то, чего я не умею назвать одним словом. Пространство, наверное. Просто пространство.
Психология отношений, говорят, штука сложная. Это правда. Но иногда сложность именно в том, что все понятно. Понятно, что прошлое не отпускает. Понятно, что будущее пугает. И непонятно только одно: что делать прямо сейчас, в этом промежутке.
***
Первый час торжества прошел ровно. Регистрация, шампанское, первый танец. Виолетта танцевала хорошо, и злость ее куда-то ушла, сменившись той особой сосредоточенностью, которая бывает у невест в момент, когда понимаешь: вот оно, началось. Клим держал ее за руку. Я не смотрела на его лицо в этот момент. Я проверяла, вовремя ли заиграет музыка, стоят ли бокалы на нужных местах.
Работа. Только работа.
Но потом один из официантов перепутал порядок подачи, и мне пришлось срочно разруливать это на кухне, потом флорист прибежала с вопросом про дополнительные бутоньерки, потом оказалось, что дядя невесты занял не то место и обиделся. Я металась по ресторану, как хороший диспетчер, который держит в голове двадцать задач одновременно.
И вот между двумя этими задачами, между улаженным конфликтом с дядей и звонком флористу, я нырнула в подсобку. Просто чтобы перевести дыхание. Три минуты одной, без лиц, без вопросов, без необходимости улыбаться.
Я прислонилась спиной к стеллажу с какими-то коробками и закрыла глаза. Руки слегка дрожали, хотя я не сразу это заметила. Просто нервы. Просто этот день.
Дверь открылась.
Я открыла глаза. Клим. В дверях, в своем синем костюме, с тем выражением лица, которое я помнила: когда он что-то решил, но еще не сказал.
— Что ты здесь делаешь? — спросила я.
— Ищу тебя.
— Зачем?
Он прикрыл дверь за собой. Мне это не понравилось.
— Клим, у тебя свадьба идет прямо сейчас. Там гости, там невеста, там…
— Я знаю, что там, — сказал он тихо. — Яна, мне надо, чтобы ты…
— Что? — Я выпрямилась. — Чтобы я что? Чтобы я не испортила тебе праздник? Не беспокойся. Это моя работа. Я профессионал, как сказала твоя невеста. Я сделаю все как надо и уйду, и ты меня больше не увидишь.
— Я не об этом.
— А о чем?
Он смотрел на меня и молчал. И в этом молчании было то самое, от чего у меня десять лет назад подкашивались ноги. Это умение молчать так, чтобы молчание говорило за него. Я всегда считала это его достоинством, потом, после развода, это же молчание превратилось в то, что я ненавидела в нем больше всего. Потому что не знала, что за ним стоит.
— Скажи что-нибудь, — произнесла я, и в голосе у меня появилось что-то острое, чего я не хотела. — Или уходи. У тебя там жена ждет.
— Еще не жена.
— Через час будет жена.
— Яна…
— Клим, не надо.
— Яна, я три раза пытался тебе позвонить в прошлом году.
Это я не ожидала. Я смотрела на него.
— Саша сказал, что ты… что у тебя все хорошо. Что ты занята. Я решил, что не стоит.
— Правильно решил.
— Я не уверен.
Между нами было метра два. Он сделал шаг. Я не отступила, потому что за спиной у меня был стеллаж, да и потому что… потому что не захотела отступать. Хотя должна была.
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он тихо. — Что я думал. Часто думал.
— Клим, не надо мне этого говорить сегодня.
— А когда надо? Ты ведь всегда недоступна. Всегда у тебя работа, всегда Саша, всегда что-нибудь важнее.
— Саша был всегда важнее, — сказала я резко. — Потому что ты ушел. И он остался. И мне пришлось. — Голос чуть дрогнул. Я не хотела этого. — Уходи, пожалуйста. Сейчас же.
Он не ушел.
Он был совсем близко, и я видела у него в глазах что-то, что не умела назвать. Не вину, нет. Что-то сложнее. Что-то похожее на боль, которую несешь давно и привык, но которая никуда не девается.
— Просто не дай мне сделать глупость, — сказал он тихо.
— Какую глупость?
— Вот эту.
И он поцеловал меня.
Я должна была оттолкнуть. Это было очевидно. Это был единственно правильный вариант: оттолкнуть, сказать что-нибудь жесткое, уйти из подсобки. Может быть, вообще уйти из этого ресторана. Пусть сами справляются с дядей, с бутоньерками, с порядком подачи блюд.
Но я не оттолкнула.
Я не знаю, как объяснить, что произошло дальше. Наверное, те, кто пережил что-то похожее, поймут без объяснений. Есть мышечная память тела. Есть что-то, что живет не в голове, а глубже. Что помнит, как этот человек обнимал тебя в холодное утро, как смеялся над твоими шутками, как однажды приехал к тебе в больницу с дурацким букетом хризантем и сказал, что хризантемы это грустные цветы, он знает, но в ларьке больше ничего не было. Ты тогда заплакала, не от хризантем, а от того, что он приехал. Просто приехал.
Эта память никуда не делась. Она просто ждала.
Я ответила на поцелуй, и это было страшно и горько и совсем не то, что я хотела. Потому что одновременно я думала о Саше, который сейчас, наверное, проснулся, поставил чайник, ищет мои записки на холодильнике. О том, что Саша в тринадцать лет не плакал, когда отец ушел. Просто замолчал на неделю. Я тогда не знала, что хуже: слезы или это молчание. О Стасе, который предложил кофе вечером, просто кофе, без всяких требований, с той легкой улыбкой нормального человека, которому хорошо живется. О себе, о той Яне с кастрюлей гречки, которая так и не поставила ее на плиту в тот вечер.
Клим держал меня за плечи, и я чувствовала через ткань пиджака тепло его рук, и это было невыносимо, потому что я помнила это тепло.
Потом в дверь постучали.
Мы отстранились друг от друга. Быстро. Я отвернулась, взяла со стеллажа первую попавшуюся папку, будто что-то изучала. Клим отступил на шаг.
Дверь открылась.
Я обернулась не сразу. Сначала услышала голос. Хорошо поставленный, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают.
— Мне сказали, что здесь эта.
Аида Степановна Северова не изменилась. Вернее, изменилась, конечно: прибавила лет, осела в плечах, волосы стали совсем белыми. Но осанка та же. Взгляд тот же. Серые глаза, острые, как гвоздики, смотрели на меня из дверного проема.
Она была в бордовом платье с брошью, в туфлях на каблуке, и в каждом ее движении была та же властность, которую я помнила с первой встречи двадцать с лишним лет назад. Тогда она смотрела на меня как на что-то, что ее сын притащил домой без предупреждения. Это ощущение никогда не уходило за все годы нашего с Климом брака, оно только то уменьшалось, то усиливалось. Аида Степановна никогда не была откровенно грубой. Она просто умела одним взглядом напомнить тебе, что ты здесь временно.
Что ж. Она оказалась права.
***
Мы смотрели друг на друга. Три секунды, пять. В подсобке стало очень тихо.
— Аида Степановна, — произнесла я наконец. Ровно. Без дрожи.
— Яна, — ответила она. Пауза. — Значит, это правда. — Взгляд на Клима, снова на меня, и в этом взгляде было такое количество невысказанного, что маленькая подсобка стала еще теснее.
Клим молчал. Снова молчал. Привычка, которая не менялась.
Я положила папку на место и взяла планшет. Движения спокойные, профессиональные. Внутри у меня было совсем иначе, но снаружи я умела держаться. Восемь лет работы. Двадцать три года материнства. Умение держаться выучила давно.
— Прошу прощения, — сказала я. — Мне нужно работать.
И я вышла из подсобки, не дожидаясь ни слова ни от него, ни от нее.
***
Оставшиеся два часа торжества я провела как в тумане, но туман этот был рабочий, концентрированный. Я делала все правильно, подсказывала, улаживала, улыбалась тогда, когда это требовалось. Тамада справлялась хорошо. Гости веселились. Виолетта смеялась в конце стола, держа бокал с шампанским, и что-то рассказывала соседкам.
Клим за весь этот остаток вечера ни разу не поймал мой взгляд. Или поймал, но я не ответила.
Стас появился в дверях зала ближе к концу ужина. Постоял немного, потом подошел ко мне. Тихо, чтобы не мешать.
— Как ты?
— Работаю.
— Яна. — Он помолчал. — Кофе сегодня вечером все еще в силе, если хочешь.
Я посмотрела на него. На его спокойное лицо. На глаза, которые я так и не решила, серые они или голубые. Он ни о чем не спрашивал. Не требовал объяснений. Просто стоял рядом, и это само по себе было чем-то.
— Не знаю, — ответила я честно.
— Хорошо. Я буду у выхода.
Он ушел. Я смотрела ему вслед.
Потом посмотрела в зал. Клим что-то говорил Виолетте на ухо, и она смеялась. Аида Степановна сидела рядом с пожилым мужчиной, которого я не знала, и была поглощена разговором. Казалось, эпизод в подсобке растворился, как не было. Все шло своим чередом.
Только у меня на губах еще было что-то, что я не хотела помнить, и все равно помнила.
***
Когда торжество закончилось, я собирала материалы, проверяла последние детали, расписывалась в документах. Маргарита-администратор сказала «спасибо, Яна, вы молодец» с такой искренностью, что я ей поверила.
На улице было холодно. Тот сырой октябрьский холод, который пронизывает, если ты устала и не успела закутаться. Я застегнула пальто и посмотрела вдоль улицы.
Стас стоял у края тротуара. Курил, хотя до этого не курил, и это меня удивило. Он увидел меня и убрал сигарету.
— Прости, вредная привычка. Нервный вечер.
— Чего нервничал?
— Так. — Он пожал плечами. — Семейные вещи.
Мы помолчали. Мимо прошла пара гостей, оживленно переговариваясь. Смех, запах духов, стук каблуков по асфальту.
— Кофе? — спросил Стас.
Я думала секунды четыре. Потом спросила себя, что я, собственно, чувствую прямо сейчас, в эту конкретную минуту, стоя на улице после этого дня. Усталость. Что-то болезненное в районе груди, не сердце, а рядом. И что-то еще, что я не сразу опознала: любопытство. Простое человеческое любопытство к человеку, который за один день успел помочь с коробками, рассмешить историей про шансон в поезде и предложить кофе три раза, ни разу не попросив ничего взамен.
— Кофе, — сказала я. — Только недолго. Мне домой, Саша ждет.
— Недолго, — согласился он.
Мы пошли по улице, и октябрьский ветер бросал в лицо мокрые листья, и я не оглядывалась на ресторан «Версаль». Почти не оглядывалась.
Один раз, у самого угла, я все-таки обернулась.
У входа стоял Клим. Один, без пиджака, несмотря на холод. Он смотрел в мою сторону. Я не смогла разглядеть его выражение, было темно и далеко. Может, он смотрел вообще не на меня. Может, просто вышел подышать.
Я повернулась и пошла дальше.
***
Кофейня за углом оказалась маленькой, теплой, с оранжевыми лампами и запахом корицы. Мы сидели за столиком, и Стас рассказывал что-то про свою работу, он оказался архитектором, и в этом было что-то, что мне понравилось: человек, который придумывает пространства для чужой жизни. Как я придумываю праздники. Мы оба что-то создаем для других.
Я слушала, и говорила, и смеялась в нужных местах, и все это было настоящим, не притворным. Но одновременно где-то внутри шел другой разговор, беззвучный, который я вела сама с собой.
Этот разговор был о том, что непрошенные чувства не спрашивают разрешения. Что чувства спустя годы могут оказаться живее, чем ты думала. Что это не значит, будто надо за ними идти. Что это вообще ничего не значит, кроме того, что ты живая.
И что Саша завтра утром, наверное, спросит, как прошла работа. И я скажу: хорошо, справилась. И это тоже будет правдой.
— Яна, — сказал Стас. — Ты сейчас здесь?
— Здесь, — ответила я. И улыбнулась, и это тоже было правдой. — Здесь.
Он смотрел на меня с той же спокойной улыбкой. За окном кофейни октябрь раскладывал листья по мокрому асфальту. Где-то в городе, в ресторане с тяжелыми скатертями, заканчивалась чужая свадьба. Где-то дома спал мой сын. А здесь был теплый свет, запах корицы и человек, которого я знала три часа, но который не требовал от меня ничего, что я не могла дать.
Может, этого было достаточно для одного вечера.
Может, нет.
Я взяла чашку обеими руками, согревая ладони, и подумала: вот оно, это странное место между прошлым которое вернулось и тем, чего еще нет. Ни там, ни там нет определенности. Нигде ее нет. И, наверное, это нормально. Наверное, именно так и выглядит жизнь, когда живешь ее по-настоящему: немного горько, немного тепло, и всегда чуть больше вопросов, чем ответов.
За окном ветер гнал листья вдоль тротуара, и я смотрела на них, и не знала, что будет завтра.
Но сегодня я была здесь.
И это было что-то.
