— Паш, он опять звонит, — Света прикрыла трубку ладонью и поморщилась так, будто внезапно почувствовала запах газа.
Павел Северин стоял у окна кухни и смотрел в залитый мартовской слякотью двор. Тридцать один год, инженер на заводе, ипотека, которую они с женой взяли полгода назад, и отец, который появился в их жизни, как обычно, не вовремя.
— Дай сюда.
Он взял телефон. Голос отца в трубке был плотным и уверенным, таким, каким Николай Петрович Северин говорил всегда, когда уже всё решил заранее.
— Пашка, я всё обдумал. Еду к вам в дом делать ремонт. Руки у меня, сам знаешь, золотые, за работу ни копейки не возьму. Материалы купим по-умному, без наценок. Сэкономим тысяч двести, не меньше.
Пауза. Павел смотрел на жену. Света за это время успела поджать губы, выпрямить спину и взять карандаш, которым принялась постукивать по столу.
— Пап, мы пока не решили, кто будет делать ремонт.
— Ну вот и решайте. Я говорю, что делаю я. Бесплатно. Чего тут думать?
Света слышала отца достаточно хорошо, чтобы понять суть разговора без пояснений. Она подошла к мужу вплотную, взяла телефон, и прежде чем Павел успел что-то сказать, произнесла ровно:
— Николай Петрович, добрый день. Мы обсудим и перезвоним вам сегодня вечером.
Нажала отбой. Положила телефон на стол.
— Свет…
— Паш, давай поговорим. Не через телефон, а вот так, за столом.
Они сели друг напротив друга. За окном капало с крыши, март в этом году выдался противным.
Света Северина, в девичестве Коротаева, в свои двадцать восемь знала о строительстве больше, чем многие прорабы. Три года она проработала сметчиком в строительной компании, потом перешла в отдел закупок. Цифры, материалы, нормативы, процентовки за работу — всё это было её стихией. Когда они с Пашей только смотрели варианты домов, именно она считала, что войдёт в ипотеку, что нет, сколько будет стоить привести каждый вариант в порядок.
Дом они нашли хороший. Небольшой, на краю посёлка Сосновый, в сорока километрах от города. Двухэтажный, с участком, с подвалом. Старый хозяин, дед восьмидесяти лет, продавал его тихо и без торга, просто хотел поближе к дочери в город. Дом держался крепко, фундамент был сухой, крыша без протечек. Но внутри всё требовало обновления: старые обои в цветочек, полы скрипучие, сантехника из девяностых.
Ремонт они планировали делать поэтапно, без спешки. Смета у Светы была готова: первый этаж — триста пятьдесят тысяч, второй позже. Работников она нашла через знакомых, проверенных.
И тут позвонил Николай Петрович.
— Он хочет помочь, — сказал Паша. В голосе его была та самая интонация, которую Света научилась распознавать за три года брака. Интонация человека, который уже немного согласился внутри, но ещё делает вид, что думает.
— Я понимаю, что хочет. Паш, давай честно. Твой отец умеет что делать конкретно? Вот перечисли.
Павел поскрёб затылок.
— Ну, он на стройке работал в молодости.
— Это когда было?
— Ну, лет тридцать назад.
— Что именно делал?
— Не помню точно. Плотничал, кажется.
Света кивнула медленно.
— Паш, плотник тридцать лет назад, который сейчас вышел на пенсию, это не то же самое, что бригада, которую я нашла. У тех — опыт, репутация, гарантия на работу. Твой отец нам сделает гарантию?
— Свет, ну он же отец. Он не чужой.
— Я и говорю не про чужого. Я говорю, что когда что-то пойдёт не так — а в ремонте всегда что-то идёт не так, ты же инженер, знаешь — мы не сможем ни спросить с него, ни переделать. Потому что он же отец.
Паша помолчал. Потом сказал то, что говорят все мужчины в такой ситуации:
— Ну давай попробуем. Если что, наймём людей в помощь.
Света посмотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Хорошо. Но я буду вести учёт каждой копейки. И приезжать, когда захочу.
— Да, конечно.
Она не поверила ему тогда. Но согласилась. Потому что умела выбирать, за что воевать, а за что нет. Пока нет.
В тот вечер Паша перезвонил отцу.
— Папа, мы согласны. Но Света будет вести учёт всех расходов.
— Да ради бога, — ответил Николай Петрович легко, даже весело. — Я что, жулик какой?
Именно это Света и хотела понять.
—
Николай Петрович приехал в первый апрельский понедельник. Паша взял выходной, поехал встречать. Вернулся вечером немного растерянным.
— Он уже вещи привёз. Говорит, удобнее будет жить там, пока работает. Логично же, сорок километров туда-обратно каждый день не наездишься.
Света сидела с ноутбуком, изучала характеристики краски «Домострой» для влажных помещений.
— Паш, он сказал, на сколько приедет?
— Ну, пока не закончит.
— А ремонт на сколько рассчитан?
— Месяца три, он говорит.
Три месяца. Света закрыла ноутбук.
— То есть твой отец три месяца будет жить в нашем доме.
— Свет, ну он же работает там, не отдыхает.
Она не стала продолжать. Взяла телефон, открыла таблицу расходов, которую завела специально под ремонт, и написала первую строку: «Апрель, 1-е. Николай Петрович въехал в дом».
На следующий день свёкор позвонил сам.
— Света, здравствуй. Я тут посмотрел, что нужно для начала. Надо закупить грунтовку, сетку штукатурную и профиль. Примерно тысяч на восемнадцать. Можете перевести на карту?
Она записала. Сверилась с рыночными ценами. Сумма была чуть завышена, тысячи на три, но не критично.
— Хорошо, Николай Петрович. Только пришлите, пожалуйста, чеки.
Короткая пауза.
— Само собой пришлю.
Чеки пришли. Фотографии упаковок на фоне пола тоже пришли. Николай Петрович оказался аккуратным в этом смысле, в первые две недели присылал отчёты исправно.
Потом Света попросила приехать посмотреть, как идёт работа.
— Света, не надо, — ответил свёкор без особого выражения. — Плохая примета, не показывают незаконченный ремонт. Как закончу первый этаж, тогда и покажу.
— Николай Петрович, я не суеверная. Просто хочу посмотреть, как идёт процесс.
— Вот закончу, тогда и смотри. Мне важно, чтоб не мешали.
Паша, которому она передала этот разговор, пожал плечами.
— Ну пусть работает спокойно. Ты же видишь, он фото шлёт, чеки шлёт.
На фотографиях действительно было видно что-то рабочее: стены грунтовались, профиль стоял, мешки с материалами лежали в углу. Только вот Света, которая три года провела в строительной компании, разглядывала эти снимки с нарастающим беспокойством. Угол съёмки был всегда один и тот же, один и тот же угол гостиной. Объём работ за две недели выглядел меньше, чем должен быть при полноценном труде.
Но, может, она придирается. Может, отец работает аккуратно, не торопясь.
Запросы на деньги шли раз в неделю. Иногда дважды. Краска «Домострой» для стен, плитка «Верамика» для ванной, герметик, уголки, монтажная пена, инструмент, который, по словам Николая Петровича, сломался и нужен новый. За первый месяц ушло сто двадцать тысяч рублей.
— Паш, смотри, — Света показала ему таблицу однажды вечером. — За месяц сто двадцать тысяч только на материалы. Это первый этаж. По моей смете весь первый этаж с работой должен был выйти в сто семьдесят.
— Ну материалы подорожали.
— На двадцать процентов они не подорожали. Максимум на восемь. Паш, я этим профессионально занималась, я вижу, что цены не те.
Он взял телефон и позвонил отцу.
— Пап, Света говорит, материалы идут дороже, чем она рассчитывала.
— Паша, — голос Николая Петровича стал чуть холоднее, — я беру нормальное, качественное. Хочешь сэкономить, будет плохой результат. Говорил же, что не стоит в это дело мешаться лишний раз.
Паша покосился на жену. Света смотрела в окно с видом человека, который всё понял, но пока не решил, что с этим делать.
— Ладно, пап. Просто мы хотели бы приехать посмотреть.
— Сказал же, не мешайте. Сделаю первый этаж и будете смотреть. Осталось недели три.
Три недели прошло. Потом ещё три. Николай Петрович всякий раз объяснял задержку по-разному: то материалы не пришли, то сырость, то нужно было выждать, пока просохнет штукатурка.
За это время на материалы ушло ещё восемьдесят тысяч.
Двести тысяч рублей. За материалы. Только на один этаж.
Света перестала спорить с Пашей. Она начала собирать информацию.
—
Звонок случился в обычный вторник. Паша был на работе, Света укладывала волосы перед выходом. Набрала номер свёкра, просто хотела уточнить, пришли ли чеки за последнюю закупку.
Трубку взяла женщина.
Голос был спокойный, немного сонный, с лёгкой хрипотцой, какая бывает у людей, которые только что проснулись.
— Алло?
Света остановила расчёску на полпути.
— Добрый день. Мне Николая Петровича.
— Он в душе, — сказал голос просто, как говорят о своём, о домашнем.
— А вы… кто?
Маленькая пауза.
— Валя. А вы кто?
— Невестка, — сказала Света.
— А, хорошо. Скажу, что звонили.
Гудки.
Света посмотрела на своё отражение в зеркале долгую секунду. Потом набрала снова. На этот раз взял Николай Петрович.
— Света, привет. Слышал, звонила?
— Да, звонила. Николай Петрович, кто такая Валя?
Пауза была ровно три секунды.
— Соседка зашла. Попросил присмотреть за телефоном, пока купался.
— Понятно.
Она не стала продолжать. Записала в свою таблицу коротко: «Вторник. Женщина на телефоне. Назвалась Валей. Сказала «он в душе» — как о своём».
В тот вечер Света позвонила подруге, которая работала риелтором.
— Лен, вопрос. Если человек живёт в нашем доме больше двух месяцев без договора, какие у него права?
— Никаких, — ответила Лена. — Это ваша собственность. Ты что, кого-то пустила без договора?
— Нет, не квартирантов. Свёкра на ремонт.
Длинная пауза.
— Света, он там зарегистрирован?
— Нет. Мы точно не регистрировали.
— Ну тогда всё чисто юридически. Но ты за другое беспокоишься, да?
— Да, — призналась Света. — За другое.
Она долго сидела потом с чашкой чая, смотрела в телефон. Николай Петрович за три с половиной месяца получил от них двести восемьдесят тысяч рублей на материалы. Показал только один угол одного помещения на фотографиях. Сменил, судя по всему, замки. Привёл в дом женщину, о существовании которой семья не знала.
Когда Паша вернулся с работы, Света не стала рассказывать ему про Валю сразу. Спросила только:
— Паш, у твоего отца есть женщина? Он с кем-то живёт?
Паша удивился.
— Не знаю. Он не говорил. А что?
— Ничего. Просто интересно.
Паша смотрел на неё с лёгким подозрением.
— Света, что случилось?
— Пока ничего. Паш, давай в эти выходные поедем в дом. Просто посмотреть. Без звонка заранее.
— Почему без звонка?
— Хочу увидеть, как идёт ремонт, не когда нас ждут, а как есть. Это нормальное желание, правда же?
Паша помолчал. Потом согласился. Уже в ту ночь, лёжа рядом со спящей женой, он, наверное, думал о том, что не знает об отце чего-то важного. Но не спросил. Так бывает, когда человек боится ответа.
—
Они выехали в субботу рано, до восьми. Паша вёл молча. Света держала в руках распечатанную таблицу расходов.
Посёлок Сосновый встретил их тишиной и запахом прогретых сосен. Дом стоял в конце улицы, за молодой берёзой. Издалека он выглядел хорошо. Даже лучше, чем когда они покупали. Кто-то посадил у крыльца цветы, яркие, оранжевые, в аккуратных горшках. Паша притормозил.
— Папа, что ли, цветы посадил? — он чуть улыбнулся.
Света смотрела на горшки. Что-то в них было не то. Сорт, форма горшков, их количество, расстановка. Это не мужская рука.
Они вышли из машины. Подошли к двери. Паша достал ключ, вставил в замок.
Ключ не повернулся.
Он попробовал ещё раз, осторожнее. Потом сильнее.
Замок был другой.
Не тот, который стоял, когда они принимали дом у старого хозяина. Этот был новый, со свежими царапинами вокруг замочной скважины.
Паша стоял с ключом в руке и смотрел на замок. Света смотрела на Пашу.
— Он поменял замки, — сказала она тихо. Не вопрос.
Паша нажал вызов. Звонок отцу. Длинные гудки. Тишина.
— Не берёт. — Он позвонил ещё раз.
Тишина.
Они обошли дом. Окна на первом этаже были закрыты, но через стекло было видно: внутри что-то изменилось. Новые шторы на кухонном окне, незнакомые, в мелкую клетку. Света прислонила лицо к стеклу. На кухонном столе стояла ваза с искусственными цветами. Такой вазы у них не было.
— Паша, я войду. Там ещё наш ключ должен подходить к кладовке. Хозяин говорил, что замок там отдельный, старый.
Замок у кладовки действительно не поменяли. Ключ вошёл и повернулся. Они прошли через кладовку, через маленький коридорчик и оказались в доме.
В доме, который был оформлен на Светлану Северину как основного заёмщика по ипотеке.
В доме, который пах чужим.
Не плохим, не дурным, но чужим. Незнакомые духи, лёгкие, цветочные. Чужой порядок на полке в прихожей, аккуратно стоявшие тапочки, маленького размера, явно женские, с помпончиками. На вешалке висел халат, розовый, плюшевый.
Паша замер у вешалки и долго смотрел на этот халат.
Ремонт на первом этаже был сделан. Это нельзя было не признать. Стены побелены, пол положен, плитка в прихожей уложена ровно. Но жили здесь. Не просто работали и ночевали, а именно жили. Обжились.
На кухне в сушке стояли тарелки на двоих. В холодильнике, который Света открыла, было всё: творог, молоко, зелень, пара котлет на тарелочке под плёнкой, огурцы. Чья-то еда, чья-то жизнь.
На подоконнике стояла герань, густая, разросшаяся, явно принесённая сюда давно и укоренившаяся прочно.
— Паша, — начала Света.
Скрипнула лестница на второй этаж.
Они оба повернулись.
Сначала появились ноги в тёмных брюках. Потом Николай Петрович Северин, пятидесяти восьми лет, плотный, с аккуратно причёсанными седыми волосами, в белой рубашке. И рядом с ним, чуть позади, придерживаясь за перила, женщина лет пятидесяти пяти. Невысокая, полноватая, в домашнем платье, с волосами, собранными в пучок. Лицо у неё было нестрашное и даже симпатичное, только растерянное. Она явно не ожидала гостей.
Николай Петрович, в отличие от неё, ожидал. Или сделал вид, что не удивился. Остановился на последней ступени и посмотрел на сына и невестку без смущения.
— Приехали, — сказал он.
—
Несколько секунд все молчали. Потом Паша заговорил, и голос у него был тихий, не злой, но очень усталый:
— Пап, что происходит? Почему ключи не подходят?
— Замки поменял. Старые были ненадёжные.
— Ты поменял замки в нашем доме и не сказал нам?
— В нашем? — Николай Петрович чуть приподнял бровь. Именно чуть, ровно столько, чтобы это было заметно. — Паша, я тут три с половиной месяца живу и работаю. Я вложил в этот дом свой труд и своё время. Это не просто так считается.
Женщина позади него неловко сделала шаг назад, будто хотела слиться с лестницей.
— Познакомь нас, — сказала Света спокойно.
Николай Петрович глянул на неё.
— Это Валентина. Мой человек.
— Валентина, — Света посмотрела на женщину прямо, без злости. — Мы с вами разговаривали по телефону.
— Да, — тихо сказала та. — Я помню.
— Пап, — Паша сделал усилие и перешёл к главному: — Объясни мне. Мы приехали в наш дом, наш ключ не подходит к нашей двери. Как это называется?
Николай Петрович прошёл в гостиную, спокойно, хозяйской походкой. Сел на диван. Это был их диван, который они купили ещё до покупки дома и привезли заранее. Старый хозяин разрешил занести мебель, пока шло оформление.
— Называется это справедливостью, Паша. Сядьте, поговорим по-человечески.
Паша остался стоять. Света тоже.
— Я тут работал с апреля. Жил здесь, потратил здоровье. Считайте сами: три с половиной месяца, это примерно сто десять дней. Работа прораба в день стоит три тысячи, это минимум. Считаем: триста тридцать тысяч. Плюс я вам организовал закупку материалов, сэкономил на этом, по сравнению с тем, что взяли бы наёмники. Плюс я жил тут как управляющий объектом, это тоже труд. Итого, по-честному, я вам должен предъявить к зачёту где-то четыреста пятьдесят тысяч рублей.
Пауза. Он смотрел на них без улыбки, но и без агрессии, так, будто излагал обычную бухгалтерию.
— Дом куплен за два миллиона восемьсот. Значит, моя доля в нём, по справедливости, уже есть. Я предлагаю оформить на меня долю. Четверть дома. За работу.
Валентина за его спиной смотрела в пол.
Паша молчал, и молчание это было такого рода, когда человек не может найти слов не от потрясения, а от того, что все слова кажутся недостаточными.
Света положила на стол свою распечатанную таблицу.
— Николай Петрович, — сказала она, и голос у неё был ровный, как линейка. — Я вас услышала. Теперь вы меня послушайте.
— Ну, говори.
— Вы получили от нас на руки двести восемьдесят тысяч рублей на материалы. Я проверяла каждый чек. Наценка на каждую позицию составляла от пятнадцати до тридцати процентов. Это значит, что из двухсот восьмидесяти тысяч реальная стоимость материалов — около двухсот двадцати. Шестьдесят тысяч разницы осели у вас.
Николай Петрович не изменился в лице.
— Это за труд по закупке. За то, что ездил, выбирал.
— Закупку никто не просил оплачивать отдельно, — она говорила спокойно, без повышения голоса. — Далее. Объём выполненных работ. Я сейчас прошла по первому этажу. Стены, пол, плитка. Я знаю расценки. Стены, сто двадцать квадратных метров, штукатурка и покраска, это максимум шестьдесят тысяч по рынку. Пол, ламинат, сорок квадратов, это двадцать тысяч работы. Плитка в прихожей и санузле, ещё тридцать. Итого работа стоит сто десять тысяч рублей. Это если мастер с именем, с гарантией. Вы работали одни, без бригады, без гарантии. Реальная стоимость ваших работ, по рынку, это восемьдесят тысяч максимум.
— Ты откуда знаешь, один я или нет?
— Николай Петрович, я сметчик по профессии. Я смотрю на объём и считаю время. Один человек не мог сделать то, что здесь сделано, за три с половиной месяца. Значит, либо вы нанимали людей, и тогда вы за их работу получали деньги с нас, либо работали сами, но тогда темп соответствует одному работнику и срокам. В любом случае это ваша история, а не наша проблема.
Николай Петрович переменился. Немного, но переменился. Стал чуть жёстче.
— Паша, — сказал он, обращаясь к сыну, как будто Светы в комнате не было. — Это твой дом или её?
Паша поднял голову. И вот тут Света замерла, потому что это был тот самый момент, когда можно пойти в разные стороны и уже не сойтись.
Паша посмотрел на отца. Потом на жену. Потом снова на отца.
— Наш, — сказал он. — Это наш дом, пап. Общий. И Света говорит то, что я тоже думаю, просто она лучше считает.
Николай Петрович помолчал.
— Значит, так, — сказал он наконец. — Я сегодня никуда не уезжаю. Подумайте. Потом поговорим.
— Нет, — сказала Света. — Мы поговорим сейчас. Но сначала я хочу выпить чаю с Валентиной, если она не против.
Все посмотрели на неё.
Валентина подняла голову. На лице у неё было что-то похожее на удивление пополам с облегчением.
— Я не против, — сказала она тихо.
—
Они сидели вдвоём за кухонным столом. Паша остался с отцом в гостиной, и оттуда иногда доносились голоса, негромкие, но напряжённые. Валентина налила чай из чайника, который тоже был незнакомый, явно её.
— Вы давно вместе с Николаем Петровичем? — спросила Света.
— С февраля. — Валентина обхватила кружку ладонями. — Познакомились на рынке, смешно звучит. Он помог мне сумку донести. Ну и как-то пошло.
— Он вам говорил, что за дом?
Женщина посмотрела на неё.
— Говорил. Сказал, что живёт в доме сына, делает ремонт. Сказал, что сын ему доверил. — Пауза. — Он по-другому говорил.
— Как по-другому?
Валентина поставила кружку.
— Он говорил, что дом они покупали вместе. Что он вложил в него деньги. Что у него тут своя доля, просто пока не оформлена.
Света медленно кивнула.
— Понятно. Валентина, можно я вам кое-что покажу?
Она достала телефон и открыла фотографию документа. Это была страница из ипотечного договора, с именами, суммой, датами. Основной заёмщик — Северина Светлана Юрьевна. Созаёмщик — Северин Павел Николаевич. Сумма кредита — один миллион девятьсот тысяч рублей. Дата начала — сентябрь прошлого года.
— Мы взяли ипотеку сами. Николай Петрович не вкладывал ни рубля в покупку. Дом полностью наш с мужем, в залоге у банка. Каждый месяц мы платим двадцать три тысячи рублей. До погашения ещё двадцать лет.
Валентина смотрела на экран. Читала. Потом подняла глаза.
— Он сказал, что тут его деньги.
— Нет, — сказала Света мягко. — Его денег здесь нет. Есть наши деньги, которые мы ему давали на материалы. Это всё.
Молчание. Валентина смотрела в стол, и было видно, что она не злится и не оправдывается. Она просто думает. По-настоящему думает, собирает картину заново.
— Он говорил, что у него с сыном давние договорённости, — сказала она наконец. — Что это в семье всё обговорено.
— Валентина, мы приехали сегодня потому, что наши ключи не подошли к нашей двери.
Женщина закрыла глаза на секунду.
— Он сменил замки две недели назад. Сказал, что старые были ненадёжные.
— Он вас спросил, прежде чем менять?
— Нет. Просто сменил и дал мне ключ.
Пауза была долгой. За стеной в гостиной Паша говорил что-то отцу ровным, усталым голосом.
— Вы переехали сюда давно? — спросила Света.
— В мае. — Валентина снова взяла кружку. — Он сказал, что здесь скоро всё будет готово и мы заживём как люди. Я устала от своей комнаты в общежитии, честно. Мне шестьдесят лет, а я в общежитии. Вот и поверила.
— Понятно, — сказала Света. Без осуждения. Просто понятно.
— Он говорил, что вы с мужем молодые, вам главное, чтоб ремонт был, а жить вы будете в городе. — Валентина помолчала. — Говорил, что договорился с сыном.
— Он не договаривался. Ни о чём таком.
Валентина поставила кружку. Встала. Подошла к окну, посмотрела на огород, который, судя по грядкам, она сама и разбила.
— Я два месяца тут грядки копала, — сказала она не то Свете, не то себе. — Думала, осенью картошку уберём.
Света промолчала.
— Он врал мне, — сказала Валентина. Не как вопрос, и не как обвинение. Просто констатация, как бывает, когда человек произносит вслух то, что уже понял, но не хотел признавать.
— Я не знаю, что он думал и думал ли, — честно ответила Света. — Но документы говорят то, что говорят.
— Мне надо уйти, — сказала Валентина. Без истерики, без слёз, просто тихо и ясно. — Я соберу вещи.
— Не торопитесь. Выпейте чай.
— Нет. — Она покачала головой. — Лучше сейчас.
И вышла из кухни.
—
В гостиной голоса стихли. Когда Света вошла, Паша стоял у окна, а Николай Петрович сидел на том же диване с видом человека, который ещё не принял поражения, но уже чувствует его приближение.
Сверху слышались шаги, Валентина собирала вещи.
— Ну что, поговорили? — сказал Николай Петрович.
— Поговорили, — ответила Света. — Николай Петрович, вы человек умный, поэтому скажу прямо. Вы получили от нас двести восемьдесят тысяч рублей. Часть из них потрачена на материалы, это видно. Работа сделана, первый этаж в приличном состоянии. Это засчитывается. Но вы самовольно поменяли замки в нашем доме, привели стороннего человека жить без нашего ведома и попытались предъявить нам счёт почти в полмиллиона за работу, которую никто не заказывал официально. Ни договора, ни расписки, ни оговорённых условий не было.
— Слово дороже бумаги, — сказал Николай Петрович.
— Нет, — сказала она. — Не дороже. Особенно в вопросах недвижимости, которая находится в залоге у банка. Вы понимаете, что банк является совладельцем этого дома до момента погашения ипотеки? Любые изменения в составе собственников без согласования с банком это нарушение договора. Если вы захотите судиться, это первое, что скажет любой юрист.
Пауза.
— Паша, — произнёс Николай Петрович. Голос стал другим, мягким, отцовским. — Паша, ну ты же понимаешь, что я для вас старался. Три с половиной месяца.
Паша повернулся от окна.
— Пап, я понимаю, что ты работал. Правда. И я ценю. Но ты поменял замки в нашем доме. Ты не сказал нам про Валентину. Ты взял деньги с наценкой и не сказал. И ты сейчас говоришь мне, что хочешь долю в нашем доме за это. — Он помолчал. — Это не про ремонт разговор, пап. Это про другое.
Наверху хлопнула дверь. Потом по лестнице спустилась Валентина. Она несла две сумки, средних, набитых. На Николая Петровича не смотрела.
— Коля, — сказала она коротко. — Я ухожу. Машину вызову от калитки.
— Валя, подожди, — он встал.
— Не надо, — она произнесла это очень спокойно, так спокойно, что стало ясно: решение принято и твёрдое. — Со мной поговорили честно. Я сделала выводы.
Она вышла через прихожую, мимо своих тапочек, которые оставила на полке. Дверь закрылась без хлопка.
Николай Петрович смотрел на закрытую дверь. Потом сел обратно на диван.
Молчание тянулось долго. Потом он сказал, и теперь голос у него был другой, в нём не было ни уверенности, ни напора:
— Я думал, что так лучше будет. Для всех.
— Для кого лучше? — спросил Паша.
— Ну, для меня тоже. Что скрывать. Устал один жить.
Это было настоящее. Первое настоящее за весь разговор. Света это почувствовала.
— Николай Петрович, — сказала она. — Вы сегодня освободите дом. Ключи оставьте на столе. Мы не будем подавать заявление, потому что это лишнее. Но отношения, которые были, кончились сегодня. Это Паша вам скажет сам.
Паша подошёл к отцу и сел рядом, не на диван, на стул напротив.
— Пап, я тебя люблю. Ты мой отец. Но то, что ты сделал, я не могу просто закрыть. Не сейчас. Может, через время, не знаю. Пока нам нужно, чтоб ты уехал и не звонил.
Николай Петрович смотрел на сына. В его лице что-то менялось, медленно, как бывает, когда человек начинает понимать, что потерял что-то гораздо важнее того, что рассчитывал получить.
— Долго не звонить? — спросил он.
— Не знаю, — сказал Паша.
—
Ключи нашли на столе, когда Николай Петрович уехал. Он оставил два, от нового замка. Записки не было.
Света провела в доме ещё три часа в тот день. Ходила по комнатам с блокнотом, записывала, что сделано, что нет, что переделать. На первом этаже в ванной плитка «Верамика» легла ровно, не придерёшься. Пол в гостиной тоже хорошо. Потолок в кухне подкачал, кое-где полосы видны, но это поправимо.
Работу решили заканчивать сами, нанять небольшую бригаду на второй этаж и двор. Света нашла мастеров через ту же знакомую, что и раньше. Договор, смета, сроки, всё официально.
В дом въехали в октябре. Не торжественно, просто перевезли вещи за два дня, расставили мебель, подключили холодильник.
Герань Валентины осталась на подоконнике. Света её не выбросила. Полила, переставила поближе к свету. Непонятно почему. Может, жалко было. Может, просто нравился цвет.
В первый вечер они сидели на кухне, пили чай. За окном темнело. Дом потрескивал, как все старые дома осенью, привыкая к новым хозяевам.
— Как ты? — спросила Света.
— Нормально, — ответил Паша. Помолчал. — Он звонил сегодня.
— Что сказал?
— Ничего. Я не взял.
Она кивнула. Не стала комментировать. Налила ему ещё чаю.
— Свет, — сказал он через минуту, — ты тогда права была. С самого начала.
— Я знаю, — сказала она. — Но это ничего не меняет.
— В смысле?
— В смысле, что я рада, что ты сам это увидел. Не потому что я сказала.
Паша посмотрел на неё. Потом усмехнулся, не весело, но и не грустно. Так, как улыбаются, когда чего-то жалеют и одновременно понимают, что жалеть уже незачем.
— Ты у меня умная, — сказал он.
— Я у тебя сметчик, — поправила она. — Это разные вещи.
За окном в темноте стояли сосны. Дом скрипнул раз и затих. Где-то на улице прошёл сосед с собакой, мелькнул фонарик.
Чай остывал в кружках. Никто не торопился его допивать.
