— Пятнадцать тысяч, Артём. Минимум пятнадцать, а лучше двадцать.
Ты же понимаешь, на одну пенсию сейчас только за квартиру заплатить и хлеба купить, — Тамара Степановна аккуратно пристроила пустую чашку на блюдце и сложила руки на животе.
Артём крякнул и почесал затылок, а Марина, стоявшая у плиты, замерла с половником в руке.
— Мам, ну двадцать — это прилично так, — осторожно начал Артём. — У нас Костя на карате ходит, у Леночки репетитор по английскому…
— А у меня зубы гнилые, — отрезала Тамара Степановна. — И давление.
Ты видел, сколько сейчас стоят таблетки? А если обувь развалится?
Мне в тапках по снегу ходить?
Я тебя, между прочим, одна с двенадцати лет тянула. Не доедала, всё тебе лучшее отдавала.
Теперь мой черед на твою заботу рассчитывать!
Вы ж ведь меня даже не навещаете, последний раз полгода назад заходили!
Марина шлепнула половник в кастрюлю.
— Тамара Степановна, а как же мои родители? — спросила она. — Они в области живут, пенсия у них в полтора раза меньше вашей. И ничего, не просят. Картошку сажают, овощи консервируют…
— Твои родители — это твои родители, — свекровь даже не повернула головы в её сторону. — У них хозяйство, огород. А я в бетонной коробке живу.
И я не прошу, Марина. Я ставлю сына в известность. Перед фактом, если хочешь. Помогать мне — ваш долг!
— Мы за свою квартиру только год назад ипотеку закрыли. У нас в планах дачу до ума довести и детям на жильё начать откладывать, — взвилась Марина. — Двадцать тысяч сейчас для нас неподъемная сумма!
— Вот и поговорили, — вздохнула Тамара Степановна, тяжело поднимаясь со стула. — А мать пусть доживает как придётся.
Ветровки за три рубля на рынке покупать буду, раз сыну жалко на мать денег.
Она проковыляла в прихожую, шаркая тапками. Артём бросился за ней, что-то невнятно бормоча про «обсудим» и «не обижайся».
Когда за матерью закрылась дверь, Артём вернулся на кухню и сел за стол, обхватив голову руками.
— Марин, ну правда. Она одна, с кучей болячек… Вес у нее лишний, ходить ей тяжело. Как она на четырнадцать тысяч выживет?
— Так же, как тысячи других, — отрезала Марина. — Она не инвалид. Ей шестьдесят два года. Хобби нет, интересов нет, только сплетни с соседками на лавке собирает.
Ты вспомни, как мы у неё жили первые полтора года после свадьбы. Каждую копейку считала, в холодильник заглядывала, попрекала за каждый кусок хлеба!
Мы уезжали со скан.далом, год не разговаривали. Забыл?
— Это было давно, — глухо отозвался муж.
— А помощь её ты помнишь? Три раза за десять лет детей из сада забрала. Собаку нашу берет раз в год на две недели, и то потом выслушиваем месяц, как пёс ей все ковры испортил.
Артём, я не против помогать, если и правда нужда в этом есть. Но делать её содержание обязательной статьей расходов я не собираюсь.
— Она меня одна растила…
— И что? Ты в лагерях всё лето проводил, в школе на продленке до вечера сидел. Учился на бюджете.
Она работала — все как у всех, обычная жизнь.
В чём героизм? В том, что не бросила? Так за это медали не дают!
Артём глянул на жену:
— Я не могу ей отказать. Она завтра же всем подругам растрезвонит, какой я неблагодарный.
— Вот оно что, — Марина усмехнулась. — Репутация важнее благополучия семьи?
— Да при чём тут это! Просто… Это же мама, Марин.
Давай урежем расходы, а?
На даче в этом году забор не будем ставить. Или в Турцию не поедем, в Подмосковье снимем что-нибудь на пару-тройку дней.
А остальной отпуск тут проведем…
Марина разозлилась:
— Никаких «урежем». Дети не должны лишаться моря из-за того, что твоей маме хочется покупать дорогие продукты и каждые три месяца лечить зубы в частной клинике.
Хочешь помогать — ищи подработку. Ночные смены, фриланс — что угодно. Сделай так, чтобы отсутствия этих пятнадцати тысяч было незаметно!
Муж ничего не ответил, и Марина посчитала, что разговор окончен.
Следующая неделя прошла в молчании — муж с Мариной перестал разговаривать. Совсем.
Артём возвращался поздно и сразу ложился на диван в гостиной — дома он даже не ужинал.
Марина сама занималась детьми.
Костя, тринадцатилетний подросток, косился на отца, но вопросов не задавал.
Девятилетняя Лена пыталась как-то сблизить родителей, но на эти попытки никто внимания не обращал.
Желание наедине поговорить со свекровью возникло как-то спонтанно — Марина собралась и поехала к матери мужа.
О своем визите решила не предупреждать, чтобы уж точно застать «дорогую маменьку» дома.
— А, это ты, — свекровь открыла дверь и тут же поджала губы. — Не совестно тебе, а?
Артемка сказал, что теперь по субботам подрабатывать будет. Из-за твоей жадности сын на износ пашет!
Марина молча протиснулась в прихожую, потом прошла на кухню, не дожидаясь приглашения.
Там плюхнулась на стул и в лоб у свекрови спросила:
— Я пришла спросить, почему вы решили, что наши дети должны платить за ваш комфорт?
— А причем тут дети? — удивилась свекровь. — Артём — мой сын, и он будет мне помогать. Я даже у тебя ничего не прошу!
— Артём — отец двоих детей. Каждая копейка, которую он отдает вам сверх необходимого, отбирается у Кости и Лены.
Вы за десять лет хоть раз внукам что-то стоящее купили?
Хоть раз предложили на дачу с ними поехать, чтобы мы с мужем выдохнули?
Нет.
Вы звоните только когда вам что-то нужно.
— Ты мне тут морали не читай! — голос Тамары Степановны окреп. — Я заслужила спокойную старость!
Я всю жизнь на заводе в отделе кадров просидела, людей слушала, бумажки перекладывала. Здоровье там оставила!
— Все где-то оставляют здоровье, — холодно заметила Марина. — Моя мама сорок лет в школе проработала, у неё спина не разгибается, но она нам сумки с овощами передает и денег брать не хочет. Потому что она мать. А вы — потребитель.
— Вон отсюда! — свекровь ткнула пальцем в сторону двери. — Ст…ва! Настроила сына против матери!
Марина встала.
— Артём не против вас. Он как раз сейчас спину гнет на второй работе, чтобы вам на лекарства хватило. Только я вот что подумала…
Она подошла к тумбочке в прихожей, где лежал квиток на оплату коммунальных услуг.
— Пять тысяч за квартиру? У вас же льгота как у ветерана труда. Должно быть меньше.
— Не твоё дело! — Тамара Степановна попыталась выхватить бумажку.
Марина успела заметить фамилию в графе «плательщик». Там значилась не только Тамара Степановна.
— А кто такой Петров Илья Игоревич? — Марина прищурилась. — И почему он прописан в вашей квартире?
Свекровь побледнела.
— Это… это дальний родственник. Ему прописка нужна была для работы. Он мне за это помогает иногда.
— Иногда? — Марина почувствовала, как внутри закипает настоящий гн.ев. — Илья Игоревич — это, кажется, сын вашей лучшей подруги Веры? Тот самый, который в банке работает?
И сколько он вам платит за аренду комнаты и прописку?
— Копейки он платит! — взвизгнула свекровь. — На лекарства едва хватает!
Марина молча вышла из квартиры. В голове всё встало на свои места.
Свекровь не просто жила на пенсию. Она сдавала комнату сыну подруги, получала деньги за прописку и при этом выжимала из собственного сына последние соки, заставляя его брать подработки.
***
Когда Марина вернулась домой, муж спал на диване — он даже не разделся. Она аккуратно потрясла его за плечо.
— Вставай, помощник. Поедем к твоей маме.
— Опять? — Артем мгновенно проснулся. — Зачем?! Марин, я не хочу больше ругаться.
— Да не надо ругаться. Мы мирно побеседуем.
Поехали ближе к вечеру, чтобы уж точно наверняка.
Марина не прогадала — «жилец» оказался дома.
Молодой мужчина в костюме как раз выходил из своей комнаты с ноутбуком, когда они вошли.
— Добрый вечер, — Марина преградила ему путь. — Вы Илья?
— Да, — удивился тот. — А вы кто?
Марина его вопрос пропустила мимо ушей.
— Расскажите, пожалуйста, сколько вы платите Тамаре Степановне ежемесячно?
Свекровь обиженно сопела, но молчала — понимала, что выкрутиться уже не получится.
Илья глянул на хозяйку и сказал:
— Ну, двадцать пять тысяч за комнату. Плюс коммуналка. А что случилось? Тамара Степановна сказала, что сын в курсе и не против…
Артём медленно повернулся к матери.
— Пятнадцать тысяч, мам? — тихо спросил он. — Итого у тебя сорок вместе с пенсией.
И ты требовала с нас ещё двадцать? Зная, что я по ночам теперь на складе коробки таскаю?
— Сынок, ну я же на чёрный день… — залепетала она, прижимая руки к груди. — Вдруг операция? Вдруг что? Деньги лишними не бывают…
— Лишними не бывают, — Артём кивнул. — Только эти «лишние» деньги мы отнимаем у твоих внуков.
Он перевел взгляд на жильца.
— Завтра до двенадцати часов вы должны съехать. Прописку я аннулирую в понедельник. Я — сособственник, половина этой квартиры мне принадлежит.
— Как это съехать? — вскрикнула свекровь. — Куда он пойдет? Он мне как родной!
— Вот пусть этот «родной» тебе зубы и оплачивает, — разозлился Артём и взял жену за руку. — Пойдём, Марин.
— А как же я? — Тамара Степановна выбежала в прихожую. — На четырнадцать тысяч как я выживу?! Вы меня бросаете?
Артём! Я тебя одна растила!
Артём остановился у двери.
— Ты не одна меня растила, мам. Тебе помогало государство, школа и твои родители, которые тогда ещё были живы.
А теперь тебе поможет твоя пенсия. Пятнадцать тысяч мы тебе давать не будем.
Но на лекарства, те, что по рецепту, я буду перечислять три тысячи.
Строго после того, как ты покажешь чеки из аптеки!
— Это наглеж! — заорала мать и свекровь. — Я на вас в суд подам! На алименты!
— Подавайте, — спокойно ответила Марина. — Суд как раз учтет ваш дополнительный доход от сдачи жилья, который вы, конечно же, не декларировали.
И назначит выплату в размере прожиточного минимума, который у вас и так есть!
***
Тамара Степановна осталась в своей двухкомнатной квартире одна — жилец съехал на следующее утро, не желая ввязываться в семейные разборки.
Подруги на лавочке быстро узнали о её конфузе и вместо сочувствия начали шептаться за спиной — мол, надо же, какая алчная оказалась, родного сына обд.ир..ала.
Больше она не звонила с требованиями. Только раз в месяц Артём молча перечислял ей небольшую сумму, которой едва хватало на лекарства первой необходимости.
Марине совсем не было стыдно, и тот факт, что муж не общается с матерью, ее полностью устраивал.
А нечего в семью чужую со своим уставом лезть! Почему она должна обделять детей в угоду нелюбимой свекрови?
