Куликовы в городе слыли безупречной семьёй. Успешные, воспитанные, приветливые. Муж и жена, Егор и Татьяна, выглядели так, будто их жизнь придумали для обложки глянца. Несколько лет они жили исключительно для себя, успели выстроить двухэтажный дом, купить дорогую машину, устроить быт так, чтобы им завидовали молча и долго.
Потом появились дети. Близнецы Дима и Тима, кудрявые, с пухлыми щёками, словно ангелочки с полотен эпохи Ренессанса. Когда семья выбиралась в аквапарк или в зоопарк, прохожие и посетители невольно замедлялись, забывали о своих делах и провожали глазами эту эффектную четвёрку. Егор с удовольствием называл их великолепной четвёркой. Кто-то искренне восхищался, кто-то, не скрываясь, завидовал.
Егор любил строить планы. Он уверенно говорил, что мальчиков нужно отдать в школу с углублённым изучением языков либо математики и физики. Ему нравилось думать наперёд.
— Мама уверена, что такая база приведёт их в IT, говорил он. — Я же не просто так в этой сфере работаю. Пусть и дети попробуют себя, когда подрастут.
В Егоре всё казалось правильным, кроме одной особенности. Он слишком зависел от чужого мнения, особенно от советов матери. Лидия Егоровна жила отдельно, но присутствовала в их семейной жизни так, будто имела на это безусловное право. Она вмешивалась активно, охотно, настойчиво.
Татьяна официально нигде не служила. У неё было другое: она писала стихи и сказки, сочиняла короткие рекламные тексты, брала мелкие заказы на биржах. Она оформила самозанятость и подрабатывала своим любимым делом. Доход выходил скромный, но это были её собственные деньги и её собственная ответственность.
Лидия Егоровна считала иначе. Если женщина не уходит утром и не возвращается вечером, значит, по её мнению, она бездельничает и живёт за счёт мужа. Приходя в их сияющий чистотой дом, свекровь неизменно находила момент, чтобы мягко, а иногда и колко намекнуть: неплохо бы невестке устроиться хотя бы менеджером в офис.
Особенно старательно она делала это при Егоре, чтобы посеять в нём раздражение, сомнение, недовольство. Татьяна поначалу отшучивалась и переводила разговор в сторону, но однажды её терпение надломилось.
— Лидия Егоровна, спокойно сказала Татьяна. — Если вы называете это сидением дома, то давайте считать вместе. Я веду хозяйство, готовлю, стираю, глажу, убираю. Я занимаюсь не только домом, но и участком. Вам нравится гулять по чистым дорожкам и смотреть на ухоженные клумбы и кусты. Это тоже моя работа. Во многих семьях за это платят садовникам, помощницам по дому и поварам. Если посчитать, сколько мы экономим на таких расходах, станет ясно, на чьей шее я точно не сижу.
Лидия Егоровна задохнулась от возмущения.
— Как ты разговариваешь со мной. Ты совсем распустилась. Пожилым людям так не отвечают.
— Я не грублю, ответила Татьяна ровно. — Я называю факты.
Свекровь не собиралась останавливаться.
— Вот оно как. Всю жизнь изображала ласковую, улыбалась, гостей звала. А внутри, оказывается, совсем другое. Я сразу чувствовала, что в тихих людях бывает скрытая жёсткость.
— Мама, прекратите, устало сказала Татьяна и вышла из комнаты.
— Ты видишь, ты слышишь, крикнула Лидия Егоровна сыну. — Наконец-то наружу вылезло то, что она скрывала. Нутро показала.
Егор не ожидал, что его мягкая, деликатная жена внезапно даст отпор. Он растерялся. Татьяну он любил, но без матери не умел принять ни одного серьёзного решения. Он ослушался Лидию Егоровну лишь однажды, когда вопреки её воле женился. Причину неприязни матери к молодой жене он даже не пытался понять. Скорее всего, любая женщина, занявшая в его жизни место важнее материнского, оказалась бы для Лидии Егоровны соперницей.
Она мечтала о полном подчинении невестки, но Татьяна была слишком самостоятельной. И прижать её к ногтю не удавалось.
За годы брака Татьяна ни разу не подняла на свекровь голос. Ни разу не устроила скандала. Она обходила острые углы, гасила конфликт ещё до того, как он разгорался. И именно это бесило Лидию Егоровну сильнее всего. Она искала поводы, придиралась, ворчала, предъявляла претензии. Даже к внукам свекровь относилась прохладно, иногда с раздражением. В её извращённой логике рождение близнецов будто бы было признаком неправильности их матери. Татьяна терпела и это.
Так продолжалось до дня, когда терпение всё-таки треснуло.
После того как Татьяна ушла в спальню, Лидия Егоровна тут же навалилась на сына.
— Я же предупреждала. Не надо было связываться с этой бедняжкой без поддержки, без рода. Столько вокруг было достойных девушек.
— Мама, нехотя возразил Егор. — Татьяна из нормальной семьи, почти как наша. Просто её родители рано ушли из жизни. Зачем ты так говоришь.
— Я знаю таких. Они всегда умеют выглядеть порядочными, язвительно бросила мать и переключилась на умерших родителей Татьяны.
Егор не выдержал, поднялся, хотел уйти, но мать разгорячилась ещё больше.
— Конечно, уходи. Оставь меня одну. Вот так сыновья и поступают. Ты мать не слышишь, зато жене во всём подчиняешься. Совсем под её влиянием.
Егор включил телевизор, будто надеялся, что шум остановит поток упрёков.
— Мама, тебе надо отвлечься, сказал он. — Посиди. А я поговорю с Таней, чтобы она так не отвечала.
— Вот и правильно. Пусть не воображает.
Егор пошёл в спальню, но Татьяны там не было. Он вышел на балкон и увидел её в саду. Она поливала цветы, как будто этот спокойный ритуал удерживал её от слёз.
— Таня, не сердись на маму, произнёс он, опускаясь рядом. — Ты же знаешь, пожилые люди иногда не понимают, что говорят.
Татьяна посмотрела на него устало, но без злости.
— Егор, ты правда думаешь, что дело в возрасте. Она была такой с первого дня. Я многое тебе не рассказывала, а ещё больше молча выдерживала, чтобы у нас не было ссор. Я терпеть не могу скандалы.
Она улыбнулась через силу.
— Подай, пожалуйста, леечку.
Егор протянул лейку, и именно в эту секунду в голове вспыхнула фраза матери о том, что он слишком подчиняется жене. Слова ударили неприятно, как пощёчина. Он вдруг начал цепляться за детали, которые раньше казались естественными: Татьяна подбирала ему одежду, решала, что нужно детям, предлагала маршруты поездок, помнила, кого пригласить, что подарить родителям. Егор всегда был этому рад, потому что так удобнее: когда за тебя подумали, остаётся лишь согласиться и похвалить.
Но теперь то самое унизительное слово, брошенное матерью, стало стучать в мозгу и не отпускало. Егор внезапно ощутил, что в этой обидной характеристике, как ни страшно, есть доля истины. И он решил, что пора доказать себе обратное.
Он не придумал ничего разумнее, чем выбрать самый глупый и разрушительный способ. Ему показалось, что проявить характер можно, заведя связь на стороне. В его голове это почему-то выглядело доказательством мужественности.
Татьяна, привыкшая к тёплым, дружеским отношениям с мужем, заметила перемены сразу. Теперь любая её просьба воспринималась Егором как покушение на свободу. На прогулках он постоянно оглядывался по сторонам, как будто кого-то высматривал. В интимной близости стал холоднее, эгоистичнее, отстранённее.
Татьяна понимала, откуда всё это растёт, и страдала. Её мучила не столько обида, сколько горечь от слабости Егора. Неужели он не видит, что мать завидует их спокойному счастью. Неужели не понимает, что она готова разрушить жизнь невестки, сына и внуков только ради ощущения власти.
Однажды в выходной они снова вышли гулять всей семьёй. Их курортный городок был устроен так, что достаточно пройтись по центральному бульвару, и ты уже среди вечнозелёных растений и поющих фонтанов. Струи воды взлетали разноцветными дугами под романтическую музыку, вокруг гуляли отдыхающие, смеялись дети, звучали голоса.
Татьяна с утра чувствовала недомогание и сначала хотела остаться дома, но заставила себя пойти ради семьи. Она решила выдержать, лишь бы сохранить то, что ещё можно было сохранить.
Поздно вечером, когда они возвращались, в спине и справа под рёбрами внезапно вспыхнула резкая боль. Татьяна тихо вскрикнула и поймала строгий, внимательный взгляд мужа.
— Что случилось, спросил Егор.
— Резко кольнуло в боку, призналась она. — Похоже, в правой стороне. Может, печень.
— Наверное, что-то тяжёлое сегодня съела, уверенно заявил Егор, как человек, привыкший ставить диагнозы на глаз.
Татьяна ничего жирного не ела, но спорить не стала. Через несколько минут боль повторилась, стала сильнее. Она согнулась, не удержавшись от стона. Егор забрал у неё коляску.
— Пойдём быстрее. Не хватало ещё тут на бульваре устраивать переполох, сказал он.
Но Татьяна уже не могла идти. Боль накатывала волнами, бросала её в холодный пот, ноги становились ватными, руки дрожали. Егор наконец посадил её на лавочку и вызвал неотложку.
Скорая приехала минут через пятнадцать, но Татьяне это показалось вечностью. Врач велел уложить её на носилки и везти в больницу. Егор, вместо того чтобы спросить о состоянии жены, выдал другое.
— Доктор, это надолго.
Врач удивлённо взглянул на него.
— Зависит от того, что найдём. На аппендицит не похоже, но пока ничего исключать нельзя.
Татьяну увезли. Егор повёз детей домой. Уже на следующий день он явился в больницу с надеждой забрать жену, потому что без неё хозяйство застыло: всё привычное оказалось завязано на её руках, расписании, памяти.
И там его ждал удар. Татьяна лежала в послеоперационной палате. Диагноз оказался серьёзнее, чем он представлял. Почечную колику вызвала мочекаменная болезнь, осложнённая острым воспалением. На время ей установили нефростому, дренажную систему для почки.
Егор представил себе жизнь рядом с больной женщиной, с трубкой и мешком для мочеприёмника, и его буквально затрясло. Он не стал ждать, когда Татьяна очнётся после наркоза. Он выбежал, сел в машину и помчался к матери за советом.
Лидия Егоровна даже не попыталась скрыть удовлетворения.
— Ну вот. Судьба умеет расставлять метки. Будет знать, как повышать голос на мать мужа.
Потом она заговорила деловым, почти деловитым тоном.
— Я тебе скажу прямо, Егорушка. Не ломай себе жизнь. Ты не представляешь, что значит жить с больной женой. Теперь ты ещё и дома всё на себе потащишь. Не тяни. Разводись.
Где-то глубоко внутри Егор понимал, что уходить от жены в тяжёлом состоянии подло. Но страх за собственное будущее оказался сильнее любых доводов совести. Он ухватился за материнский совет как за спасательный круг.
Пока с близнецами занималась срочно нанятая няня, он запустил бракоразводный процесс. И вместо того чтобы прийти к Татьяне с передачей, он принёс в больницу документы. Она посмотрела на его глаза, в которых было больше трусости, чем стыда, и молча подписала всё. У неё не осталось сил воевать.
Оставались суд, алименты, формальности. Но Лидия Егоровна придумала схему, которая показалась ей выгодной. Она решила купить Татьяне с детьми домик в деревне в качестве отступного, чтобы та письменно отказалась от алиментов. Свекровь не понимала, что с точки зрения закона такой отказ не отменяет обязанности отца содержать детей. Но Лидию Егоровну это не интересовало. Её увлекала сама идея.
Она пересмотрела объявления о продаже сельской недвижимости и нашла вариант, который ей казался приемлемым: деревянный дом с печным отоплением, без удобств, с колодцем и туалетом во дворе.
— Ничего страшного. До колодца недалеко. Главное, документы быстро оформить, а дальше хоть трава не расти, уверяла она сына.
Она уговорила Егора поехать с ней в деревню на сделку. Деревушка оказалась настоящим захолустьем. От асфальтированной дороги им пришлось добираться ещё километров семь по грунтовке, местами заросшей бурьяном. Ни магазина, ни почты, ни школы.
— Ничего, говорила Лидия Егоровна. — Зато огород большой. Картошку, овощи можно самим выращивать. А школа есть в райцентре, можно и интернат.
Егор молчал, сопел, но не возражал. Когда они закончили оформлять бумаги, начался холодный осенний ливень. На обратном пути машина глубоко увязла в жирном чернозёме. Лидии Егоровне пришлось вылезти и толкать автомобиль сзади, пока Егор безуспешно пытался вырулить хотя бы на траву.
Мать выдыхалась, ругалась, срывалась на привычные обвинения в адрес невестки, из-за которой ей приходится терпеть это унижение. Но машина только сильнее зарывалась в грязь. Решили вызвать эвакуатор, хотя это было дорого. Однако и дозвониться оказалось почти невозможно: связь в деревне работала плохо. Только под вечер их вытащил на трассу фермер, который проезжал мимо на тракторе.
Тем временем здоровье Татьяны постепенно улучшалось. Нефростому через несколько дней сняли, работа поражённой почки восстановилась полностью. Её выписали с целым списком рекомендаций: диета, режим, лекарства.
— Вам нужно беречь себя, сказал врач на прощание.
Ему было трудно понять, почему такую молодую, симпатичную женщину навещали всего пару раз за всё время. Татьяна кивнула.
— Я постараюсь, ответила она, уже зная, что впереди будет не отдых, а новый этап испытаний.
Вскоре должен был состояться суд, который окончательно решит её судьбу. Татьяна почти не разговаривала с Егором. Он стал для неё чужим человеком, живущим рядом исключительно по инерции.
Однажды, разбирая почту, она увидела необычный конверт со штампом юридической коллегии. Письмо было адресовано ей. Вскрыв его, Татьяна сначала решила, что ошиблась: коллегия сообщала, что на её имя поступило письмо из Болгарии от Федосеева Адриана Александровича. Он просил приехать к нему и принять наследство.
Татьяна сразу поняла, что это родственник: фамилия совпадала с её девичьей фамилией. К официальному уведомлению прилагалось письмо, написанное от руки.
— Дорогая Таня. После долгих поисков я наконец узнал, что у меня есть внучатая племянница: Куликова Татьяна Сергеевна, в девичестве Федосеева. Мой отец, Федосеев Александр Андреевич, был родным братом твоего дедушки Петра. В сорок втором году его угнали на работы. Ему было тогда пятнадцать. После войны он уехал в Болгарию вместе со своей невестой Розмари Тодоровой, с которой познакомился в трудовом лагере. Родители Розмари ещё до войны купили небольшой отель в Варне. При советской власти он переходил из рук в руки, был местом отдыха партийных деятелей, но позже моим родителям удалось восстановить права, и теперь я остался единственным владельцем этого отеля. Есть также небольшая квартира в Софии, которую родители купили мне во время учёбы. Так сложилось, что я был единственным сыном. А судьба не дала мне ни семьи, ни детей. Мне шестьдесят пять, и одиночество становится невыносимым. Я буду несказанно рад, если ты приедешь и станешь моей наследницей. Я хотел бы познакомиться с твоей семьёй, мужем и детьми. Вы можете жить в Софии, но я бы предпочёл, чтобы вы стали моими помощниками в отеле, который популярен в Болгарии и не только. Буду ждать вашего решения. С теплом. Дядя Адриан.
Татьяне пришлось перечитать письмо несколько раз, чтобы поверить. Она, рано потерявшая родителей и брата, погибших в автокатастрофе, вдруг узнала, что у неё есть близкий родственник. И не просто родственник, а человек, который оставляет ей наследство и предлагает опору.
Теперь не нужно было ломать голову, куда идти с двумя детьми. Квартиру родителей, как ни тяжело это было вспоминать, Куликовы заставили её продать, чтобы достроить дом и обставить его. Ей оставалось дождаться суда и получить документы о разводе.
И Татьяна решила поступить так же холодно, как поступили с ней. Она ничего не скажет о письме, пока не будет готова уезжать.
Куликовы тем временем приступили к исполнению своего плана. Егор принёс Татьяне документы на деревенский дом и заговорил так, будто делал ей одолжение.
— Тебе лучше отказаться от алиментов.
Татьяна подняла на него глаза.
— А если я не откажусь.
Егор произнёс заученные фразы с неприятной, чужой уверенностью.
— Тогда я сделаю твою жизнь невыносимой. Я добьюсь ограничений, начну процессы, найду способы. Тебе будет очень тяжело.
Татьяна смотрела на него и думала только об одном: насколько отвратительно осознавать, кому она отдала лучшие годы.
Но внешне она оставалась спокойной. Она не собиралась просить у них подачек. В её руках уже были письма и документы, подтверждающие наследство и существование прибыльного дела в Болгарии.
— Хорошо, сказала она. — Я подпишу отказ. Но при одном условии. Ты не будешь ставить препятствий для выезда детей за границу.
У Егора заметно дрогнули руки.
— Куда ты собралась. И на какие средства.
— Это тебя не касается, Егор, ответила Татьяна ровно. — Мы с тобой уже почти не семья.
Егор попытался выведать, что происходит, откуда у неё планы и уверенность, но Татьяна молчала. Тогда он снова перешёл на угрозы.
— Я всё равно могу запретить выезд. И тогда ты заплатишь нам половину доходов. А тот деревенский дом в глуши, который вы хотите выдать за великодушие, я могу и не принять. И, подозреваю, твоим увлечениям на стороне это тоже не понравится.
Татьяна сказала это спокойно, без сцены, но слова попали точно. Егор сорвался и уехал к матери.
Татьяна осталась одна и едва сдержала слёзы. Её душила уже не обида, а холодная брезгливость.
Лидия Егоровна, услышав, что невестка собирается за границу, мгновенно выстроила свою версию.
— У неё появился ухажёр. Сейчас это легко: интернет, переписки, красивые обещания. Вот и всё, убеждала она сына.
Егор молчал. Он, как обычно, ждал готового решения.
И вот наступил день суда. Татьяна явилась с документами, которые не оставляли места для слухов. Она представила бумаги о наследстве и приглашении принять имущество. Лидия Егоровна изменилась на глазах. Лицо расплылось в приторной улыбке, адресованной Татьяне, а сыну она зашептала горячо, торопливо.
— Мы просчитались. Теперь она станет богатой и забудет о нас. Иди. Пока не поздно. Попроси прощения. Примирись. Скажи, что был не в себе.
Егор вспыхнул.
— Мама, ты вообще понимаешь, что говоришь. Как я к ней подойду после всего. Я в больницу не ходил. Угрожал. Да у меня, между прочим, уже есть другая женщина.
Лидия Егоровна дёрнулась, будто от удара.
— Не смей так говорить со мной. Я тебе сказала: иди и исправляй. Скажешь, что запутался, что был не прав. Встанешь перед ней как надо.
Егор зло выдохнул, и в его голосе впервые прорезалась горечь, обращённая не к Татьяне, а к матери.
— Это не меня закрутило, мама. Это ты меня закрутила с того дня, как я женился. И зачем я вообще тебя слушал.
Татьяна видела, как эта неразлучная пара о чём-то шепчется, но их разговоры больше не имели значения. Ей было всё равно, что они решат, кого обвинят и кому улыбнутся.
В её сумочке уже лежали билеты на самолёт в Софию. Там дядя Адриан встретит её с детьми на машине и отвезёт в Варну.
