Ключ в замке провернулся легко, как будто квартира тоже соскучилась. Я поставила чемодан у стены и на секунду задержалась в коридоре, прислушиваясь. Внутри было не тихо. Не привычное «холодильник щёлкнул» и «соседи кашлянули», а настоящий шум: смех, посуда, телевизор.
Я даже сначала подумала, что перепутала этаж. Потом увидела свои кроссовки у тумбы, пакет с моими же пустыми бутылками для сдачи и коврик с пятном от кофе, которое я так и не оттёрла до отпуска. Нет, этаж верный.
Я сделала два шага — и в прихожую вышел мальчишка лет десяти в моём халате.
В моём. Домашнем. Который я покупала себе после того, как устроилась на новую должность, и потому берегла от «гостевых рук».
— Привет, — сказал мальчишка спокойно и начал жевать. — А вы кто?
Это было настолько нагло и буднично, что у меня в голове что-то щёлкнуло, как выключатель. Внутри стало пусто и холодно.
— Я… хозяйка. А ты кто?
Он пожал плечами.
— Мы у тёти Лены. Она сказала, что можно.
«Тётя Лена» — это, конечно, свекровь. Я сразу поняла. Она у нас была «тётя Лена» для всех, кому нужно было изобразить семейную близость.
Из кухни донеслось:
— Саша, не ешь над ковром! И халат сними, это же чужое!
Голос женский, чужой. Потом мужской:
— Да ладно, пусть… Мы же как дома.
Как дома. В моей квартире. На моём ковре. В моём халате.
Я прошла дальше. Кухня была забита людьми так, будто у нас не двухкомнатная, а дом с верандой. На моём столе стояли чужие контейнеры, где-то пахло жареным луком, в мой чайник наливали воду из-под крана, не дав ей стечь, и говорили одновременно.
За столом сидела женщина лет сорока пяти, похожая на мою свекровь выражением лица: улыбка будто без причины, но с расчётом. Рядом — мужчина с банкой пива, в моей футболке мужа. На подоконнике — девочка-подросток в наушниках, ногами в носках на моём стуле.
И между ними — мой муж, Костя. Он держал в руке тарелку и пытался выглядеть занятым. Он увидел меня и замер.
— О… ты уже приехала, — сказал он так, будто я вернулась на день раньше, хотя билеты мы покупали вместе.
— Уже, — повторила я. — Костя, что это?
Он сделал шаг ко мне, быстро, как будто хотел закрыть меня собой от кухни.
— Только не начинай сразу. Это… это мамина родня. Они приехали. У них… сложность.
— Сложность — это когда у тебя чемодан не закрывается, — сказала я. Голос у меня был ровный, даже слишком. — А это — люди у нас в квартире. Почему они здесь?
Женщина за столом подняла подбородок.
— Мы не «люди». Мы семья, — сказала она. — Я Наташа. Тётя Лена сказала, что вы уехали и квартира пустует. Мы на пару дней.
— Кто дал вам ключ? — спросила я, и сама ответила: — Вопрос риторический.
Костя вздохнул.
— Мама просто пожалела. Они из другого города, там… ну, им негде. Они бы в гостинице, но дорого. И вообще это всего на…
— На сколько? — перебила я.
Мужчина с пивом, не поднимаясь, сказал:
— Пока не решим свои дела. Мы же не навсегда.
— Какие дела? — я повернулась к Косте. — Ты знал?
Он отвёл глаза. Это было самым честным в этой сцене.
— Она позвонила, сказала, что попросила ключи. Я… я не думал, что будет столько людей.
Я посмотрела на мальчишку, на девочку, на банки, на чужую кастрюлю на моей плите. На мой холодильник, на котором кто-то приклеил магнитик «Я люблю Тюмень». За мой счёт любите, пожалуйста.
— То есть ты знал, что мама дала ключ. И ты решил, что нормально, если я вернусь в… это?
— Не драматизируй, — сказал Костя привычно, тем самым тоном, который он включал, когда не хотел спорить. — Мы же семья. Ну переночуют.
— Кто «мы»? — спросила я. — Ты и твоя мама?
Наташа улыбнулась, как будто я выступаю на чужом празднике.
— Слушай, мы понимаем, тебе неприятно. Но ты же не выгонишь детей на улицу? Ты нормальная женщина или как?
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не от стыда — от злости. В этом «нормальная женщина» было столько намёка, будто у меня есть один правильный сценарий: улыбнуться, принести чай и отдать им ещё и спальню.
— Дети могут быть с родителями в гостинице, — сказала я. — У вас есть деньги на пиво, значит, и на номер найдутся.
Мужчина с пивом поставил банку на стол — на мою новую скатерть, которую я ни разу не использовала.
— Ты, конечно, молодец, — сказал он. — Сразу видно, городская. У вас тут всё по закону, да? В семье так не делают.
Костя поспешно вмешался:
— Слушай, давайте без… Она устала, дороги, перелёт. Давайте спокойно. Они реально на пару дней. Мама сказала…
— Мама сказала, — повторила я. — А я сказала, что это моя квартира и мой дом. И сейчас я хочу тишины.
Девочка на подоконнике сняла один наушник.
— Мам, она орёт, — сказала она равнодушно.
Я даже удивилась: я не орала. Я говорила тише, чем обычно говорю в магазине, когда прошу пакет. Но в их системе координат любое «нет» — это истерика.
Костя тронул меня за локоть.
— Пойдём в комнату, поговорим, — прошептал он.
Мы вошли в спальню. Там тоже было чужое: на нашей кровати лежала чья-то сумка, на тумбочке — детская машинка. Я остановилась и не стала проходить дальше.
— Ты серьёзно? — спросила я. — Ты пустил их в спальню?
— Они только вещи положили, — сказал Костя. — Не драматизируй, пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало как «сделай так, чтобы мне было удобно». Он смотрел на меня не как на жену, которая вернулась домой, а как на проблему, которую надо погасить.
— Где твоя мама? — спросила я.
— Она… она у себя. Она думала, что так лучше. Ты же всё равно в отпуске…
Я подошла к шкафу. На верхней полке у меня лежала коробочка с украшениями. Не потому что я богата, а потому что это было мне важно: серьги от мамы, кольцо, которое я купила на первую большую зарплату. Я открыла коробочку и на секунду замерла: всё было в перемешку. Будто там кто-то рылся.
Я не знала, пропало ли что-то. Мозг отказался считать и сравнивать в момент, когда в соседней комнате чужие люди спорят, кто будет спать на диване, а кто на раскладушке.
Я закрыла коробку, медленно, и посмотрела на Костю.
— Они лазили здесь? — спросила я.
— Нет! — слишком быстро ответил он. — Ну… дети могли… Но они не…
— Костя, — сказала я. — Это конец.
Он моргнул, как будто я сказала что-то странное, не по сценарию.
— Ты чего? Ты из-за каких-то… вещей?
— Из-за того, что ты не на моей стороне. Из-за того, что ты решил: мама может распоряжаться моей квартирой. И из-за того, что я сейчас не знаю, что трогали эти люди.
Он начал раздражаться:
— Да хватит! Слушай, давай просто переживём эти два дня, и всё. Я потом поговорю с мамой. Зачем скандал? Ты же понимаешь, как она… как она расстроится.
— Мне плевать, как она расстроится, — сказала я тихо. — Мне важно, как я живу.
Мы вернулись в коридор. В кухне кто-то включил музыку на телефоне. Я стояла и смотрела на обувь у двери: чужие кроссовки, чужие ботинки. Их было слишком много для «пары дней».
Я достала телефон. Руки у меня уже не дрожали. Странно, но внутри стала появляться ясность, как после ливня.
Костя увидел экран.
— Что ты делаешь?
— Я вызываю полицию, — сказала я.
Костя побледнел.
— Ты с ума сошла? Ты хочешь устроить позор? Это же семья!
— Это незаконное проникновение, — сказала я. — И я не давала никому разрешения.
Наташа вышла из кухни, вытирая руки о моё полотенце.
— Ты чего, совсем? — сказала она. — Полицию? На детей?
— На взрослых, которые привели детей в чужой дом, — ответила я. — Вы уходите сейчас. У вас десять минут.
Мужчина с пивом поднялся, глядя на меня с обидой, будто я испортила ему праздник.
— Мы никуда не пойдём. Ключи нам дала тётя Лена. А она — мать твоего мужа. Это что, не авторитет?
— У меня авторитет — закон и мой собственный дом, — сказала я. — Вы или уходите сами, или вам помогут уйти.
Я понимала, что если полиция приедет, будет шум, протоколы, объяснения, вопросы. И я не хотела этого. Но ещё меньше я хотела прожить с ними «пару дней», чтобы потом годами слушать «ну ты же понимаешь…».
В этот момент в голове щёлкнула другая мысль. Грязная, но рабочая.
— И ещё, — сказала я, громче, чтобы слышали все. — У меня пропало украшение. Кольцо. Золотое, с камнем. Я не знаю, кто был в спальне. Я скажу об этом полиции.
Тишина наступила мгновенно. Даже девочка сняла второй наушник.
Костя повернулся ко мне:
— Что? Какое кольцо? Ты… ты чего несёшь?
Я не отвела взгляд.
— То, которое лежало в коробке. Его нет.
Это был блеф. Я не проверяла. Я не хотела проверять. Но фраза «у меня пропало» сделала то, что не делали мои просьбы и мои границы: дала им личный риск.
Наташа резко выпрямилась.
— Ты на что намекаешь? — голос стал тоньше. — Ты хочешь сказать, что мы воры?
— Я хочу сказать, что я сейчас звоню в полицию и говорю ровно то, что вижу: люди в моей квартире без моего согласия и пропажа вещи, — сказала я. — Дальше разберутся.
Мужчина с пивом сделал шаг назад. Уверенность из него вышла быстро, как воздух из пакета.
— Наташ, собирайся, — сказал он уже другим тоном. — Слышишь, собирай. Нам это не надо.
— Да подожди… — начала она, но уже было поздно: в их «семейной солидарности» не было места уголовным статьям.
Саша, мальчишка в моём халате, вдруг понял, что что-то серьёзное, и побежал в комнату. Девочка молча начала скидывать вещи в рюкзак. Через пять минут кухня уже не казалась их территорией: они суетились, ругались шёпотом, искали зарядку и документы.
Костя стоял рядом со мной, лицо у него было такое, будто я ударила его при всех.
— Ты реально готова на такое? — прошептал он. — Ты понимаешь, что мама…
— Я понимаю, — сказала я. — И как раз поэтому делаю.
Через десять минут дверь захлопнулась. В подъезде ещё слышались шаги, шуршание пакетов, обрывки фраз: «Да что она…», «Я же говорила…», «Надо было в гостиницу…». Потом стало тихо. Настоящая тишина, от которой закладывает уши.
Костя не двигался.
— Ты довольна? — спросил он.
Я прошла в кухню и выключила чужую музыку. Посмотрела на стол, на пятна, на грязную посуду. На свой чайник. На магнитик про Тюмень.
— Я не довольна, — сказала я. — Я в ярости. Но я снова у себя дома.
Он сел на стул и обхватил голову руками.
— Мама хотела как лучше…
— Я не обсуждаю маму, — перебила я. — Я обсуждаю тебя. Ты дал ей власть над нашим домом. Ты решил, что мне можно не говорить. Ты сделал меня человеком, который возвращается из отпуска и спрашивает у ребёнка в своём халате: «А ты кто?»
Он молчал.
Я пошла в прихожую, достала из сумки связку ключей и посмотрела на одну лишнюю, с красным брелоком — свекровин. Она лежала рядом с остальными, как будто тоже «просто так».
Я сняла брелок и положила ключ на тумбу.
— Завтра ты едешь к матери, — сказала я. — Забираешь наш ключ. Все копии. Все. И предупреждаешь: больше ни один человек не войдёт сюда без моего согласия. Если это ещё раз повторится, я меняю замки и меняю формат нашего брака.
Он поднял голову.
— Ты меня шантажируешь?
— Нет, — сказала я. — Я устанавливаю правила там, где раньше делала вид, что правила не нужны.
Я достала из телефона приложение вызова мастера по замкам и оставила заявку на утро. Не потому что я не доверяла Косте — хотя, если честно, доверие уже было с трещиной. А потому что я вдруг ясно поняла: в этой истории никто не остановится сам. Ни свекровь со своим «пожалела», ни гости со своей «солидарностью», ни муж со своим «не раздувай». Остановить можно только действиями, которые нельзя будет переиначить.
Костя сидел молча, и мне хотелось, чтобы он сказал хоть что-то умное. Что-то вроде «я неправ», «я испугался мамы», «я не подумал». Но он только смотрел на меня, будто я стала другой.
Я открыла коробочку с украшениями ещё раз. На этот раз посчитала. Кольцо оказалось на месте. Конечно. Я даже не испытала облегчения. Только усталость.
Я закрыла коробку и убрала её обратно.
— Ты соврала, — тихо сказал Костя.
— Да, — сказала я. — Я соврала, потому что иначе они бы не ушли. И потому что ты не мог их выгнать. Я сделала то, что должен был сделать ты.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я… не знал, что ты так умеешь.
Я усмехнулась без радости.
— Я тоже не знала, — ответила я. — Но, видимо, умею.
Я пошла в ванную, включила воду и долго мыла руки, хотя они и так были чистые. Это было действие, которое возвращало меня в тело, в обычность. За дверью квартиры было тихо. Никаких чужих голосов. Никаких «семейных солидарностей». Только звук воды и мой собственный выдох.
Когда я вышла, Костя стоял в прихожей рядом с ключами.
— Я заберу, — сказал он. — Завтра. У мамы. И… прости.
Он сказал это с трудом, не театрально. Не как в кино. Как человек, которому впервые пришлось признать, что «мирное» поведение может быть просто трусостью.
Я не ответила сразу. Я подняла чемодан, который так и стоял в коридоре, и наконец занесла его в комнату. Впервые за вечер — в нашу комнату. Без чужой сумки на кровати.
— Ладно, — сказала я. — Сначала ключи. Потом разговор.
И в этот момент я вдруг поняла, что отпуск закончился не на посадке самолёта. Он закончился здесь, в коридоре, где я впервые вслух сказала «нет» людям, которые привыкли ходить по моей жизни как по кухне.
