— Ты чё, с дуба рухнула?
Света даже не повернула голову. Она стояла спиной к двери, уперев руки в борт стиральной машины, и смотрела, как в мутном стекле барабана кувыркается её любимое бежевое платье. Платье, кстати, было единственной вещью в этом доме, которая ещё не высказала своего веского мнения о её характере, методах ведения хозяйства и моральном облике в целом.
Вопрос повис в воздухе, густой и липкий, как запах вчерашней солярки, который Вадим притащил на ботинках.
— Я спрашиваю, ты совсем уже? — Вадим стоял в дверном проёме кухни, загораживая собой проход. Руки он скрестил на груди, отчего его и без того немаленькое пузо легло на предплечья удобной подушкой. Света боковым зрением отметила эту позу. Поза называлась «Я — Скала». Скала, правда, слегка обрюзгла и лысела на макушке, но, видимо, сам Вадим об этом ещё не знал.
— С дуба? — переспросила Света, наконец выключив машину. Барабан остановился, платье замерло в нелепой складке. — Нет, не рухнула. А что, есть новости про какие-то другие деревья? На осину перебралась? На баобаб?
Она обернулась и посмотрела на мужа в упор. Взгляд у неё был спокойный, почти скучающий. Так смотрят на таракана, который слишком долго выбирает траекторию побега, и уже понятно, что никуда он не денется.
— Ты зачем маме сказала про ключи? Какие, на хрен, ключи? Она звонит и рыдает! — Вадим сделал шаг вперёд, но наступил на рассыпанный корм для кота, который Света ещё не убрала. Кот, здоровый полосатый бандит по имени Кеша, сидел на холодильнике и с философским интересом наблюдал за развитием событий. Корм противно хрустнул, вдавливаясь в линолеум.
— Аккуратнее, — Света кивнула на пол. — Раздавишь. Кеша потом есть не будет, привередничает. А ты ему новый покупать поедешь?
— Света! — рявкнул Вадим, но рявкнул как-то неуверенно, потому что одна нога у него стояла в корме, и он боялся пошевелиться, чтобы не размазать эту гадость по всей кухне. — Я серьёзно!
— А я не серьёзно, да? — Света оперлась спиной о стиралку и сложила руки на груди, передразнивая его позу. — Я, Вадик, предельно серьезна. Какие ключи? Обычные, от двери. Те, что я два года назад твоей маме подарила, чтобы она могла гулять ходить, когда ей вздумается, и нас не дёргать. Так вот. Эти ключи больше не работают.
— Как это — не работают?
— А так. Я замок сменила. Сегодня утром пришёл дядечка, снял старый сердечник, поставил новый. Красивый такой, блестящий. С защитой от взлома. — Света говорила это тем же тоном, каким обычно обсуждала с подругами скидки в «Ленте».
У Вадима отвисла челюсть. Он наконец отодрал ногу от пола, оставив на линолеуме жирный след из перемолотых гранул, и сел на табуретку. Табуретка жалобно скрипнула.
— Ты… ты с ума сошла. Совсем. Мама же хотела зайти, супчик тебе свой принести, который ты так любишь…
— Во-первых, — Света подняла указательный палец, — супчик я её ненавижу. В нём столько перца, что можно каминные дрова разжигать. А во-вторых, — она загнула второй палец, — она хотела зайти не с супом. Она хотела зайти, чтобы проверить, хорошо ли я протёрла пыль в серванте. И заодно переставить мои кастрюли по своим местам. Потому что «удобно» и «как у людей» — это только её система координат.
— Ну, она же помочь хотела! Ты вечно на работе, у тебя времени нет, а мама…
— А мама, — перебила Света, и в голосе её наконец-то появилась сталь, которую она два года прятала за обёрткой «терпеливой невестки», — мама уже два года живёт за три остановки от нас. И каждый день, слышишь, каждый день! она находит повод припереться сюда. То соль забыла, то за солью, то полотенце ей моё понравилось, то ей кажется, что наш унитаз лучше смывает. Вадим, у неё своя квартира! Двушка в хорошем доме!
— Ну она же одна! Скучно ей!
— А мне не скучно? — Света повысила голос. Кеша на холодильнике одобрительно шевельнул ухом. — Мне, может, дико интересно каждый вечер вместо отдыха выслушивать лекцию о том, что борщ надо варить с мозговой косточкой, а не с этой «химозой» из магазина? Или о том, что я мужа не так кормлю, потому что он у меня вон какой худой?
Она ткнула пальцем в Вадимов живот, который нагло выпирал из-под футболки.
— Это она для статистики, — буркнул Вадим, машинально втягивая живот. Получилось плохо. — У меня конституция такая.
— У тебя конституция «пивной аболиционист», — отрезала Света. — Слушай сюда. Я сегодня, пока ты на работе был, много чего сделала. Во-первых, сменила замки. Во-вторых, я вызвала мастера и поставила на входную дверь доводчик.
Вадим поднял на неё мутный взгляд.
— Чё?
— Доводчик. Такая хреновина, которая дверь медленно закрывает. Чтобы она не хлопала. Потому что твоя мама, когда уходит после своих «пятиминуток», всегда хлопает так, что у соседей снизу люстра качается. Теперь дверь будет закрываться плавно, с достоинством. Как в хорошем отеле.
— Света, ты больная.
— Нет, Вадик. Я выздоровевшая. Два года я была больная толерантностью. Думала, перетрётся, устаканится, она намеки поймёт. Куда там! Русская бабка — это стихийное бедствие, которое не понимает намёков. Ей нужен прямой текст и железобетонная преграда.
Вадим встал. Лицо его налилось знакомым свекольным оттенком, который всегда предшествовал скандалу. Он шагнул к Свете, навис над ней. Кеша на холодильнике напрягся.
— Ты не смеешь так с моей матерью! Она тебе не чужой человек! Мы семья!
— Семья, — кивнула Света, глядя на него снизу вверх без тени страха. — Именно. В семье, Вадим, существуют, блин, границы личного пространства. И если я говорю «мама, не надо перекладывать мои трусы из ящика в ящик, они так лучше лежат», то это не значит «мама, продолжай в том же духе, ты лучшая». А она продолжает!
— Да она просто заботится!
— Она контролирует! Это гиперопека, переросшая в оккупацию. И знаешь что? — Света ткнула его пальцем в грудь. — Сегодня оккупация закончилась. Я объявляю суверенитет своей территории.
Вадим открыл рот, чтобы выдать что-то весомое и окончательное, но в этот момент в дверь позвонили. Звонок был не обычный, а длинный, наглый, с переливами. Кеша спрыгнул с холодильника и молнией унёсся в комнату прятаться под диван. Звериный инстинкт подсказывал ему, что сейчас начнется мясо.
Вадим и Света замерли.
— Это она, — выдохнул Вадим, и в его голосе смешались обречённость и надежда. — Ключи-то не подходят. Открой.
— Не открою, — отрезала Света. — Я жду ужин из ресторана. Курьер.
Звонок повторился. Теперь он был злым, рубленым: дзынь-дзынь-дзынь.
— Света, открой, не доводи до греха. Она же сейчас соседей на уши поставит.
— А у меня руки мокрые. Я за картошкой в подвал лазила.
Вадим выматерился сквозь зубы и пошёл открывать сам. Света осталась стоять на кухне, прислушиваясь. Она услышала, как щёлкнул новый замок, как Вадим что-то забормотал, и как в прихожую ворвался голос Зинаиды Петровны — звонкий, как дрель, и такой же пронзительный.
— Что за фокусы, Вадим? Почему мой ключ не вставляется? Я полчаса там торчала! Полчаса! У меня ноги больные! Я чуть инфаркт не получила!
Света улыбнулась. Спокойно, по-кошачьи, вытерла руки о джинсы и вышла в коридор.
Зинаида Петровна стояла в дверях, держа в одной руке большую кастрюлю, замотанную в полотенце, а в другой — связку ключей, которой она трясла, как погремушкой. На ней было выходное пальто, которое она надевала исключительно для визитов к сыну, и платок, завязанный узлом под подбородком. Вид у неё был одновременно оскорблённый и боевой.
— Здрасьте, — сказала Света приветливо.
— А, явилась! — Зинаида Петровна перевела дуло своего гнева на невестку. — Светлана, будь добра, объясни, что происходит? Почему я не могу войти в дом к собственному сыну?
— В дом к сыну — это через сына, — спокойно ответила Света. — А ключи, Зинаида Петровна, я поменяла. Для вашей же безопасности. А то мало ли, хулиганы. Сейчас знаете сколько случаев?
— Какие хулиганы?! — опешила свекровь. — Ты мне зубы не заговаривай! Ты почему без спроса замки меняешь? Это Вадима тоже спросить надо!
— Вадима спросите. — Света кивнула на мужа, который мялся в прихожей, как нашкодивший подросток. — Вадим, тебя спрашивают.
Вадим переводил взгляд с матери на жену. Картина маслом: с одной стороны — кастрюля с борщом (перцовым, между прочим), символ заботы и уюта, с другой стороны — жена, от которой сегодня пахло порохом и решимостью.
— Мам, ну, понимаешь… — начал он.
— Чего понимать? — взвилась Зинаида Петровна. — Ты мужик или кто? Скажи ей, чтобы дала мне ключ! Немедленно!
— Не дам, — сказала Света. И добавила мягко, почти ласково: — Заходите, чего на пороге стоять? Борщ, небось, остынет. Вадим, возьми кастрюлю.
Вадим, как хорошо выдрессированный пёс, потянулся за кастрюлей. Зинаида Петровна, не ожидавшая такого оборота, растерянно разжала руки. Кастрюля перекочевала к сыну. Света посторонилась, пропуская гостью в квартиру.
Зинаида Петровна вошла, но чувствовала себя уже не хозяйкой положения, а приглашённой на аудиенцию. Пальто она снимала с подозрительным видом, оглядывая коридор: всё ли на месте, не передвинули ли её любимую подставку для зонтов.
— Проходите на кухню, — пригласила Света. — Чаю попьём. Поговорим.
— Нам есть о чём поговорить! — многозначительно сказала свекровь, проследовав в кухню. Она уселась на тот самый табурет, где только что сидел Вадим, и положила руки на стол, приготовившись к длительной осаде.
Света поставила чайник. Вадим пристроился с краю, поставив кастрюлю на плиту.
— Так, — начала Зинаида Петровна, буравя Свету взглядом. — Я слушаю. Объясни мне, молодой человек, что за самоуправство?
Света обернулась, прислонившись бедром к столу.
— Зинаида Петровна, я вас очень люблю и уважаю, — соврала она с самым честным лицом. — Но давайте договоримся. Моя квартира — мои правила. Вы к нам в гости приходите, мы всегда рады. Но без звонка, без предупреждения, в любое время дня и ночи — так не пойдёт.
— Ах, в гости?! — Глаза свекрови округлились. — Значит, я для вас теперь гостья? Я, между прочим, мать твоему мужу! Я его родила, выкормила, подняла!
— Я помню, — кивнула Света. — Вы мне это говорите каждый день на протяжении двух лет. Я даже выучила хронологию. В каком году он пошёл в школу, чем болел в третьем классе и как вы ночами не спали, когда у него резались зубы. Это, конечно, бесценно, но к моему праву не пускать вас в свою спальню без стука не имеет никакого отношения.
Вадим поперхнулся воздухом.
— В спальню? — переспросил он.
— Ага. — Света повернулась к нему. — Ты думал, я не замечаю? Третьего числа, когда мы на дачу уехали, она заходила в спальню и перестилала нашу постель. Сказала, что «бельё несвежее». Хотя оно было свежее, я его только позавчера поменяла. Просто ей показалось, что мятные разводы на простыне — это грязь, а не рисунок.
Зинаида Петровна побагровела.
— Я, между прочим, порядок наводила! А у вас там, под кроватью, пыли на полпальца!
— А вы зачем под кровать полезли? — ласково поинтересовалась Света. — Клады искали? Или проверяли, не прячу ли я там любовника? Так если б прятала, он бы в шкафу сидел. Удобнее.
— Света! — рявкнул Вадим.
— Что «Света»? — окрысилась она наконец. — Два года молчала! Два года я улыбалась, когда она мой фикус переставляла, потому что «ему так лучше»! Два года я слушала лекции о том, как надо варить суп, мыть полы и любить мужа! Я, между прочим, кандидат наук! Я статьи пишу! А она ко мне относится как к тупой домохозяйке, которая без её советов с голоду помрёт и в грязи заживо сгниёт!
— Ты много о себе понимаешь! — вскинулась свекровь. — Кандидатка! Умная очень! А по дому ничего делать не умеешь! Я посмотрю, как ты без меня тут всё запустишь!
— А вот это, — Света подняла палец, — самый главный пункт. Я хочу попробовать. Запустить. Сама. Без вашего контроля. И если я что-то сделаю не так — это будет МОЯ ошибка. И я буду её есть своей ложкой из своей тарелки. И мне не нужно будет слушать: «Я же говорила!»
Зинаида Петровна встала. Глаза её сверкали.
— Ясно. Поняла. Выживают меня. Вадим, ты это видишь? Ты позволишь этой… этой выскочке выгнать твою мать?
Вадим вжал голову в плечи.
— Мам, ну никто тебя не выгоняет…
— А ключи?! — завопила она. — А замки?! Это что, приглашение?
— Это гарантия того, что в следующий раз, когда я захочу заняться с твоим сыном сексом на кухонном столе, мне не придётся вздрагивать от звука поворачивающегося в двери ключа.
Тишина в кухне повисла такая, что было слышно, как у Кеши под диваном сердце бьётся. Вадим открыл рот и забыл его закрыть. Зинаида Петровна схватилась за сердце, но схватилась как-то неубедительно, скорее для порядка.
— Пошлость какая! — выдохнула она.
— Жизнь, — поправила Света. — Интимная. Которая, между прочим, тоже имеет право на существование. И на тайну.
Она подошла к плите, сняла крышку с кастрюли, понюхала и поморщилась.
— Опять перца переложили. Зинаида Петровна, ну сколько можно? У Вадима гастрит, ему острое нельзя. А вы всё равно прете этот огненный ад.
— Он без перца не ест! — отрезала свекровь, но уже без прежней уверенности.
— Он без пива не ест, — парировала Света. — А перец — это ваша фантазия. Ладно. Чай будете?
Зинаида Петровна стояла посреди кухни, потерянная. Её боевой клич столкнулся с абсолютным, спокойным игнорированием её правил игры. Она привыкла, что невестка молчит, отводит глаза, уступает. А тут — прямая атака. По всем фронтам. И сын, её надёжный тыл, сидел и молчал, как партизан.
— Не буду я твой чай! — наконец выдохнула она. — Подавитесь вы со своим чаем! Вадим, проводи меня!
Она гордо выплыла в коридор. Вадим, бросив на Свету умоляющий взгляд, поплёлся за ней. Света осталась на кухне. Услышала, как хлопнула дверь — но хлопнула мягко, доводчик сработал идеально. Усмехнулась.
Через пять минут Вадим вернулся. Лицо у него было красное, взгляд растерянный.
— Ну ты даёшь, — сказал он, садясь за стол. — Она там на лестнице рыдала.
— Рыдала или изображала рыдания? — уточнила Света, наливая ему чай. — Тут есть разница.
— Свет, а если серьёзно? — Он поднял на неё глаза. — Мы же семья. Как нам теперь жить-то?
Света села напротив, обхватила свою кружку ладонями.
— Вадим, я тебе скажу как. С этого дня у нас новые правила. Правило первое: твоя мама приходит только по приглашению. Звонит и спрашивает: «Можно?», а не ставит перед фактом. Правило второе: она не трогает мои вещи. Вообще. Никакие. Если ей кажется, что у нас пыльно, она молчит и идёт домой. У неё своя пыль есть. Правило третье: она не лезет в мою работу, в мой гардероб и в мою плиту. Я сама разберусь, что мне надевать и что варить.
— А если она обидится? — жалобно спросил Вадим.
— А если я обижусь и уйду? — в тон ему ответила Света. — Ты об этом подумал? Два года я терпела. Моё терпение лопнуло. Теперь выбор за тобой: или мы строим нормальные отношения на моих условиях, или я строю новую жизнь без тебя и без твоей мамы. Квартира моя, так что собираться будешь ты.
Вадим долго молчал. Пил чай, смотрел в окно, где уже стемнело. Кеша, почуяв, что опасность миновала, вылез из-под дивана, зашёл на кухню и демонстративно потёрся о ноги Светы, игнорируя Вадима.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я попробую ей объяснить.
— Ты не попробуешь. Ты сделаешь, — отрезала Света. — И ещё. В субботу мы едем в мебельный.
— Зачем?
— Затем, что я хочу новый шкаф в спальню. А старый, твой, мамин подарок на свадьбу, я хочу выкинуть. Потому что он олицетворяет собой всё то, что мне в этой жизни не нравится. И если твоя мама спросит, куда делся «фамильный раритет», ты ей скажешь, что мы купили новый, более удобный. Без вариантов.
Вадим тяжело вздохнул. Но кивнул.
— И вот ещё что, — добавила Света, допивая чай. — Борщ её я есть не буду. Завтра с утра выльешь его в унитаз. Или сам съешь, если хочешь. Но если съешь, то не удивляйся, что ночью будешь сидеть на унитазе, а не в обнимку со мной. Предупреждаю сразу.
Она встала, поставила кружку в раковину и, проходя мимо мужа, потрепала его по лысеющей макушке.
— Не дрейфь, Вадик. Это называется взросление. Поздно, но лучше поздно, чем никогда.
И ушла в спальню — проверять, не залезла ли свекровь сегодня в её ящик с нижним бельём. Заодно прикинуть, куда поставить новый шкаф.
Вадим остался сидеть на кухне один. Перед ним стояла кастрюля с перцовым борщом, на плите закипал забытый чайник, а в голове медленно, со скрипом, прокручивалась мысль о том, что его тихая, покладистая жена, оказывается, умеет не только молчать, но и кусаться. И кусается она больно.
Кеша запрыгнул ему на колени, требуя внимания. Вадим машинально почесал кота за ухом и уставился в стену. Жизнь определенно давала трещину. Но в этой трещине, как ни странно, начинал проглядывать какой-то новый, пугающий, но манящий свет. Свет свободы. Или просто света в конце тоннеля семейной жизни, где до этого момента главным локомотивом была его мама. А теперь, кажется, машиниста сменили.
Утром Света проснулась рано. Вадим ещё сопел, уткнувшись носом в подушку. Она встала, накинула халат и вышла на кухню. Первым делом открыла холодильник. Кастрюля стояла на месте. Света вытащила её, поставила на пол, открыла крышку. Борщ за ночь застыл жирной коркой.
Она отнесла кастрюлю в туалет, вывалила содержимое в унитаз и нажала на слив. Вода весело закружила перцовое варево Зинаиды Петровны, унося его в далекое плавание по канализации.
Потом она тщательно вымыла кастрюлю, поставила её сушиться на сушку. Вернёт при случае. Пустая, чистая, без единого намёка на то, что внутри когда-то было что-то, кроме нейтральной воды.
Вадим, проснувшись через час, застал её за спокойным раскладыванием пасьянса на планшете.
— Борщ где? — спросил он, зевая.
— Съела, — не отрываясь от экрана, ответила Света. — Очень вкусный был. Пальчики оближешь.
Вадим посмотрел на неё подозрительно, но ничего не сказал. Почесал живот, побрёл варить себе кофе.
Жизнь продолжалась. Новая, другая. Где у женщин есть не только право голоса, но и право смывать в унитаз всё, что им мешает жить. Даже если это мамин борщ.
Субботнее утро началось с того, что Кеша выблевал на ковёр в прихожей комок шерсти, перемешанный с остатками вчерашнего вискаса. Света, вышедшая из спальни в трусах и майке, наступила в это босой ногой.
— Твою ж дивизию! — заорала она так, что у Вадима, ещё не проснувшегося, подскочило давление.
Кеша, сидевший на тумбочке и с интересом наблюдавший за последствиями своего пищевого эксперимента, довольно прищурился. Он мстил за вчерашний стресс. Кот был тонкой душевной организацией и не одобрял, когда в доме орут. А вчера орали много.
Вадим выполз в коридор, держась за сердце. Увидел Свету, скачущую на одной ноге с отвратительным комком на другой, и философски заметил:
— Надо было тапки надевать.
— Надо было тебя вчера в этом борще утопить! — рявкнула Света, запихивая ногу под кран в ванной. — Собирайся! Через час едем!
— Куда? — Вадим тупо моргал спросонья.
— В мебельный! Шкаф! Ты забыл? Или мне тебе на лбу написать?
Вадим поморщился. Он надеялся, что Света забудет. Что этот внезапный приступ хозяйственной активности рассосётся сам собой, как прыщ после недели воздержания от сладкого. Но прыщ не рассосался. Более того, он явно нарывал.
— Свет, может, ну его? — жалобно протянул Вадим, втискивая своё пузо в джинсы, которые явно помнили времена получше. — Старый же нормальный шкаф. Мама его покупала, между прочим, деньги откладывала…
— Вот именно что мама, — отрезала Света, вытирая ногу полотенцем. — Он меня бесит. Каждое утро, когда я открываю дверцу и вижу эти дурацкие розочки на фасаде, у меня начинается тик. Я хочу жить в XXI веке, а не в музее советского быта. Всё, решено. Поехали.
Через час они парковались у огромного торгового центра, где на втором этаже размещался «Мебель-Гигант» — место, где, по мнению Светы, можно было найти всё, от табуретки до готового гарнитура в стиле «миллиардер-люмпен».
Вадим плёлся сзади, как нашкодивший пёс, которого ведут к ветеринару делать что-то неприятное. Он уже предчувствовал звонок матери. Зинаида Петровна обладала феноменальной способностью чувствовать, когда её сын собирается предать семейные ценности. Датчик, наверное, у неё был вшит где-то под сердцем.
В мебельном отделе пахло деревом, лаком и отчаянием молодых семей, которые ссорились у каждого стеллажа. Света сразу направилась к огромным шкафам-купе, сверкающим зеркалами и глянцем.
— Вот, — сказала она, останавливаясь у монстра белого цвета с чёрными вставками. — Смотри. Три секции. Внутри штанги, полки, ящики с доводчиками. Зеркало во всю стену. Визуально расширяет пространство.
Вадим посмотрел на ценник. У него округлились глаза.
— Света… ты охренела? Это ж половина моей зарплаты!
— Твоей — да, — согласилась Света, поглаживая глянцевую поверхность. — А моя зарплата, Вадик, позволяет мне покупать такие шкафы раз в полгода, не напрягаясь. И знаешь что? Я куплю его сама. Себе. Подарок. На день освобождения от гнёта свекрови.
Вадим обиженно замолчал. Тема денег была для него болезненной. Он работал в автосервисе, мастером, получал неплохо, но Света, со своим кандидатским и работой в аналитическом центре, приносила домой раза в два больше. Он старался об этом не думать. Предпочитал считать, что они «просто семья» и деньги общие. Но сейчас Света чётко обозначила: шкаф — её. И это было обидно. И унизительно. И… справедливо.
— Ладно, — буркнул он. — Бери. Но маме скажем, что вместе копили.
— Не скажем, — отрезала Света. — Я скажу правду. Купила себе. На свои. Пусть знает, что её сыночек не единственный кормилец в этом доме.
— Ты издеваешься? Она ж меня сожрёт!
— А ты не давайся. — Света уже подзывала продавца — молодого человека в синей униформе с бейджиком «Эдуард, консультант». У Эдуарда был такой вид, будто он уже насмотрелся всякого и его ничего не удивит.
— Женщина, вы сделали правильный выбор, — заученно затараторил Эдуард, подбегая. — Это наша лучшая модель. Итальянский дизайн, немецкая фурнитура, сборка…
— Сборку я сама организую, — перебила Света. — У меня есть свой сборщик. Вадик, — она ткнула мужа в бок, — покажи руки.
Вадим послушно вытянул перед собой руки. Руки у него были рабочие, крепкие, в мозолях и с вечно грязными ногтями, которые он никогда не мог отмыть до конца.
— Хорошие руки, — одобрительно кивнул Эдуард, ничуть не смутившись. — Сильные. Значит, доставку оформляем?
— Оформляем, — кивнула Света. — На послезавтра. Во вторник.
Она уже доставала карту, когда у Вадима в кармане заиграл «Владимирский централ» — любимая мелодия Зинаиды Петровны, которую она поставила сыну на свой номер.
Вадим вздрогнул, как от удара током. Посмотрел на экран. Мама.
— Не бери, — тихо сказала Света.
— Не могу. Она же волнуется.
— Пусть волнуется. Ей полезно.
Но Вадим уже нажал на зелёную кнопку и приложил трубку к уху.
— Мам? Привет. Да, мы в магазине. Ну, шкаф выбираем. Да, новый. Ну, старый… старый мы… того…
Света закатила глаза. Эдуард сделал вид, что изучает накладную. Вадим слушал, и лицо его вытягивалось, как резиновое.
— Мам, ну не надо… Мам, ну это не я… Мам, она сама… Да, она платит… Мам, не ори… Алло? Мам?
Он убрал телефон от уха и посмотрел на Свету круглыми глазами.
— Она бросила трубку.
— Молодец, — похвалила Света. — Растёт человек. Учится управлять гневом. Ладно, Эдуард, оформляйте.
Эдуард, который явно наслаждался семейной драмой в прямом эфире, с удвоенным рвением принялся заполнять документы. Такое развлечение не каждый день выпадает.
Они уже подписывали договор, когда Света краем глаза заметила какое-то движение у входа в отдел. Она подняла голову и замерла.
По центральному проходу, чеканя шаг, как крейсер «Аврора» перед историческим выстрелом, двигалась Зинаида Петровна. На ней был выходной плащ, косынка в горошек и хозяйственная сумка на колёсиках, которую она тащила за собой, как таран. Глаза её горели священным огнём правосудия.
— Вадим, — спокойно сказала Света. — Только без паники. Но твоя мама здесь.
Вадим обернулся. Лицо его приобрело цвет свежего снега.
— Мама?! Откуда?
— Видимо, у неё радар. Или она просто следит за нами. Спутниковая система наведения «Тёща-2000». Сейчас будет запуск ракеты.
Зинаида Петровна приближалась. Эдуард, почуяв неладное, спрятал договор за спину и сделал шаг назад. Он явно не хотел становиться свидетелем убийства.
— Так, — прошипела свекровь, подлетев к ним и остановившись в двух сантиметрах от Светы. — Что здесь происходит?
— Зинаида Петровна, — сладким голосом пропела Света. — Какая встреча! Вы тоже решили обновить интерьер? Вам, наверное, нужен новый сервант? Вон там, в углу, очень милые стоят, с хрусталём. Как раз для ваших поколений.
— Не заговаривай мне зубы! — рявкнула свекровь, сверля Свету взглядом. — Я про шкаф узнала! Ты мой подарок выкинуть решила?!
— Не выкинуть, — поправила Света. — Вытеснить. Это разные вещи. Старый шкаф мы переставим в комнату Кеши. Будет у кота свой гардероб. Для мышей.
— Ты издеваешься?! — Зинаида Петровна перевела взгляд на сына. — Вадим, ты что молчишь?! Скажи ей! Это же память! Я его с последней зарплаты покупала! Ты тогда в институт поступил, я ночами не спала, деньги откладывала…
— Мам, мы помним, — устало сказал Вадим. — Ты рассказывала. Тысячу раз.
— Тысячу раз — мало! Потому что вы не понимаете! — Зинаида Петровна уже не контролировала голос. На них начали оборачиваться другие покупатели. Эдуард вообще сделал вид, что срочно понадобился в подсобке, и испарился вместе с договором.
— Мама, успокойся, — попытался вмешаться Вадим, но его голос потонул в нарастающей истерике.
— Не буду я успокаиваться! Она тебя против меня настраивает! Она тебя в клубок замотала! Ты посмотри на себя! Мужик или тряпка? Позволяет бабе собой командовать, квартирой командовать, шкафами командовать! А мать на улицу выгоняют! Ключи отобрали! Замки поменяли!
Света молчала. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на свекровь с выражением спокойного интереса, с каким смотрят на приступ эпилепсии у незнакомца в метро: жалко, но трогать не хочется.
Зинаида Петровна, не встретив отпора, разошлась ещё больше. Она схватила рекламный проспект со стойки и начала им размахивать перед лицом сына.
— Ты предатель! Ты мать предал! Я тебя вынашивала, выкармливала, по ночам не спала, а ты теперь перед этой выдрой на задних лапках ходишь! У неё глаза-то бесстыжие! Она ж тебя бросит! Как только всё твоё заберёт, так и бросит!
— Всё моё? — тихо переспросила Света. — А что у него есть, Зинаида Петровна? Квартира моя. Машина, между прочим, тоже моя, он на моей ездит, потому что его «девятка» сгнила в гараже. Шкаф, который мы покупаем, мой. Даже кот — мой. Вадик у нас кто? Вадик у нас приданое. Я его, между прочим, тоже содержанием не обижаю. Кормлю, одеваю, в отпуск вожу. А вы тут про предательство рассказываете.
У Зинаиды Петровны отвисла челюсть. Такого поворота она не ожидала. Она привыкла думать, что её сын — добытчик, кормилец, пуп земли. А тут выясняются такие подробности.
— Вадим, это правда? — тихо спросила она. — Ты на всём готовом?
Вадим покраснел так, что стал похож на переспелый помидор. Ему было стыдно. Стыдно перед матерью, стыдно перед женой, стыдно перед продавцами, которые уже повылезали из подсобок и с интересом наблюдали за шоу.
— Ну, это… у нас бюджет общий, — пробормотал он. — Мы же семья.
— Общий, — усмехнулась Света. — Общий — это когда оба вкладывают. А у нас как? Мои деньги — наши. Твои деньги — твои. Ты, Вадик, свою зарплату на пиво с друзьями тратишь, на запчасти для своей «девятки», которую починить всё никак не можешь, и на подарки маме. А коммуналку, продукты, шмотки и отпуск оплачиваю я. Хочешь, я маме расскажу, сколько ты ей на день рождения цветов даришь за мой счёт?
Вадим замер. Зинаида Петровна переводила взгляд с одного на другого. Информация была слишком жирной. Она не укладывалась в голове.
— Ты… ты за мой счёт сына цветы даришь? — медленно спросила она. — То есть я от него получаю подарки, купленные на твои деньги?
— Ну да, — кивнула Света. — А вы думали, откуда у него деньги на букеты за три тысячи? Он в месяц столько на пиво не тратит. А тут — пожалуйста, мамочка, с праздничком. Зато вы потом звоните и хвалите: «Ах, Вадик, какой ты заботливый!» А Вадик скромно молчит. Неудобно же признаться, что жена платит.
Зинаида Петровна медленно опустилась на пуфик, стоявший у витрины с подушками. Ноги её подкосились. Она смотрела на сына так, будто видела его впервые. Сквозь розовые очки материнской любви пробивался жёсткий свет реальности.
— Вадим… — выдохнула она. — Это правда?
Вадим молчал. Молчание было красноречивее любых слов. Он стоял, втянув голову в плечи, и смотрел в пол. Взрослый мужик, сорока лет, мастер в автосервисе, а выглядел как нашкодивший второклассник, которого поймали на списывании.
— Ну ты и… — Зинаида Петровна не договорила. Она встала, поправила плащ и посмотрела на Свету. Взгляд у неё был тяжёлый, но уже не воинственный. В нём читалось что-то новое. Уважение? Нет, уважение будет потом. Пока — растерянность и первая, робкая мысль о том, что она, возможно, ошибалась в этом человеке.
— Ладно, — сказала она неожиданно тихо. — Шкаф покупайте. Какой хотите. Моё дело маленькое.
И она развернулась, чтобы уйти.
— Зинаида Петровна, — окликнула её Света. Свекровь обернулась. — А вы приходите завтра. На блины. Я сама испеку. Без перца. Честное слово.
Зинаида Петровна долго смотрела на неё. Потом кивнула — один раз, резко. И ушла. Сумка на колёсиках жалобно постукивала на стыках плитки.
Вадим выдохнул. Он был мокрый, как мышь.
— Ты… ты зачем ей про цветы сказала? — спросил он упавшим голосом. — Теперь она меня уважать перестанет.
— Вадик, — Света подошла к нему и положила руку на плечо. — Она тебя никогда не уважала. Она тебя обожала. Это разные вещи. Обожание — оно слепое. А уважение — оно заслужить надо. Может, теперь у тебя будет шанс.
Из подсобки осторожно выглянул Эдуард.
— Женщина, мы договор подпишем? — робко спросил он.
— Подпишем, — кивнула Света. — И доставку на вторник. И сборщика, пожалуй, вашего закажу. А то мой, — она кивнула на Вадима, — что-то сегодня не в форме.
Вадим вздохнул. Ему казалось, что день только начался, а он уже пережил годовую норму стресса. И где-то глубоко внутри, под слоем стыда и унижения, теплилась странная, непривычная мысль: а ведь жена права. Во всём права. И это было самое обидное.
Вечером того же дня Света сидела в ванне с пеной и пила белое вино прямо из горла. Зашёл Вадим, сел на крышку унитаза, помялся.
— Свет, — начал он. — А зачем ты её на блины позвала?
Света отхлебнула вина.
— Затем, Вадик, что врага надо знать в лицо. И кормить с руки. К руке привыкают. А потом рука — она и погладить может, и по шее дать, если что. Посмотрим, как она завтра себя поведёт. Если придёт — значит, мозги ещё работают. Если нет — значит, война продолжается. Но, судя по её лицу сегодня, мозги у неё включились. И это хорошо.
— А если она опять начнёт учить тебя блины печь?
— Пусть учит. Я послушаю. Даже спасибо скажу. А потом сделаю по-своему. И она это поймёт. Потому что сегодня она поняла главное: я не дура. И я не враг. Я просто человек, который хочет жить по-своему. И у неё, кстати, есть такой же шанс. Она может жить по-своему. У себя дома. А не у нас в голове.
Вадим помолчал. Потом встал.
— Ты странная, — сказал он.
— Я — удобная, — поправила Света, допивая вино. — Для тех, кто уважает мои правила. Выходя, закрой дверь. И кота не корми, я его уже кормила. А то он опять блевать будет.
Вадим вышел. Света закрыла глаза и улыбнулась. Завтра будут блины. И новый раунд большой семейной игры. Но счёт уже не 0:10 в пользу свекрови. Теперь счёт был равный. А это, как известно, самое интересное.
