– Хватит его вытаскивать! – Игорь ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула солонка. – Пусть сядет на сутки, прочувствует наконец!
– Ты его ненавидишь! – Людмила всхлипнула, размазывая тушь по щекам. – Ты всегда его ненавидел! Он же твой сын!
Игорь замер. Посмотрел на жену долгим, тяжелым взглядом. Потом тихо, почти с усмешкой:
– Сын… Да, конечно.
И вышел из кухни, оставив Милу наедине с остывающим чаем и запахом перегара, который Глеб принес с собой из полицейского участка.
Было без двадцати двенадцать. Люстра над столом мигала – давно пора было заменить патрон, но руки не доходили. На подоконнике стоял фикус в треснувшем горшке, листья покрылись пылью. Мила машинально провела пальцем по столешнице – липкая. Когда она успела так запустить дом?
За стеной, в своей комнате, уже похрапывал Глеб. Уснул мгновенно, как ребенок после истерики. А она с Игорем два часа мотались по ночному Приозерску, искали дежурную часть, унижались перед участковым, обещали, что больше такого не повторится. Глеб подрался в баре «Огонек» – разбил кому-то нос, перевернул столик. Хорошо еще, что пострадавший не стал писать заявление.
«Последний раз, мамочка, – шептал Глеб в машине, прижимаясь к её плечу. – Честное слово, последний. Просто меня там спровоцировали…»
Последний раз. Сколько их уже было, этих последних?
Мила встала, машинально собрала со стола чашки. Руки тряслись. Фраза Игоря застряла занозой: «Сын… да, конечно». Что он хотел этим сказать? Почему так странно посмотрел?
Она открыла кран, вода полилась слишком горячая. Обожгла пальцы, но не отдернула руку. Боль отрезвляла.
***
Заснуть не получалось. Игорь лежал отвернувшись, дышал ровно – то ли спал, то ли притворялся. Мила смотрела в потолок, где от фонаря за окном плясали тени.
Двадцать четыре года назад она тоже не спала. Только тогда – от счастья. Рядом сопел крохотный сверток в больничной пеленке. Глебушка. Её мальчик. Семь часов родов, разрывы, но когда акушерка положила его на живот – всё забылось.
– Богатырь, – сказала старшая медсестра. – Четыре двести. Вылитый отец.
Игорь приехал через час, принес огромный букет гладиолусов – тогда другие не продавали. Стоял над кроваткой, смотрел на сына серьезно, даже торжественно. Потом наклонился к Миле:
– Спасибо тебе.
И она поверила – что это навсегда. Что они теперь настоящая семья.
Хотя если честно, сомнения были и раньше.
Познакомились в техникуме. Мила училась на швею, Игорь – на механика. Он был старше на два курса, из соседнего городка, снимал угол у тетки на окраине. Серьезный, немногословный, с крупными рабочими руками. Ухаживал неторопливо: провожал после занятий, таскал её сумку с учебниками, угощал мороженым по субботам.
А ещё был Андрей.
Однокурсник. Высокий, смешливый, читал стихи, играл на гитаре. Мила тогда ещё носила косы и румянилась, когда он смотрел на неё. Андрей писал ей записки на обрывках тетрадных листов: «Милая Милочка, пойдем в кино?». Целовался неумело, но от его поцелуев кружилась голова.
Но мама сказала:
– Этот Андрюшка твой – ветреный. Таких я знаю. Сегодня тебе песни поет, завтра другой. А Игорь – хозяйственный. Руки золотые. Не пропадешь.
И Мила выбрала Игоря. Не любовь, но надежность.
А потом выяснилось, что ребенка ждет. Они расписались в июле, она в ситцевом платье до колена, он в единственном костюме. Свадьбы не было – какая свадьба, копить надо на коляску.
Глебушка родился в марте. Игорь тогда уже работал на стройке, денег было мало. Жили в общежитии, комната двенадцать метров, душ на этаже. Но Миле казалось – это счастье. Потому что был он, её мальчик. Смешно сопел во сне, хватал пальчиками её волосы, улыбался беззубым ртом.
Игорь помогал: гулял с коляской, менял пеленки. Но какой-то… отстраненный был. Как будто выполнял обязанность.
– Что ты такой хмурый? – спрашивала Мила. – Сынок же красавец!
– Красавец, – кивал Игорь. – Просто устал.
Может, действительно просто уставал. Работал по двенадцать часов, таскал мешки с цементом, приходил серый от пыли. А может…
Мила перевернулась на бок, зажмурилась. Глупости. Игорь любил Глеба. Просто не умел показывать.
Или правда не любил?
***
Утро началось с тишины. Той самой, ледяной, когда слова не нужны – всё и так понятно.
Игорь встал в шесть, как всегда. Сварил себе кофе, намазал хлеб маслом. Мила лежала, прислушиваясь к звукам на кухне: скрип табуретки, шорох газеты, звон ложки о стакан. Потом хлопнула входная дверь.
Уехал на вахту, даже не попрощался.
Мила поднялась, накинула халат. Выглянула в комнату Глеба – спит, раскинувшись на животе, лицом в подушку. Взрослый мужик, двадцать три года, а спит как младенец. На полу валялись джинсы, от них несло табаком и чем-то кислым. На тумбочке – пустая бутылка «Жигулевского».
Она тихонько прикрыла дверь. Пусть отсыпается. Вечером поговорит с ним. Спокойно, без криков. Объяснит, что так больше нельзя. Что надо взяться за ум, найти нормальную работу, а не шляться по барам.
Глеб её послушается. Он всегда её слушался.
Села за стол, налила себе остывший кофе. В окно светило мартовское солнце – яркое, но холодное. Во дворе соседский мальчишка гонял голубей, размахивая прутиком. Мила смотрела на него и вспоминала своего Глебушку лет пяти.
Тогда они уже переехали в эту двушку на окраине Приозерска. Игорь получил должность мастера, зарплата выросла. Купили телевизор «Весна», Мила выбрала обои сама – светлые, в мелкий цветочек. Глеб пошел в садик.
И вот тут началось.
– Ваш Глеб сегодня Машу толкнул, – сказала воспитательница в раздевалке. – Та упала, разбила коленку.
– Глебушка, ты зачем Машу обижал? – спросила Мила дома.
– Она первая! – надулся мальчик. – Она мою машинку забрала!
– Ну, нельзя же девочек толкать…
– А она нельзя чужое брать!
Игорь вечером отчитал сына. Строго, без сюсюканья:
– Драться – последнее дело. Понял?
Глеб надулся, отвернулся. А когда отец ушел в ванную, Мила обняла сына, прижала к себе:
– Не плачь, солнышко. Папа строгий, но он любит тебя.
Игорь услышал, встал в дверях:
– Мила, зачем ты его жалеешь? Он должен понять, что виноват.
– Он ещё маленький!
– В пять лет уже пора понимать.
Ссорились вполголоса, чтобы Глеб не слышал. Но он слышал. И быстро понял: папа ругает, мама защищает. К кому бежать за утешением – вопросов не было.
А потом была школа. И бесконечные вызовы к директору.
– Ваш сын списывал на контрольной.
– Ваш сын курил в туалете.
– Ваш сын разбил стекло в кабинете физики.
Мила каждый раз краснела, извинялась, обещала провести воспитательную беседу. Игорь мрачнел, отчитывал Глеба. А Глеб обещал исправиться, и Мила верила.
– Ты на него слишком давишь, – говорила она Игорю. – Он же чувствует, что ты его не любишь.
– Я его люблю. Поэтому и требую.
– Нет, ты холодный. Ни разу не обнял, не похвалил.
– Хвалить не за что.
И она снова бросалась защищать. Прятала двойки в дневнике, давала деньги на сигареты («чтобы не воровал»), отмазывала перед учителями. Игорь узнавал, злился, они ссорились.
Когда Глебу исполнилось шестнадцать, Игорь сказал:
– Всё. Я умываю руки. Воспитывай сама.
И правда умыл. Стал ездить на вахты всё чаще, домой возвращался угрюмый, уставший. С сыном почти не разговаривал. С женой – тоже.
А Мила растила Глеба одна. И верила, что всё наладится. Вот окончит школу, пойдет в техникум, найдет девушку хорошую – остепенится.
***
Глеб проснулся в третьем часу. Вышел на кухню в одних трусах, почесывая живот. Лицо опухшее, глаза красные.
– Мам, жрать давай.
Мила молча поставила перед ним тарелку супа. Села напротив, сложила руки на столе.
– Глеб, нам надо поговорить.
– Ну, давай, – он хлебал суп, чавкая.
– Что это было вчера?
– Да ничего. Мужики сцепились, я за своих вступился.
– Ты пьяный был.
– Ну, выпил немного. С кем не бывает.
– Глеб, тебе двадцать три года. Пора бы уже остепениться. Работу найти нормальную, а не шабашки эти твои.
Он фыркнул:
– Работу. Ага. Чтоб дядя какой-нибудь мне мозги на заводе выносил за копейки? Не, мам, я не лох.
– А что же ты тогда? Безработный алкоголик?
Глеб поднял голову, посмотрел на неё обиженно. Нижняя губа задрожала – точь-в-точь как в детстве, когда его ругали.
– Мам, ну ты чего? Я же стараюсь. Просто пока не везет.
И Мила сдалась. Встала, обняла его за плечи:
– Ладно, сынок. Я же вижу, ты стараешься. Просто папа твой…
– А на папу плевать, – буркнул Глеб. – Он меня всё равно терпеть не может.
– Не говори так.
– А что говорить? Он вчера вообще мне сказал: «Сдохни лучше, чем позоришь семью».
Мила ахнула:
– Неправда!
– Правда, мать. Слово в слово.
Он доел суп, отодвинул тарелку. Обнял Милу, уткнулся лбом ей в плечо:
– Хорошо, что ты у меня есть, мам. Одна ты меня любишь.
Мила гладила его по волосам, всхлипывая. А в груди клубилась обида на Игоря. Как он мог? Как мог так сыну сказать?
Она не знала, что Игорь вчера не сказал ничего подобного. Просто молча вел машину, сжав зубы. А Глеб врал легко и привычно – потому что мать всегда верила.
***
Вечером Мила позвонила Игорю. Он был на объекте, связь плохая, голос глухой:
– Да, слушаю.
– Игорь, ты зачем Глебу вчера сказал, чтоб он сдох?
Пауза.
– Что?
– Он мне рассказал. Как ты мог?
– Мила, я ему ничего такого не говорил.
– Врешь! Он не станет врать!
– Господи… – Игорь вздохнул. – Он врет всю жизнь. Когда ты это поймешь?
– Нет, это ты всю жизнь его ненавидишь! И теперь хочешь нас поссорить!
– Делай что хочешь, – устало сбросил Игорь. – Мне надо работать.
И отключился.
Мила швырнула телефон на диван. Села, обхватив голову руками. Пустая квартира гудела тишиной. Из комнаты Глеба доносилась музыка – он слушал какой-то рэп, басы долбили по стенам.
Она вдруг остро, физически ощутила одиночество. Муж на вахте. Сын – рядом, но далеко. Подруг давно нет – растеряла за эти годы, некогда было дружить.
Мила подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Сорок пять лет, а выглядит на все пятьдесят. Серые пряди в волосах, морщины у глаз, поплывшая фигура. Когда она успела так постареть?
На полке стояла свадебная фотография в потертой рамке. Молодые Игорь и Мила – он в костюме, она в белом платье с букетом гвоздик. Оба серьезные, даже испуганные немного.
«Мы были счастливы?» – подумала Мила.
Или просто она себя убедила, что была?
***
Всё изменилось, когда Глеб привел Катю.
Это случилось через полгода после той ссоры. Мила уже смирилась с мыслью, что семья трещит по швам. Игорь приезжал домой всё реже, сын пропадал неизвестно где, денег не было. Она подрабатывала – подшивала шторы соседкам, вязала на заказ. Копеечная работа, зато отвлекала от мрачных мыслей.
И вот октябрьским вечером Глеб позвонил:
– Мам, я с девушкой приду. Познакомлю.
– С девушкой? – Мила даже растерялась. – Какой девушкой?
– Ну, с обычной. Катя её зовут. Ты только не пугайся, она не из богатых.
Мила бросилась убирать квартиру. Вымыла пол, вытерла пыль, достала из серванта хрустальные рюмки – давно не доставала, стояли пыльные. Сбегала в магазин «Уют» на углу – купила торт «Прага», конфеты «Ассорти», колбасу.
Глеб пришел в восьмом часу. И с ним – девушка.
Первое, что подумала Мила: «Господи, какая худенькая». Катя была в старенькой джинсовой курточке, в вязаной шапочке. Личико бледное, глаза огромные – серо-голубые, с поволокой. Когда сняла шапку, выбились русые волосы, заплетенные в косу.
– Здравствуйте, – она протянула Миле букетик астр. – Меня Катей зовут. Очень приятно.
Голос тихий, интеллигентный. Мила сразу почувствовала симпатию.
– Проходите, проходите! Раздевайтесь!
За столом разговорились. Катя оказалась из детдома – родители погибли, когда ей было три года, растили в интернате под Приозерском. Выучилась на швею, теперь работает в ателье «Силуэт» на площади.
– Я платья шью, – рассказывала она, застенчиво улыбаясь. – Вечерние, свадебные. Люблю очень.
– Надо же! – Мила аж прослезилась. – А я тоже швея по образованию! Давно не шью, конечно, но когда-то…
– Мам всё умеет, – вставил Глеб. Он сидел рядом с Катей, держал её за руку. Смотрел на неё так… по-другому. Не нагло, как обычно на девчонок, а нежно.
Катя покраснела:
– Глеб мне про вас много рассказывал. Говорит, вы добрая очень.
Мила растаяла окончательно.
Вечер пролетел незаметно. Катя помогла убрать со стола, вымыла посуду – не дала Миле даже тарелку в руки взять. Потом они втроем пили чай с тортом, и Глеб рассказывал какие-то смешные истории из молодости. Катя смеялась, прикрывая рот ладошкой.
Когда они ушли, Мила ещё долго сидела на кухне, допивая остывший чай. На душе было тепло – впервые за много месяцев.
«Хорошая девочка, – думала она. – Скромная, работящая. Может, она Глеба изменит? Образумит?»
***
И правда изменила.
Они стали встречаться. Катя приходила к ним по выходным, приносила пироги – сама пекла, с капустой, с яблоками. Мила учила её вязать крючком, они сидели на диване, обсуждали модели из журнала «Работница». Глеб рядом ходил, помогал по хозяйству – то гвоздь забьет, то кран подкрутит.
– Смотри-ка, – сказала Мила Игорю по телефону, – наш Глебушка оживился. Катя на него прямо магически действует.
– Дай Бог, – коротко ответил Игорь.
Он приехал домой в ноябре. Увидел Катю, поздоровался сдержанно. Но Мила заметила – смотрел на неё долго, как будто изучал. А Катя смутилась, опустила глаза.
«Стесняется, – подумала Мила. – Ничего, привыкнет».
А Игорь вечером, когда они остались вдвоем, сказал:
– Славная девушка. Жалко её.
– Почему жалко?
– Потому что с нашим сыном ей несладко будет.
– Не говори так! Глеб при ней совсем другой. Видишь?
Игорь промолчал. Но в глазах у него мелькнуло что-то… странное. Тревога? Вина?
Мила не стала допытываться. Она была счастлива. Потому что Глеб действительно изменился. Устроился грузчиком в супермаркет – не ахти какая работа, но стабильная. По вечерам не пропадал, сидел дома или гулял с Катей. Пить бросил почти совсем – только по праздникам.
***
Свадьбу сыграли в апреле.
Скромную – человек двадцать родственников и друзей. Катя была в белом платье, которое сама сшила. Простое, но очень красивое – с кружевным воротником и длинными рукавами. Глеб в костюме, который Игорь купил специально к этому дню.
Мила плакала от счастья. Игорь произнес тост:
– Желаю вам терпения. Друг к другу. И… – он посмотрел на Катю, – будь счастлива, дочка.
Катя улыбнулась сквозь слезы:
– Спасибо, Игорь Петрович.
После свадьбы молодые сняли однушку на другом конце Приозерска. Мила ездила к ним каждую неделю – помогала обустраиваться, привозила продукты. Глеб работал, Катя тоже. Жили небогато, но дружно.
А через год Катя сказала:
– Мила Сергеевна, я беременна.
Мила закричала от радости, обняла её, закружила по кухне. Внучка! Или внук! Неважно! Главное – продолжение рода, смысл жизни!
Соня родилась в марте. Крохотная, с пушком светлых волос и огромными глазами – точь-в-точь Катя. Мила не отходила от молодых первые недели: варила, стирала, качала младенца. Глеб сначала растерялся – не знал, как брать ребенка на руки, боялся сломать. Но Катя терпеливо учила:
– Держи головку. Вот так. Видишь, она тебе улыбается?
И Глеб оттаивал. Часами мог сидеть рядом с кроваткой, смотреть на спящую дочку. Говорил:
– Мам, она такая маленькая. Я за неё боюсь.
– Все боятся, – успокаивала Мила. – Это нормально. Главное – любить.
И казалось, что всё действительно наладилось. Что семья наконец-то стала настоящей. Игорь приезжал чаще, возился с внучкой – она тянулась к нему ручонками, гулила. Он улыбался – редкая у него улыбка, но настоящая.
С Катей он разговаривал много. О работе, о планах. Помогал деньгами – «на Сонечку». Катя смущалась, отказывалась, но он настаивал:
– Бери, дочка. Мне не жалко.
Мила радовалась: «Вот видишь, Игорь оттаял наконец. Внучка его растопила».
А может, не только внучка.
***
Два года прошли как один день. Соня научилась ходить, говорить. Называла Милу «баба Миа», Игоря – «дедУля». Глеб души в дочке не чаял. Катя расцвела – пополнела немного, щеки порозовели, в глазах появился блеск.
Мила смотрела на них и думала: «Вот оно, счастье. Простое, тихое. Внуки, семья, мир в доме».
Но в июле что-то треснуло.
Глеб пришел домой мрачный. Бросил сумку в угол, плюхнулся на диван.
– Что случилось? – спросила Катя.
– Уволили.
– Как уволили? За что?
– Да начальник придрался. Говорит, я товар списывал. Вранье всё.
Катя нахмурилась:
– А ты списывал?
– Ну… пару раз. Колбасу брал. Ну, все так делают!
– Глеб…
– Да отстань! – он вскочил. – Ты тоже теперь меня пилить будешь?
Катя замолчала. Мила, которая была в гостях, вмешалась:
– Глебушка, ты не переживай. Найдешь другую работу. Я тебе помогу, денег дам на первое время.
– Мам, спасибо, – он обнял её. – Хоть ты меня понимаешь.
Катя отвернулась, вышла на кухню. Мила пошла за ней.
– Катюша, не сердись на него. Он же не со зла.
– Мила Сергеевна, – Катя тихо, но твердо, – он врёт. Я знаю. Его уволили, потому что он пьяный на работу пришел. Третий раз за месяц.
Мила оторопела:
– Не может быть…
– Может. Я с его коллегой разговаривала. Он мне всю правду рассказал.
– Ну, даже если… Мальчишки иногда перебирают. С кем не бывает.
Катя посмотрела на неё долгим, грустным взглядом:
– Мила Сергеевна, вы его слишком любите. Это плохо.
– Как можно слишком любить своего ребенка?
Катя вздохнула, но ничего не ответила.
***
Глеб не искал работу. Месяц лежал на диване, смотрел телевизор, пил пиво. Катя работала, приходила вечером уставшая – швейный цех, восемь часов за машинкой. Соню забирала из садика, готовила ужин, укладывала спать.
– Глеб, ты хоть посуду помой, – просила она.
– Отстань, голова болит.
– Может, сходишь хоть резюме разнесешь?
– Разнесу, разнесу. Завтра.
Но завтра не наступало.
Мила приезжала раз в неделю, привозила продукты – мешок картошки, курицу, макароны. Давала Глебу деньги «на карманные расходы». Игорю не говорила – зачем лишний раз ссориться?
Но Игорь всё равно узнал. Приехал в сентябре, спросил у Кати в лоб:
– Глеб работает?
Катя замялась:
– Ищет пока…
– Два месяца ищет, – констатировал Игорь. – И Мила его спонсирует. Я правильно понял?
– Игорь Петрович, я…
– Тебя я не виню, дочка. Ты тут одна пашешь. А он на твоей шее сидит.
Глеб, услышав, вышел из комнаты:
– Ты чего, батя, наезжаешь? Не твое дело!
– Моё, – Игорь встал. Он был на голову выше сына, шире в плечах. – Ты мою жену разводишь на деньги. А сам бездельничаешь.
– Да пошел ты! – Глеб сжал кулаки. – Ты всегда меня ненавидел! И сейчас радуешься, что у меня проблемы!
– Я не радуюсь. Мне стыдно. За тебя.
– Игорь, Глеб, прекратите! – Катя кинулась между ними. – Соня услышит!
Они разошлись по углам. Игорь уехал через час, даже не попрощавшись.
Мила потом звонила, плакала в трубку:
– Зачем ты его обидел? Он и так переживает!
– Мила, открой глаза, – устало сказал Игорь. – Твой сын – паразит. И ты его таким вырастила.
– Ты чудовище! – закричала она. – Я тебя ненавижу!
И бросила трубку.
***
В октябре случилось страшное.
Мила приехала к молодым без предупреждения – решила сделать сюрприз, испекла пирог с яблоками. Открыла дверь своим ключом (Катя давала на всякий случай) – и замерла.
На кухне сидела Катя. Лицо опухшее, под левым глазом синяк. Соня на коленях, всхлипывает. В комнате орет Глеб:
– Всем мозги вынесла! Пилишь, пилишь! Заткнись уже!
Мила бросилась к Кате:
– Катюша, что случилось? Кто тебя?..
Катя отвернулась, прикрыла лицо ладонью. Молчит.
А Глеб вышел. Пьяный, красный, глаза налиты кровью.
– Мам, чего приперлась?
– Глеб… ты её ударил?
– А че она доводит? Я ж говорю: не трогай меня! А она: работа, работа! Сама работает, пусть и кормит!
Мила посмотрела на сына. И впервые за двадцать четыре года не узнала его. Перед ней стоял чужой человек. Злой, пьяный, жалкий.
– Собирайся, – сказала она Кате. – Берешь Соню и едешь со мной.
– Мам, ты чего?! – Глеб попытался схватить её за руку.
Мила отдернулась:
– Не смей меня трогать.
Голос у неё был ледяным. Глеб опешил, попятился.
Катя собрала вещи – немного, одна сумка. Мила взяла Соню на руки, девочка прижалась, всхлипывая. Они ушли.
Глеб не звонил. Не извинялся. Молчал три дня.
***
Игорь вернулся с вахты через неделю. Узнал, что Катя с Соней живут у них, молча кивнул. Вечером спросил у Кати:
– Он часто тебя бил?
Катя опустила глаза:
– Пару раз. Когда пьяный был.
– Почему молчала?
– Думала, пройдет. Он же раньше не такой был…
Игорь сжал кулаки. Встал, надел куртку.
– Ты куда? – испугалась Мила.
– К сыну.
Поехал. Мила металась по квартире, не находила себе места. Катя сидела на кухне, качала Соню. Обе молчали.
Игорь вернулся через час. Костяшки пальцев разбиты, на скуле царапина.
– Что ты наделал?! – ахнула Мила.
– Поговорили, – коротко бросил Игорь. Умылся, ушел в спальню.
Мила позвонила Глебу. Тот ответил не сразу:
– Да.
– Сынок, что случилось? Папа тебя… обидел?
– Обидел, – Глеб сипел, видимо, разбита губа. – Сказал, что я ему не сын. Что он меня терпеть не может. Что если ещё раз Катю трону – убьет.
– Господи… – Мила заплакала. – Глебушка, прости его. Он просто за Катю переживает.
– Да плевать мне! – закричал Глеб. – Пусть забирают свою Катьку! Мне она не нужна! Вы все мне не нужны!
И отключился.
Мила рухнула на диван, рыдая. Катя подсела, обняла:
– Мила Сергеевна, не плачьте. Всё будет хорошо.
– Не будет, – шептала Мила. – Семья разваливается. Сын меня ненавидит. Муж ненавидит. Всё кончено.
Катя гладила её по спине, молчала. А сама думала: «Когда же она поймет, что сын её не ненавидит? Он просто использует. Всегда использовал».
Но вслух не сказала. Жалко было.
***
Ноябрь выдался холодным. Снег лег рано, к середине месяца сугробы уже по колено. Приозерск вымерз, замолк – только скрип валенок по утрам да вой ветра в трубах.
Катя с Соней жили у Милы и Игоря уже месяц. Устроились в комнате Глеба – он так и не объявился, не позвонил. Катя ходила на работу, Соню водили в садик. По вечерам сидели втроем на кухне, пили чай, смотрели телевизор. Игорь возился с внучкой – строил из кубиков башни, читал сказки. Мила вязала Соне свитерок.
Со стороны могло показаться, что всё хорошо. Но внутри каждого сидел камень.
Мила не могла простить Игорю ту драку с Глебом. Разговаривали сухо, по делу. Ночью лежали спина к спине.
Игорь молчал. Приходил с работы, ужинал, уходил в комнату. Иногда Мила ловила его взгляд на Кате – долгий, тяжелый. И каждый раз отводила глаза. Не хотела думать, что это значит.
Катя тоже молчала. Старалась не мешать, помогала по хозяйству. Но в глазах её застыла тоска.
Однажды вечером, когда Игорь ушел в душ, а Соня спала, они остались на кухне вдвоем. Мила наливала чай, Катя нарезала пирог.
– Катюш, – Мила осторожно, – ты не думала… ну, вернуться к Глебу? Может, он одумался уже?
Катя подняла голову. Посмотрела на Милу внимательно.
– Мила Сергеевна, а вы хотите, чтобы я вернулась?
– Я… не знаю. Я же вижу, ты страдаешь. И Соне папа нужен.
– Папа, который пьет и бьет маму?
Мила поежилась:
– Ну, он же не всегда такой. Когда трезвый – нормальный.
Катя вздохнула. Отложила нож, вытерла руки о полотенце.
– Мила Сергеевна, я вас очень люблю. Вы для меня как мама. Но… вы Глеба не знаете. Совсем не знаете.
– Как это не знаю? Я его родила, вырастила!
– Вы его вырастили. А узнать – не узнали.
Мила хотела возмутиться, но Катя продолжила:
– Он меня бил не два раза. Раз десять. Может, больше. Я сбилась со счета. Сначала шлепки были, потом пинки, потом кулаками. Каждый раз говорил: «Сама виновата. Доводишь меня». И я верила. Думала, правда виновата – не так посмотрела, не то сказала. А потом поняла: он просто такой. Ему нужна жертва. Кто-то, кто будет виноват во всех его бедах.
Мила слушала, и по спине полз холод.
– Почему ты молчала?
– Стыдно было. И жалко вас. Вы же его так любите.
– Но я бы…
– Что бы вы сделали, Мила Сергеевна? – Катя грустно улыбнулась. – Оправдали бы его. Как всегда. Сказали бы: «Он не со зла. Он просто нервный. Надо его понять».
Мила открыла рот, но слов не нашлось. Потому что Катя была права.
Они сидели молча. За окном завывал ветер. Сонины игрушки – мишка и заяц – валялись на диване. Часы на стене тикали.
– А Игорь Петрович знает? – тихо спросила Мила.
– Догадывается. Он мне ничего не говорил, но… чувствую. Он очень переживает.
– Он вообще странный стал. Смотрит на тебя как-то… не знаю. По-особенному.
Катя покраснела, отвернулась:
– Мне кажется, или…
Но договорить не успела. Зазвонил телефон. Мила сняла трубку:
– Алло?
– Людмила Сергеевна? – незнакомый мужской голос. – Это дежурная часть. Ваш сын, Глеб Игоревич, задержан. Приезжайте, пожалуйста.
– За что?! – Мила побледнела.
– Подозрение в грабеже. Подробности на месте.
Трубка задрожала в руках. Катя вскочила:
– Что случилось?
– Глеб… его задержали. Грабеж…
Катя ахнула. Мила рухнула на стул, закрыла лицо руками.
Вышел Игорь – в халате, волосы мокрые.
– Что такое?
Мила всхлипывала, не могла говорить. Катя пересказала. Игорь молча надел куртку, ботинки.
– Поехали.
– Я с вами, – Катя кинулась за курткой.
– Нет. Сиди с Соней.
– Но…
– Сиди, – Игорь посмотрел на неё строго. – Тебе там делать нечего. Это наши проблемы.
Катя замолчала, кивнула.
***
В полиции их встретил следователь – мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и пивным животом. Сел за стол, достал папку.
– Ваш сын, Глеб Игоревич Суханов, задержан сегодня в девятнадцать сорок пять вместе с двумя сообщниками. Подозревается в ограблении склада стройматериалов. Сторож ранен – удар монтировкой по голове, сотрясение мозга. Похищено товара на сумму около двухсот тысяч рублей.
Мила слушала и не верила. Это не про её Глеба. Не может быть.
– Вы уверены, что это он?
– Уверен. Его опознали по камерам. Плюс сообщники сдали – оба уже дали показания.
Игорь сжал кулаки:
– Где он сейчас?
– В камере. Завтра будет суд, изберут меру пресечения. Скорее всего, СИЗО.
– На сколько ему грозит?
– Статья сто шестьдесят первая, часть вторая – грабеж группой лиц с причинением тяжкого вреда здоровью. От пяти до десяти лет.
Мила закричала:
– Десять лет?! За что?! Он же не убивал!
– Сторож в реанимации, – сухо ответил следователь. – Если умрет – будет сто пять – убийство. Тогда до пятнадцати дадут.
– Господи… – Мила раскачивалась на стуле, обхватив голову.
Игорь встал:
– Можно с ним увидеться?
– Завтра. После суда.
Они вышли. На улице мороз крепчал, снег скрипел под ногами. Мила шла, спотыкаясь, Игорь поддерживал под локоть.
– Это ошибка, – бормотала она. – Глеб не мог. Его подставили.
Игорь молчал.
Дома Катя ждала на кухне. Соня спала. Увидела их лица – поняла всё.
– Плохо?
– Хуже некуда, – Игорь снял куртку, сел за стол. – Грабеж, сторож в реанимации. Если выживет – лет восемь дадут. Если нет – все пятнадцать.
Катя присела, закрыла рот ладонью. Мила рыдала, уткнувшись в платок.
– Надо адвоката искать, – сказала Катя. – Хорошего. Может, смягчат приговор.
– Адвокаты денег стоят, – Игорь потер лицо руками. – Хороший – тысяч триста минимум.
– У нас таких денег нет, – прошептала Мила.
– Есть дача.
Мила подняла голову:
– Что?
– Дача. Продадим – будет и на адвоката, и на…
– На что «и на»?
Игорь посмотрел на неё тяжело:
– На взятку следователю. Если договоримся.
– Игорь! – Мила вскочила. – Ты серьезно?!
– Абсолютно. Другого выхода нет.
Катя тихо:
– Игорь Петрович, а это поможет?
– Не знаю. Но попробовать можно.
Мила схватила его за руки:
– Давай! Давай продадим! Спасем Глеба!
Игорь высвободился:
– Нет.
– Как нет?!
– Я не буду продавать дачу и давать взятки ради человека, который избивал беззащитную женщину и ребенка.
Мила остолбенела.
– Ты… что?
– Ты меня поняла, Мила. Я не дам ни копейки.
– Ты чудовище! – закричала она. – Это твой сын!
– Мой сын, – Игорь встал, – давно умер. Если вообще был. А этот урод – твое творение. Ты его так любила, что превратила в монстра. И теперь пусть расплачивается.
– Ты всегда его ненавидел! Всегда! Потому что он не твой!
Воздух в кухне сгустился. Катя замерла. Игорь побледнел.
– Что ты сказала?
– Правду! – Мила рыдала и кричала одновременно. – Ты же не отец! Ты просто взял чужого ребенка! Поэтому и не любил! Поэтому всю жизнь его третировал!
– Мила, заткнись…
– Не заткнусь! Ты не отец! Слышишь?! НЕ ОТЕЦ!
Игорь сжал кулаки. Скулы ходили ходуном. Потом он медленно выдохнул, разжал пальцы.
– Ты права, – сказал тихо. – Я не его отец.
Мила замолчала, испуганно моргая.
– Но знаешь, кто отец Кати?
Повернулся к Кате. Та смотрела на него огромными глазами, не понимая.
– Я, – сказал Игорь. – Я отец Кати.
Тишина.
Потом Катя медленно, словно во сне, встала.
– Что?
– Твоя мать звали Ольга. Ольга Крымова. Мы встретились двадцать пять лет назад. Один раз. После ссоры с Милой. Она забеременела, но не сказала мне – уехала в другой город, родила тебя одна. Я узнал через много лет. Нашел тебя. Но не решился сказать правду. Боялся разрушить твою жизнь. А потом… – он осекся, – потом ты вышла за Глеба. И я понял, какую ошибку совершил.
Катя покачнулась. Мила схватилась за стол.
– Ты врешь, – выдохнула Мила. – Ты придумываешь, чтобы меня добить!
– Не вру, – Игорь достал из кармана куртки конверт. Бросил на стол. – Вот справка из ЗАГСа о рождении Кати. Вот фотография Ольги. Вот письмо, которое она мне написала перед смертью.
Мила дрожащими руками развернула письмо. Прочла. Побелела как мел.
– Ты… изменил мне…
– Один раз. Двадцать пять лет назад. После того, как ты сказала, что я тебе противен.
– Но ты… ты привел её к Глебу! Зачем?!
– Потому что хотел, чтобы она была счастлива. В этой семье. Рядом со мной. Хотя бы так. – Игорь закрыл глаза. – Но получилось наоборот. Я её в ад затащил.
Катя стояла неподвижно. Слезы текли по щекам, но она не вытирала.
– Я… вышла замуж… за своего… – она задыхалась. – У меня родился ребенок… от… от сводного…
– Нет, – быстро сказал Игорь. – Глеб тебе не брат. Он не мой сын.
– А чей?!
Игорь посмотрел на Милу. Та отвернулась.
– Спроси у матери.
Мила молчала. Потом тихо, ломаясь:
– Андрея. Студента. Я забеременела от него. А замуж вышла за Игоря. Он знал. Согласился взять ребенка.
Катя села на пол. Просто рухнула, прямо в куртке, и сидела, обхватив колени.
Мила рыдала в голос. Игорь стоял у окна, глядя в темноту.
– Я подаю на развод, – сказал он, не оборачиваясь. – Завтра же. И забираю тебя, Катя. И Соню. Вы будете жить со мной.
– Нет! – закричала Мила. – Ты не имеешь права!
– Имею. Я её отец. И у меня есть деньги, жилье, работа. А у тебя что? Ничего. Ты даже сына не смогла вырастить человеком.
Он взял куртку, вышел. Хлопнула дверь.
Мила и Катя остались вдвоем. Смотрели друг на друга. Две женщины, разрушенные ложью.
За стеной всхлипывала во сне Соня.
Утро пришло серое, неприветливое. Мила не спала всю ночь – сидела на кухне, курила одну сигарету за другой, хотя не курила уже лет десять. Пепельница переполнилась, пепел сыпался на стол.
Игорь не вернулся. Позвонил в семь утра, коротко:
– Я у Петровича ночевал. Вечером приеду, заберу вещи.
– Игорь, подожди…
Но он уже отключился.
Катя вышла из комнаты бледная, с красными глазами. Соню одела молча, накормила кашей, отвела в садик. Вернулась, села напротив Милы.
– Мила Сергеевна…
– Не надо, – Мила качнула головой. – Не говори ничего. Я всё понимаю.
– Что вы понимаете?
– Что ты меня ненавидишь. Что я виновата. Что я… разрушила твою жизнь.
Катя вздохнула:
– Я вас не ненавижу. Мне… больно. И страшно. Я всю жизнь мечтала об отце. А когда узнала, что он есть – оказалось, что я… что я вышла замуж…
Она не договорила, закрыла лицо руками.
Мила протянула руку, коснулась её плеча:
– Катюш, прости меня.
– За что?
– За всё. За Глеба. За то, что не защитила тебя. За то, что слепая была.
Катя подняла голову. В глазах слезы, но голос твердый:
– Знаете, Мила Сергеевна, я вас всегда любила. Как маму. Но теперь я понимаю – вы не мать. Вы… как наркоман. Зависимая. От Глеба. Вы ради него на всё готовы. Даже меня, даже Игоря Петровича предать.
Мила сжалась:
– Я не предавала…
– Предавали. Всю жизнь. Игорь Петрович вас любил. А вы его использовали. Как костыль. Как спонсора для Глеба.
Слова резали, но Мила не могла возразить. Потому что это была правда.
Катя встала, надела куртку:
– Я ухожу. Сниму комнату. Заберу Соню.
– Катя, постой…
– Не надо. Мне нужно время. Подумать. Разобраться. Простите.
Она вышла. Мила осталась одна.
***
Суд назначили на десять утра. Мила пришла за полчаса, села в коридоре на скамейку. Вокруг сновали люди – адвокаты с портфелями, полицейские, родственники подсудимых. Пахло хлоркой и потом.
В девять пятьдесят ввели Глеба. В наручниках, в тюремной робе. Лицо осунулось, щетина, под глазами синяки. Увидел мать, кивнул. Не улыбнулся.
Судья – женщина лет шестидесяти, в очках – зачитала обвинение. Глеб слушал, опустив голову. Адвокат – молодой парень, явно из бесплатных – что-то лепетал про смягчающие обстоятельства, но судья его перебила:
– Подсудимый имеет две судимости за мелкие кражи. Грабеж совершен группой лиц, потерпевший в тяжелом состоянии. Считаю необходимым избрать меру пресечения в виде заключения под стражу.
Стук молотка.
Мила закричала:
– Нет! Он не виноват! Его подставили!
– Соблюдайте порядок в зале, – холодно бросила судья.
Глеба увели. Он обернулся на пороге, посмотрел на мать. В глазах – пустота.
***
Следующие месяцы Мила жила как во сне. Продала кое-какие вещи – телевизор, золотое кольцо, сервиз. Наняла адвоката – не хорошего, но хоть какого-то. Тот обещал «постараться», взял пятьдесят тысяч аванса, а потом пропал.
Ездила на свидания в СИЗО. Сидела за стеклом, говорила в трубку. Глеб молчал, угрюмый. Иногда жаловался:
– Кормят плохо. Холодно. Сокамерники – быдло.
– Глебушка, потерпи. Скоро суд, выпустят…
– Не выпустят, мать. Сторож помер.
Мила замерла:
– Что?
– Помер. Позавчера. Теперь мне убийство вменяют.
Она зарыдала прямо в трубку. Глеб смотрел равнодушно:
– Чего ревешь? Легче не станет.
– Но… пятнадцать лет…
– Да хоть двадцать. Мне уже всё равно.
Мила хотела что-то сказать, но он встал:
– Всё, мать. Время вышло. Передавай продукты через адвоката. И деньги на счет закинь.
И ушел, не попрощавшись.
***
Игорь съехал в начале декабря. Снял однушку в центре Приозерска. Катя с Соней переехали к нему через неделю. Мила узнала от соседки – та сплетничала с удовольствием:
– Видела вчера вашего Игоря. С молодой девушкой гулял. И девочка с ними. Уж не любовница ли?
Мила промолчала. Объяснять не хотелось.
Развод оформили в январе. Игорь подал сам, Мила не возражала. На суде сидели молча, не глядя друг на друга. Судья спросил про раздел имущества – Игорь сказал:
– Квартиру оставляю ей. Дачу – себе. Остальное – пополам.
Мила кивнула. Ей было всё равно.
Штамп в паспорте поставили, разошлись. Игорь задержался в коридоре, окликнул:
– Мила.
Она обернулась. Он стоял в пальто, с папкой документов в руках. Постаревший, седой.
– Прости, – сказал он. – Если можешь.
– За что?
– За всё. За то, что изменил. За то, что скрывал. За то, что… не любил Глеба.
Мила усмехнулась горько:
– Ты не виноват. Он и правда не твой.
– Но я мог бы полюбить. Если бы ты позволила. Если бы не защищала его от меня.
Она молчала. Потом:
– А ты Катю любишь?
– Как дочь. Только.
– А она тебя?
Игорь вздохнул:
– Не знаю. Она меня боится. Не доверяет. Но я постараюсь заслужить. Как-нибудь.
– Счастья вам, – сказала Мила и пошла прочь.
Игорь смотрел ей вслед. Потом тоже ушел.
***
Суд над Глебом состоялся в феврале. Мила пришла, села в последнем ряду. Игоря не было. Катю тоже.
Зачитали приговор: четырнадцать лет колонии строгого режима. Глеб выслушал стоя, без эмоций. Когда его уводили, обернулся, нашел глазами мать. Усмехнулся. Кривовато, зло.
Мила вышла из зала, села на лавочку у входа. Было холодно, ветер пронизывал насквозь, но она не чувствовала. Просто сидела, глядя в серое небо.
«Четырнадцать лет. Ему тридцать девять будет, когда выйдет. А мне – шестьдесят один».
Она представила себя в шестьдесят один. Старуха. Одинокая. Без мужа, без сына, без внучки.
Телефон завибрировал. Смс от незнакомого номера:
«Мама, закинь на счет две тысячи. Нужны сигареты и чай. Глеб».
Мила посмотрела на экран. Потом удалила сообщение.
***
Прошло полгода.
Мила жила одна в двухкомнатной квартире. Работала на полставки в ателье – подшивала брюки, зашивала дыры. Денег хватало на еду и коммуналку. Больше ни на что.
На свидания к Глебу ездила раз в месяц. Он звонил иногда – требовал денег, жаловался на зону. Мила отправляла, сколько могла. Он не благодарил.
Однажды приехала, а он сказал:
– Мать, я больше не хочу тебя видеть.
Мила опешила:
– Что?
– Ты мне надоела. Всё время ноешь. И денег мало даешь. Лучше вообще не приезжай.
– Глеб, я же… я твоя мать…
– И что? Ты меня всю жизнь портила. Балова́ла, прощала, защищала. И вот результат – я в тюрьме. Ты виновата. Не я. Ты.
Мила похолодела:
– Как ты можешь…
– Легко. А теперь вали. Мне с корешами играть надо.
Он встал, ушел. Мила сидела за стеклом, не в силах пошевелиться. Охранник подошел:
– Гражданочка, свидание закончено. Выходите.
Она встала, вышла. На улице шел дождь. Мила шла по лужам, не замечая. Промокла до нитки, но не чувствовала.
Дома сняла мокрую одежду, завернулась в халат. Села на кухне, налила себе чай. Руки тряслись.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
– Алло?
– Мила! Привет! – бодрый женский голос. – Это Тамара, помнишь? Мы вместе в техникуме учились!
Мила вспомнила смутно – толстушка с рыжими кудрями, сидела за соседней партой.
– Помню… Здравствуй…
– Слушай, я в Приозерск приехала, к сестре. Может, встретимся? Сто лет не виделись! Как дела вообще? Как семья? Муж, дети?
Мила молчала. За окном стемнело, фонарь за окном зажегся – тусклый, моргающий.
– Мила? Ты здесь?
– Здесь, – тихо ответила Мила. – Слушай, Тамар, давай я тебе перезвоню. Просто сейчас… некогда.
– Ой, ну ладно! Целую! Не пропадай!
Она отключилась. Мила положила телефон на стол. Посмотрела в окно – за стеклом падал первый снег. Крупный, мокрый.
Чай остывал. Часы тикали. В квартире было тихо и пусто.
Мила подняла трубку, набрала номер Тамары.
Та ответила радостно:
– Милочка! Ты передумала?
– Нет, я… Просто хотела сказать. У меня всё хорошо. У мужа, у сына, у внучки. У всех. Всё… хорошо.
– Ой, как здорово! Ну, я так рада! Ты счастливая!
– Да, – Мила улыбнулась. Странно, горько. – Счастливая.
– Ну, ладно, милая, тогда целую! Береги себя!
– И ты.
Мила положила трубку. Допила чай – холодный, горький. Встала, подошла к окну.
За стеклом кружился снег. Где-то там, в темноте, жил Игорь с Катей и Соней. Где-то в колонии за тысячу километров сидел Глеб.
А она здесь. Одна.
Мила прижала ладонь к стеклу. Холодное. Как её жизнь.
«Всё хорошо, – прошептала она в пустоту. – У всех всё хорошо».
И закрыла глаза.
