Чайник она успела поставить, пока дозванивался домофон, так что вода уже закипала, когда Игорь и Светлана сняли обувь в прихожей. Вера Павловна стояла в дверях кухни с заварником в руках и улыбалась, потому что соскучилась, потому что почти месяц не видела сына, потому что с утра напекла ватрушек.
— Мам, мы со Светой всё уже решили. Завтра подаем объявление о продаже.
Она подумала, что не расслышала. Заварник остался в руках, но она его больше не чувствовала.
— Игорек, погоди… Куда продаже? Что значит…
— Ой, мама, ну не начинай сразу, пожалуйста. — Светлана уже скидывала туфли, привычным движением задвигая их носками к стене. Она всегда так делала, замечала Вера Павловна, всегда аккуратно, всегда по-хозяйски. — Хватит склад воспоминаний устраивать из квартиры. Тут же живет один человек на семьдесят квадратов. Три комнаты! Сами посудите.
— Свет, дай я сам, — сказал Игорь, но голос у него был такой, что понятно стало: ничего он не сам.
Вера Павловна поставила заварник на тумбочку у зеркала. Просто поставила, потому что руки стали ненужными.
— Проходите на кухню, — сказала она. — Я чай налью.
Она налила чай. Она поставила ватрушки на тарелке, накрытой бумажной салфеткой. Она слушала, как за окном ехала машина, как кто-то хлопнул дверью на площадке, как капало что-то в ванной, и надо было еще позвонить в ЖЭК. Она слушала всё это, пока Игорь говорил.
Говорил он долго. О том, что ипотека бьет по карману. О том, что у Светланы есть ребенок от первого брака, мальчик семи лет, Антошка, и ему нужна своя комната. О том, что квартира в новом районе стоит дорого, а у них не хватает почти треть. О том, что вот мамина квартира, и что закроет треть, и даже больше. О том, что мать могла бы пожить у них, пока они ищут вариант поменьше для неё, поуютнее.
— «Поменьше», — повторила Вера Павловна тихо.
— Ну, мам. Тебе же не нужно столько места. Что ты одна в трех комнатах делаешь?
— Живу, — сказала она.
Светлана отпила чай, посмотрела на ватрушку, не взяла.
— Вера Павловна, поймите правильно. Мы же не о чем-то плохом говорим. Мы о будущем. О нормальной жизни для семьи. Деньги просто стоят мертвым грузом в этих стенах, а могли бы работать.
— Деньги.
— Ну квартира же. Это актив.
Вера Павловна посмотрела на Светлану. Та была накрашена аккуратно, волосы убраны, блузка светлая, строгая. Красивая женщина. Деловая. Она говорила правильные слова, такие, что и возразить трудно, только вот что-то в этих словах было не то, что-то шло не так, и Вера Павловна никак не могла понять, что именно.
Потом поняла. Слова были правильные, а сама она здесь была лишняя. Не Светлана, нет. Она сама, Вера Павловна, была здесь лишней. В своей кухне, за своим столом, на котором стояли её ватрушки, была лишняя.
— Ватрушки возьмите, — сказала она. — Я с утра пекла.
Игорь взял. Он всегда любил её ватрушки, с детства. Он ел и говорил дальше, что это ведь разумно, что так делают многие, что вот Светины знакомые точно так же продали и теперь всё хорошо. Он говорил, и жевал, и был её сыном, сорока пяти лет, с залысиной на виске, которая появилась, кажется, после сорока, и со шрамом на подбородке от велосипеда в девятом году, и Вера Павловна смотрела на этот шрам и не понимала, как у человека с таким шрамом могут быть такие слова.
— Я подумаю, — сказала она.
— Мам, думать уже некогда. Мы смотрели варианты, там сейчас хорошие цены, если затянуть…
— Я сказала, подумаю.
Светлана и Игорь переглянулись. Быстро, незаметно, но Вера Павловна всё равно увидела.
Они ушли через полчаса, не задержались. Светлана сказала, что Антошку надо забирать из продленки. Игорь в прихожей задержался, обнял мать, и она почувствовала его запах, привычный, родной, и у неё перехватило что-то под ребрами, не сердце, нет, просто перехватило и не отпускало.
— Ты же понимаешь, мам, да? Нам правда нужна помощь.
— Я понимаю, — сказала она.
Дверь закрылась. Вера Павловна постояла в прихожей, держась за косяк, просто постояла, ни о чем не думая. Потом пошла мыть чашки.
Ватрушки остались почти нетронутыми.
—
Ночью она не спала.
Она лежала в темноте и смотрела в потолок, на котором была трещина, старая, шедшая от угла к середине, которую она знала наизусть. Когда-то, очень давно, Игорь в три года показал на неё и сказал: «Мама, потолок сломался». Она засмеялась тогда. Николай пришел с работы, она рассказала, они смеялись вместе. Трещина так и осталась, её закрашивали, но она всё равно проступала, упрямая, своя.
Квартира жила ночью своими звуками. Холодильник на кухне гудел, старый «Зил», ещё Колин, купленный в девяносто втором, который чинили трижды и он всё равно работал. За стеной у соседей негромко работал телевизор. На улице прошла машина, полоса света скользнула по потолку и исчезла.
Вера Павловна повернулась на бок, к фотографии на тумбочке. Там была фотография с юбилея, ей шестьдесят, Коля живой ещё, Игорь молодой, с Наташей рядом, и маленькая Алена на коленях у деда. Все смеются. Алена держит кусок торта в кулаке, и дед смотрит на неё и смеется, и такой у него взгляд, что…
Она убрала фотографию лицом вниз. Не потому что больно, просто так.
Лежала и думала. Думала, как думают старые люди ночью, всё вперемешку. Что квартира трехкомнатная и ей правда много. Что пять этажей без лифта, и колени уже не те, а зимой совсем беда. Что Игорь — сын, и если сыну нужна помощь, то разве мать не должна. Думала о Светлане, о том, как та смотрела на стены, как оценивала, не хамски, нет, просто вот так, взглядом риелтора. Думала о слове «актив».
Мамина квартира была получена в восемьдесят третьем, папа стоял в очереди восемь лет. Здесь Вера Павловна вышла замуж, сюда привела мужа, здесь родился Игорь, здесь умерли сначала мама, потом папа, потом Коля. Здесь всё было.
Актив.
Она встала в начале четвертого, прошла на кухню, зажгла маленький свет над плитой. Выпила воды. Посмотрела на фикус на подоконнике, который она поливала каждую среду уже лет двадцать. Фикус разросся, огромный, с блестящими темными листьями, его ветки уже касались стекла. Когда-то он был маленький, Наташа принесла его на новоселье после ремонта. Наташа, да.
Вера Павловна налила себе чай, села за стол и стала думать дальше.
—
Игорь позвонил через три дня.
— Ну как, мам, надумала?
— Игорь, я хочу поговорить. Приедь один.
Пауза.
— Один?
— Один. Или мы не можем поговорить без Светланы?
— Мам, ну что значит…
— Значит то, что значит. Приедь, поговорим.
Он приехал в воскресенье утром. Без Светланы, как она и просила. Сел за тот же стол, взял чашку, и в первые минуты всё было почти как раньше, он рассказывал что-то про работу, что взяли новый проект, что начальник опять занервничал из-за сроков, и Вера Павловна слушала и видела своего мальчика, своего Игорька, который умел рассказывать истории, смешно, в лицах.
— Игорь, — сказала она, когда он остановился. — Ты помнишь, как папа здесь умирал?
Он замолчал. Взял ложку, повертел.
— Мам, зачем ты так.
— Не «зачем». Ты помнишь?
— Помню, конечно.
— Мы две недели не отходили. Ты ночевал в той комнате, на раскладушке, и я слышала, как ты плакал ночью. Ты думал, я сплю.
Игорь смотрел в стол.
— Папа просил продать квартиру? — спросила она.
— Мам…
— Он просил? У него была возможность. Мог сказать: продайте, деньги разделите, купите что поменьше. Он это сделал?
— Нет. Но это другое.
— Чем другое?
Он поднял голову. Посмотрел на неё, и она на секунду увидела того ночного мальчика с раскладушки, потом что-то в его взгляде переключилось.
— Мам, папа жил в другое время. Тогда о таком просто не думали. А сейчас жизнь другая, деньги другие, ипотека не детская шутка, ты понимаешь? Нам вот столько не хватает, — он показал пальцами, — и мы будем тянуть это лет двадцать. Двадцать лет, мам. Если ты поможешь, мы закроем треть сразу.
— А если я помогу, где я буду жить?
— Мы найдем тебе что-нибудь. Однушку приличную, поближе к нам, чтобы…
— Чтобы что? Чтобы удобнее было приезжать, когда я понадоблюсь?
— Мам, ну зачем ты так говоришь.
— Я говорю, как есть.
Игорь встал, прошел к окну. Посмотрел на двор, где уже желтели клены, посадили их, кажется, в том году, когда Игорь пошел в первый класс. Он стоял спиной, и плечи у него были напряженные.
— Я думал, ты нас поддержишь, — сказал он.
— Я тебя поддерживаю всю жизнь.
— Это не поддержка. Это ватрушки и советы. Я говорю о реальной помощи.
В груди у неё что-то сжалось, неприятно, не больно, просто сжалось и не разжималось.
— Я подумаю, — сказала она снова. — Дай мне время.
— Сколько тебе нужно?
— Столько, сколько нужно.
Он уехал через час. Снова обнял в прихожей, снова привычный запах. Она стояла у двери и слушала, как он идет по лестнице вниз, считала ступени по звуку, пятый этаж, восемьдесят ступеней, она знала их наизусть. На третьем этаже шаги замедлились, она почему-то подумала, что он остановился. Но нет, просто показалось.
—
Ей позвонила Светлана на следующий день.
Вера Павловна увидела на экране телефона «Светлана» и посидела немного, прежде чем ответить.
— Алло.
— Вера Павловна, добрый день. Это Света. Я, собственно, по делу, если вы не против.
Голос у Светланы был ровный, спокойный, деловой. Такой голос бывает у людей, которые умеют разговаривать.
— Слушаю.
— Вера Павловна, я понимаю, что вам это дается непросто. Правда понимаю. Но вы же взрослый человек, рассудительный. Давайте смотреть на вещи реально. Квартира у вас большая, коммуналка немалая, лифта нет, вы мне сами говорили, что колени болят. Однушка в хорошем районе была бы вам, честно, комфортнее.
Вера Павловна молчала.
— И потом, — продолжила Светлана, — Антоша растет. Ему пространство нужно, школа скоро. Игорь, вы знаете, как он к вам относится, он бы последнее отдал. Но мы не можем себе позволить такую нагрузку. Это просто математика, Вера Павловна.
— Светлана, а у вас дети есть? Ну, помимо Антоши?
Пауза.
— Нет. Пока нет.
— Понятно. Скажите, Светлана, а вы маму свою любите?
Пауза длиннее.
— Конечно.
— Если бы она жила в квартире, которая мешала вашим планам, вы бы попросили её продать?
— Это не совсем корректное сравнение…
— Это очень корректное сравнение. Просто неудобное. Вы позвоните Игорю, скажите, что я думаю. До свидания, Светлана.
Она отключила телефон. Руки не тряслись. Она удивилась этому, потому что думала, что будут.
Потом пошла поливать фикус. Среда же.
—
Через неделю позвонила Алена.
Это было неожиданно. Внучка звонила редко, чаще писала в мессенджер короткими сообщениями, иногда присылала смешные картинки, зная, что бабушка всё равно не поймет, но смеется. Голос у неё был мамин, Наташин, чуть низкий, но интонации игоревские.
— Бабуль, привет. Ты как?
— Хорошо, Аленушка. Ты как? Учеба как?
— Нормально, сессия в январе. Бабуль, мама мне сказала… Ну, в общем, она слышала краем уха что-то про папу и квартиру. Это правда?
Вера Павловна помолчала.
— Откуда мама слышала?
— Ну… Пашка, папин двоюродный, разболтал, кажется. Ты же знаешь, как у нас в семье.
— Знаю.
— Бабуль, ты не продавай, ладно? Это же ваш дом. Это же наш дом.
Что-то теплое прошло по груди, как глоток горячего чая.
— Алена, это взрослые дела.
— Я тоже взрослая. Мне девятнадцать.
— Взрослая, — согласилась Вера Павловна и улыбнулась, хотя Алена не видела. — Ты как там, не голодаешь? Мама как?
— Мама устала. Подработку взяла ещё одну, ужас просто. Мы нормально, ты не переживай. Бабуль, можно я в субботу приеду?
— Можно? Да ты вопрос не задавай даже, приезжай.
— Приеду. Договорились.
Но суббота прошла, и Алена не приехала. Написала в мессенджер: «Бабуль, не получается, прости, в воскресенье можно?». В воскресенье тоже не приехала, написала, что задержалась у подруги. Вера Павловна читала эти сообщения и отвечала: «Конечно, не переживай», и убирала телефон, и смотрела в окно.
Ждала.
—
Игорь позвонил снова в четверг вечером. Вера Павловна уже ложилась спать, читала немного, не читалось, просто лежала с книгой на груди.
— Мам, ну что? Уже прошло больше недели.
— Я знаю, сколько прошло.
— Мам, там агент хороший есть, Светины знакомые через него продавали, говорят, быстро и цена хорошая. Надо только добро дать.
— Нет.
Тишина.
— Что «нет»?
— Нет, Игорь. Я не буду продавать.
Он помолчал. Потом заговорил по-другому, не так, как раньше, не уговорами, а жестче.
— Мам, ты понимаешь, что это не только твоё решение? Ты пожилой человек, тебе нужна помощь, тебе нужен уход. Кто тебе будет помогать, если мы не сможем? Ты об этом думала?
Вера Павловна легла и закрыла глаза.
— Думала.
— И?
— И я справляюсь. Спасибо, что переживаешь.
— Мам! — В голосе у него появилось что-то новое, раздражение с вызовом. — Ты понимаешь, что мы… что я не смогу так часто приезжать, если ты… что с этой ипотекой времени просто не будет…
— Ты и сейчас не часто приезжаешь, Игорек. Месяц прошел до того приезда.
Он ничего не ответил.
— Спокойной ночи, сынок, — сказала она. — Поздно уже.
И положила трубку.
Лежала в темноте и считала трещину на потолке, которой нельзя было считать, потому что это не цифры. Просто чтобы не думать.
В груди ничего не защемило, удивительно. Просто было очень тихо внутри, такая тишина, когда всё уже решено, просто сам ещё не знаешь об этом.
—
Наташу она встретила случайно. Вернее, почти случайно.
Вера Павловна шла из магазина, тяжеловато было, пакеты не тяжелые, но пять этажей потом, и колено правое опять ныло с утра. Она шла медленно, придерживаясь, где можно, за стены домов, и у сквера с лавочками увидела Наташу.
Та стояла и смотрела в телефон. Осунувшаяся, в пальто, которое Вера Павловна помнила ещё, серое, добротное, но уже не новое. Постарела Наташа. Или просто устала.
— Наташа.
Та подняла голову, увидела и изменилась в лице так, что у Веры Павловны сразу отлегло что-то.
— Вера Павловна! Вот так встреча. Вы как?
— Так, хожу потихоньку. Ты что тут?
— Аленке лекарство везла, она простудилась немного, просила в той аптеке купить, тут хорошая. Вы домой? Можно провожу?
— Провожай.
Они пошли рядом. Наташа взяла её пакеты сразу, просто взяла и понесла, не спросила, не предложила, просто взяла. Вера Павловна даже не успела возразить.
— Как Алена? — спросила она.
— Студентка, — сказала Наташа с такой интонацией, что обе засмеялись. — Учится, слава богу. Устает. Я за ней слежу, чтоб ела нормально, а то она забывает. Вы же знаете её.
— Знаю. Вылитый отец в этом.
Они обе замолчали. Слово «отец» упало и лежало, его не нужно было поднимать.
— Наташ, ты как вообще? — спросила Вера Павловна.
— По-разному, Вера Павловна. Работаю, стараюсь. Взяла подработку, надо за квартиру платить, мы снимаем однушку в Новых Черемушках, знаете, там далеко, но дёшево. Аленка со мной живет пока, летом хотела к подруге переехать, но осталась, молодец. — Наташа говорила ровно, без жалобы, просто рассказывала. — Мы справляемся.
— Наташ, ты знаешь, что затевает Игорь?
Наташа немного помедлила.
— Знаю. Пашка сказал. Да я… Мне не говорить, наверное, это не мое дело, Вера Павловна.
— Говори. Я спрашиваю.
— Я думаю, что это неправильно. Вот и всё, что я думаю. Эта квартира… Это же живое. Там ваши родители, там Николай Степанович, там Игорь рос. Я приходила туда невесткой и чувствовала, что прихожу домой. Это редкость. Такое не продают.
Вера Павловна шла и молчала. Смотрела под ноги.
— Наташа, — сказала она через полминуты. — Зайди. Чай выпьем.
Они поднялись на пятый. Наташа несла пакеты и шла рядом, на ступеньку позади, и не торопила. Вера Павловна поднималась медленно, держась за перила, и на четвертом этаже остановилась перевести дух, и Наташа остановилась тоже, просто подождала, ничего не сказала.
На кухне стало как-то иначе. Наташа сидела на том же стуле, на котором всегда сидела, когда была невесткой, справа от окна, и Вера Павловна ставила чайник, и всё было знакомым, привычным, как будто не было этих лет, этого развода, этой Светланы.
— Ватрушки вчерашние, — сказала Вера Павловна. — Но ничего.
— Они всегда ничего, — ответила Наташа и взяла.
Они разговаривали долго. О разном. О Алениной учебе. О Наташиной работе, она бухгалтером работала, и в той фирме сменился директор, и стало тяжелее. О колене Веры Павловны. О том, что зима, говорят, будет ранняя.
И ни слова об Игоре.
Когда Наташа собралась уходить, уже темнело за окном. Вера Павловна проводила её до двери, и Наташа оделась, и взялась за ручку двери, и тут Вера Павловна спросила:
— Наташ, вы с Аленой как, к врачу она ходила?
— Горло посмотрели, ничего серьезного.
— Скажи ей, пусть приедет. Обещала же.
Наташа улыбнулась.
— Скажу. Она рада будет.
—
Алена приехала в следующую субботу. Не написала заранее, просто позвонила от домофона, и голос был виноватый и одновременно смеющийся.
— Бабуль, я пришла! Открывай!
Она вбежала на пятый так, как будто пяти этажей не было никаких. Молодость. В куртке нараспашку, с рюкзаком, волосы как всегда чуть растрепанные. Обняла бабушку так крепко, что та охнула.
— Аленка, задушишь.
— Не задушу, ты крепкая, — засмеялась Алена и прошла в квартиру, как к себе, снимая куртку прямо в коридоре и вешая её на крючок, который помнил её ещё маленькой. — Бабуль, я голодная как волк. Ты что-нибудь готовила?
— Суп. Гречневый.
— Мое любимое. Ты специально?
— Случайно, — сказала Вера Павловна, и обе знали, что не случайно.
Алена ела с аппетитом, рассказывала про университет, про однокурсников, про какого-то Максима, имя произнесла один раз и больше не упоминала, но щеки порозовели чуть-чуть, и Вера Павловна сделала вид, что не заметила.
— Бабуль, я хотела спросить, — сказала Алена, когда суп был съеден и перешли к чаю. — Ты правда отказала папе?
— Правда.
— Он злится?
— Наверное.
Алена помолчала. Крутила ложку.
— Бабуль, он позвонил мне на той неделе. Говорит, что ты не понимаешь своей выгоды, что одна тут мыкаешься. Он так сказал: «мыкаешься».
Вера Павловна смотрела в чашку.
— Я не мыкаюсь.
— Я ему так и сказала. Он обиделся.
— На тебя?
— На меня. Что я «не понимаю ситуацию и встряваю».
Вера Павловна подняла глаза. Алена смотрела прямо, серьезно, не по-девчоночьи.
— Он твой отец, Алена. Ты не ссорься с ним из-за этого.
— Бабуль, я не ссорюсь. Я просто говорю правду.
— Правда бывает дорогой.
— Ничего, — сказала Алена просто. — Потяну.
Они посидели ещё, и Алена помыла посуду, не спросив, просто взяла и помыла, и потом пошла по квартире, как делала с детства, заходила в каждую комнату, смотрела. Вера Павловна шла следом, не мешала.
В большой комнате Алена остановилась у серванта. Там за стеклом стояли фотографии, много, в рамках разных размеров. Была там и та, с юбилея. Алена взяла её, посмотрела.
— Дед здесь хорошо вышел.
— Он всегда хорошо выходил, фотогеничный был.
— Я скучаю, — сказала Алена тихо.
— Я тоже, — сказала Вера Павловна.
Они постояли так, и это было хорошо. Не грустно, а хорошо.
—
Потом были ещё приезды. Наташа заехала через неделю, привезла свеклу с дачи, она всегда любила возиться с огородом у сестры. Они варили борщ вместе, Наташа чистила, Вера Павловна резала, и на кухне пахло так, как не пахло уже давно, вкусно и живо. Алена приехала в воскресенье, притащила ноутбук, что-то учила за кухонным столом, пила бабушкин чай и иногда отвлекалась, спрашивала что-нибудь просто так, чтоб не в тишине сидеть.
Вера Павловна замечала, что ходить по квартире стало как-то иначе. Не пусто. Когда Алена уходила, её рюкзак оставался на стуле до следующего раза, и зубная щетка Наташина стояла в стакане в ванной, и это было правильно.
Однажды вечером, когда Алена сидела над учебниками, а Вера Павловна вязала в кресле, она вдруг сказала:
— Алена.
— Мм?
— А вы с мамой где живете сейчас?
— В Новых Черемушках. Я говорила же. Однушка. — Алена не подняла глаза от книги. — Ехать далеко, особенно на первую пару.
— Неудобно?
— Есть немного. Мама устает, у неё дорога туда-обратно полтора часа, потом ещё к нам. — Теперь Алена подняла глаза. — Бабуль, ты чего спрашиваешь?
Вера Павловна опустила вязание на колени.
— Я думаю об одном деле. Серьезном.
— Каком?
Вера Павловна помолчала немного. Не потому что не решила. Она уже решила. Просто слова были важными, и она хотела, чтобы они вышли правильно.
— Вы с мамой переехали бы сюда. Квартира большая, вам хватит. Мне компания. И тебе ближе до института.
Алена смотрела на неё молча.
— Бабуль…
— Я не предлагаю из жалости. Не надо так думать. Я предлагаю, потому что хочу. Потому что вы мои люди, а дом без людей это просто квадратные метры.
Алена встала, подошла, присела рядом с креслом на корточки. Взяла её руку.
— Ты серьезно?
— Я всегда серьезно в важных вещах.
— Мама будет… — Алена не договорила, сглотнула. — Мама будет рада. Очень. Она мне как-то сказала, что скучает по этой квартире. Ну, тогда, когда она невесткой была. Сказала, что нигде ей не было так хорошо, как у вас тут.
В груди у Веры Павловны стало тепло, и она не стала с этим бороться.
— Вот и хорошо, — сказала она.
— Бабуль. — Алена не отпустила руку. — А потом? Ну, в смысле, ты думала, что с квартирой будет? Потом?
Вера Павловна посмотрела на внучку.
— Думала. Квартира достанется вам с мамой. Я это оформлю. Поеду к нотариусу, сделаю, как надо.
Алена молчала. Потом тихо сказала:
— Папа будет ругаться.
— Наверное.
— Ты не боишься?
Вера Павловна подумала. Честно подумала, потому что Алена была взрослым человеком и заслуживала честного ответа.
— Боюсь. Он мой сын, и мне не всё равно, как он ко мне относится. Но я не буду делать то, что неправильно, только из страха. Это было бы нечестно. Перед собой нечестно.
Алена кивнула.
— Я понимаю, — сказала она. Просто, без лишнего.
—
Наташа, когда Алена ей передала, позвонила сама. Голос у неё был взволнованный, и она сразу начала отказываться, говорить что неудобно, что они справляются, что Вера Павловна не должна жертвовать, и Вера Павловна её перебила.
— Наташа. Тихо.
— Вера Павловна…
— Ты помнишь, как Коля заболел в девяносто восьмом? Серьезно, три недели лежал?
— Помню.
— Ты приходила каждый день. Игорь был маленький, и ты водила его в школу, и потом приходила к нам, и варила, и убирала, и ни разу не пожаловалась. Ни разу.
Наташа молчала.
— Ты думала, я не помню? Я всё помню, Наташа. Я каждый день помню.
Голос у Наташи, когда она ответила, был другим.
— Вера Павловна, вы же знаете, что я вам… что вы мне…
— Знаю. Поэтому и говорю.
Они договорились, что переедут через месяц. Постепенно, без спешки. Алена будет в своей комнате, той, что была Игоревой в детстве. Наташа возьмет проходную, среднюю. Большая оставалась Вере Павловне, с её сервантом и фотографиями и фикусом у окна.
Вера Павловна не звонила Игорю сама. Она знала, что он узнает. Так и вышло.
—
Он пришел в четверг. Не позвонил сначала, просто нажал домофон, и Вера Павловна открыла, не зная кто, решила, что почта.
Он вошел и сразу было видно, что взвинчен. Плащ не снял, только расстегнул. Прошел на кухню, остановился посреди.
— Это правда?
Вера Павловна стояла у плиты. Она варила картошку. Она помешала, убавила огонь, повернулась.
— Что именно?
— Что ты их сюда пустила. Наташку и Аленку. И что квартиру им отписать хочешь.
— Правда.
Он смотрел на неё. На его лице что-то происходило, она видела это, слои сменяли друг друга, злость, обида, растерянность, и где-то под всем этим что-то мелькнуло, что-то похожее на боль, настоящую. Но он быстро это убрал.
— Мам, ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю.
— Ты чужим людям отдаешь то, что должно было…
— Каким чужим, Игорь? — Голос у неё был ровным. — Наташа была моей невесткой двенадцать лет. Алена моя внучка. Они мне не чужие.
— Они мне бывшие! Бывшая жена и её дочь!
— Алена твоя дочь, Игорь.
Он отмахнулся, и это движение, небрежное, одним запястьем, сделало что-то с Верой Павловной внутри. Она взялась за край плиты.
— Мам, это принципиально. Ты не понимаешь, что тут юридически. Если ты оформишь на них, то я…
— Ты ничего не получишь. Я знаю.
— Ты специально? Ты мстишь?
— За что мне мстить?
— За то, что я попросил помочь! За то, что я нормально пришел, как взрослый человек, объяснил ситуацию, а ты уперлась, как…
— Игорь.
Он остановился.
— Ты пришел не помощи попросить, — сказала она. — Ты пришел взять. Это разные вещи.
— Да что за слова!
— Правильные слова. Ты мне не предложил: «Мам, давай вместе подумаем, как нам всем быть». Ты пришел и сказал: «Мы решили». Светлана решила, и ты принес мне это решение. Меня там не было, Игорь.
Он стоял и смотрел на неё. Молчал.
— Ты знаешь, что я бы тебе в жизни помогла? В любом. Если бы ты пришел ко мне. Сам, как мой сын, и сказал бы: мам, мне плохо, мне трудно, помоги. Я бы думала. Я бы думала серьезно. Но ты пришел со Светой, и она смотрела на мои стены как на квадратные метры, и ты смотрел её глазами. И это было страшно, Игорь. Вот это было страшно.
— Мам, — он сказал это по-другому, тише, и она снова увидела на секунду того мальчика, с раскладушки, с мокрыми щеками. — Мам, ты понимаешь, что мы можем вообще не общаться, если ты так делаешь?
Она молчала.
— Мам?
— Я слышу тебя.
— И что?
Вера Павловна отвернулась к плите. Сняла крышку, проверила картошку. Готова была картошка, хорошо. Она поставила крышку обратно и стояла так, спиной к сыну, и ей надо было не заплакать, и она не заплакала, потому что не время.
Потом повернулась.
— Знаешь, что такое дом, Игорь?
Он смотрел, ждал.
— Дом это не стены, — сказала она. — И не квадратные метры. И не актив. Дом это там, где тебя ждут. Где ты есть, даже когда тебя нет. Вот Наташа жила тут невесткой двенадцать лет, и я сейчас слышу её тут, в каждом углу. А ты, — она говорила тихо, без упрека, просто говорила, — ты жил тут с рождения, и ты приехал ко мне месяц назад, а я уже не слышу тебя тут. Понимаешь? Не слышу.
Он молчал долго.
— Значит, всё.
— Я этого не говорила.
— Но думаешь.
— Нет. Я думаю, что ты мой сын. И что дверь тут не закрыта. Но открывать её надо самому. И без Светланы, которая будет смотреть на мой фикус и считать, сколько он стоит на рынке.
Что-то прошло по его лицу, что-то быстрое, он смотрел на фикус. Потом посмотрел на нее.
— Мам, ты… — Он не договорил.
Она ждала.
Он не договорил. Застегнул плащ, медленно, по пуговице, как всегда делал, с детства эта привычка, снизу вверх. Прошел в прихожую. Надел ботинки.
Вера Павловна вышла следом. Встала у косяка.
Он стоял у двери, ручку взял, не поворачивался.
— Ты могла бы просто дать нам денег, — сказал он. — Если не квартиру. Просто дать.
— У меня нет таких денег, Игорь. Ты знаешь.
— Тогда… — Он замолчал.
— Тогда что?
Он открыл дверь.
— Ладно, — сказал он.
— Игорь.
Он обернулся. Она посмотрела на него, на сорокапятилетнего мужчину в хорошем плаще, с залысиной и шрамом на подбородке, и сказала:
— Я тебя люблю. Это не изменится, что бы ты ни решил.
Он смотрел на неё. Одну секунду в его глазах было что-то, что она узнавала, её мальчик, её. Потом дверь закрылась. Не хлопнула сильно, просто закрылась, и стало тихо.
Вера Павловна осталась стоять у косяка. Слышала, как он идет вниз по ступеням. Считала. На третьем этаже шаги снова замедлились. На этот раз она не думала, что показалось. Он остановился там, она слышала тишину.
Потом пошел дальше.
Она вернулась на кухню. Достала тарелку. Переложила картошку. Нарезала хлеб, медленно, аккуратно, кусок за куском, и смотрела, как режет. Поставила тарелку на стол.
За окном темнело. Клены во дворе стояли голые уже, листья опали. Фикус на подоконнике был большой, темный, живой.
Она села за стол, взяла ложку.
В субботу должны были приехать Наташа и Алена, привезти первые вещи. Алена обещала помочь разобрать ящики в кладовке, давно надо было. Наташа говорила, что привезет заготовок на зиму, огурцы малосольные и варенье из смородины.
Вера Павловна ела картошку и думала об огурцах. И о том, что надо позвонить в ЖЭК насчет капающего крана.
И ещё о том, что, может быть, позвонит сын. Не сегодня. Может быть, не скоро. Но позвонит.
А нет, так не позвонит.
Она встала, отнесла тарелку к раковине. Остановилась у окна, рядом с фикусом. Провела пальцем по большому листу, темному и гладкому.
— Ну, ничего, — сказала она. Тихо, самой себе, в пустую кухню. — Ничего.
