– Анька, ты бы видела, как они смеялись! – Сергей бросил портфель на табуретку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Я им про тебя рассказал, про парик. Петрович аж за живот схватился!
Аня стояла у раковины, мыла тарелки. Вода была горячая, почти обжигала руки. Она смотрела в окно. За окном уже темнело, хотя было всего шесть вечера. Ноябрь.
– Ну что ты молчишь? – Сергей открыл холодильник, достал колбасу. – Это же юмор! Все смеялись! Даже начальник цеха сказал, что у меня талант рассказчика.
Аня положила тарелку на сушилку. Взяла следующую. Тарелка была белая, с синими цветочками по краю. Они купили этот сервиз двадцать лет назад в магазине «Домашний уют» на Хорошёвском шоссе. Тогда это считалось роскошью.
– Серёжа, – сказала она тихо, не оборачиваясь. – Мне не смешно.
Он замер с куском колбасы в руках. Посмотрел на её спину. На халат в мелкий цветочек, на плечи, которые чуть сутулились. На волосы. На парик. Каштановый, аккуратно подстриженный. Она носила его уже три года.
– Что значит не смешно? – спросил он медленно. – Ань, да брось ты. Все так шутят.
Она продолжала мыть тарелки. Не отвечала. Сергей положил колбасу на стол, прошёл к окну, встал рядом. Они стояли молча. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то шёл по дорожке. Слышно было, как скрипел снег под ногами. Первый снег в этом году выпал неделю назад.
– Аня, – повторил он. – Ну что ты?
Она выключила воду. Вытерла руки о полотенце. Долго вытирала, каждый палец отдельно. Потом повесила полотенце на крючок, повернулась и вышла из кухни. Он остался стоять у окна. Внизу горели фонари. Ветер качал голые ветки тополей.
***
Год назад Сергею исполнилось шестьдесят. Они отметили дома, пригласили дочь Марину с зятем и внуками. Торт купили в кондитерской «Сладкий дом», с кремовыми розочками. Марина принесла букет хризантем. Внуки подарили носки и ежедневник. Зять налил коньяка.
– За тебя, папа, – сказала Марина. – Чтобы здоровье не подводило.
Сергей поднял рюмку, выпил молча. Потом долго смотрел в окно. Аня заметила, что он стал другим после того вечера. Не сразу, постепенно. Сначала просто молчал больше обычного. Потом стал придираться к мелочам. Борщ пересолен. Рубашка не так выглажена. Квартира пыльная.
– Серёжа, у меня руки не из того места растут, что ли? – спросила она однажды. – Или глаза не видят?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Раньше было лучше.
Она промолчала. Подумала, что это временное. Кризис возраста, как писали в журналах. Переживёт. Все переживают.
Но шутки начались в марте. Сначала дома. Потом при дочери. Потом при соседях.
– Моя жена такая экономная, – говорил он соседке Валентине Ивановне во дворе. – Даже на шампунь не тратится!
Валентина Ивановна неловко засмеялась. Аня стояла рядом, смотрела на асфальт. На лужи, в которых отражалось серое небо.
– Серёжа, не надо, – сказала она, когда они поднимались в лифте.
– Что не надо? – удивился он. – Это же шутка.
Она молчала. Лифт пахнул краской и табаком. На стене кто-то нацарапал: «Люба + Витя = любовь». Аня подумала, что раньше они тоже царапали имена. Где-то на дереве в парке Сокольники. Давно это было. Тридцать шесть лет назад.
***
Аня работала бухгалтером в поликлинике на улице Берзарина тридцать пять лет. Начинала ещё в восемьдесят девятом, когда Марине было три года. Тогда здание было старое, с деревянными окнами. Зимой дуло так, что приходилось сидеть в пальто. Потом его отремонтировали, поставили пластиковые окна, новую мебель. Аня выучила компьютер, научилась работать в программе, которую раньше боялась даже открыть.
Два года назад она вышла на пенсию. Коллеги подарили ей букет роз и большую коробку конфет «Вечерний звон». Главврач сказала речь. Аня плакала, вытирала слёзы салфеткой.
– Придёшь к нам в гости? – спросила Люда, медсестра из регистратуры.
– Приду, – пообещала Аня. Но не пришла ни разу.
Дома было тихо. Слишком тихо. Сергей уходил на завод в семь утра, возвращался в шесть вечера. Она оставалась одна в трёхкомнатной квартире на Октябрьском поле. Окна выходили во двор. Видно было детскую площадку, качели, песочницу. Летом дети кричали до позднего вечера. Зимой площадка пустовала.
Она начала печь. Пироги с капустой, с яблоками, с творогом. Сергей съедал по куску, остальное она относила соседям. Начала вязать. Связала Марине свитер, внукам шапки, Сергею шарф. Он ни разу не надел. Шарф лежал на полке в шкафу, между старыми рубашками.
– Тебе не нравится? – спросила она.
– Нравится. Просто неудобно в нём.
Она больше не спрашивала.
***
В апреле она нашла в коробке старые фотографии. Сидела на полу в спальне, разбирала вещи в шкафу. Коробка была картонная, из-под обуви. На крышке написано шариковой ручкой: «Наша жизнь».
Первая фотография. Они с Сергеем на свадьбе. Ей двадцать два, ему двадцать шесть. Она в белом платье, которое сшила мама. Он в тёмном костюме, в галстуке. Оба смеются. За ними ресторан «Метелица», где они праздновали. Сейчас на том месте торговый центр.
Вторая фотография. Марина в год. Сидит на траве в Измайловском парке. Рядом Аня в голубом платье. Волосы длинные, до плеч. Без парика. Свои волосы.
Третья. Они на море в Сочи. Девяносто второй год. Сергей обнимает её за плечи. Она смеётся. На ней то самое голубое платье в белый горошек. Они снимали комнату у бабули, ходили на пляж каждый день. По вечерам пили вино на балконе, слушали шум прибоя.
Аня сидела на полу, держала фотографии в руках. Смотрела на себя молодую. На волосы, которых больше нет. На улыбку, которая теперь появляется редко. На Сергея, который тогда смотрел на неё так, будто она самая красивая женщина на свете.
– Что ты там делаешь? – спросил Сергей из кухни.
– Фотографии смотрю, – ответила она.
– Ладно. Я чай поставил.
Она убрала фотографии обратно в коробку. Закрыла крышку. Поставила на верхнюю полку. Вытерла пыль со шкафа. Пошла на кухню. Сергей сидел за столом, листал газету. Чайник кипел на плите.
– Ты помнишь, как мы в Сочи ездили? – спросила она.
– Помню, – сказал он, не поднимая глаз от газеты. – Давно это было.
– Тридцать четыре года назад.
– Ага.
Она налила чай. Горячий, крепкий, с двумя ложками сахара. Сергей любил сладкий. Она поставила кружку перед ним. Он кивнул, не сказал спасибо. Он уже год не говорил спасибо за мелочи.
***
Болезнь пришла неожиданно. Три года назад, в январе. Аня почувствовала уплотнение в груди, пошла к врачу. Маммография. Биопсия. Онколог сказал серьёзно:
– Нужна операция. И химиотерапия.
Она сидела в кабинете, смотрела на белые стены, на плакаты про здоровый образ жизни. Думала: «Это не со мной. Это с кем-то другим».
Но это было с ней.
Операция прошла хорошо. Химиотерапия началась в марте. Сергей возил её в больницу, ждал в коридоре. Читал газеты, пил кофе из автомата. Она выходила бледная, уставшая. Он помогал ей дойти до машины.
– Ничего, – говорил он. – Справимся.
Волосы начали выпадать в апреле. Сначала по несколько штук. Потом целыми прядями. Аня плакала в ванной, собирала волосы с подушки. Однажды утром посмотрела в зеркало и поняла, что больше не хочет видеть себя такой.
– Серёжа, – позвала она. – Сбрей мне волосы.
Он молчал долго. Потом достал бритву, включил её. Они стояли в ванной. Он брил её голову, а она смотрела в зеркало. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.
– Всё будет хорошо, – сказал он, когда закончил. – Отрастут снова.
Но они не отросли. Даже после того, как химиотерапия закончилась. Даже когда врач сказал:
– Вы здоровы. Можете жить дальше.
Голова оставалась почти лысой. Редкие волоски, тонкие, как пух. Аня купила парик. Каштановый, с короткой стрижкой. Он был похож на её старую причёску. Она надевала его каждое утро перед зеркалом. Поправляла, смотрела со всех сторон. Проверяла, не видно ли края.
Сергей тогда сказал:
– Красивая. Как настоящая.
Она улыбнулась. Поверила, что он правда так думает.
***
В мае Марина пригласила их на дачу. Участок в Мытищах, шесть соток. Домик маленький, но уютный. Яблони в цвету. Внуки бегали по траве, запускали воздушного змея.
– Мам, ты так похорошела, – сказала Марина. – Причёска тебе идёт.
Аня улыбнулась. Они сидели на веранде, пили чай с вареньем. Сергей копал грядки вместе с зятем. Он был в старой рубашке, в джинсах. Копал медленно, останавливался каждые пять минут. Зять работал быстрее, моложе.
– Пап, ты отдохни, – сказал зять. – Я сам доделаю.
– Я не старик, – буркнул Сергей. – Ещё могу.
Но копал всё медленнее. Аня смотрела на него через окно. Видела, как он вытирает пот со лба, как держится за поясницу. Он старел. Они оба старели.
Вечером они ехали домой на автобусе. Сидели на задних сиденьях. За окном мелькали дома, заборы, магазины. Аня дремала, положив голову на его плечо. Он смотрел в окно.
– Серёж, – сказала она тихо. – Ты устал?
– Нормально.
– Может, тебе на работе поменьше смен брать?
– Не твоё дело.
Она замолчала. Больше не предлагала.
***
Июнь. Жара. Окна открыты, но воздух стоит. Аня развешивает бельё на балконе. Сергей сидит в кресле, смотрит телевизор. Новости. Говорят про повышение пенсий, про строительство новой дороги.
– Аня, принеси воды, – говорит он.
Она идёт на кухню, наливает воду в стакан. Холодную, из холодильника. Приносит ему.
– Спасибо, – говорит он.
Она удивляется. Он давно не говорил спасибо. Садится рядом на диван.
– Серёж, у тебя всё в порядке?
– Да. Почему ты спрашиваешь?
– Ты какой-то… задумчивый в последнее время.
Он пожимает плечами. Продолжает смотреть телевизор. На экране показывают репортаж про новую школу. Дети в форме, учителя с цветами.
– На работе разговор был, – говорит он через минуту. – Сокращения планируют.
– Тебя?
– Пока не знаю. Но могут. Старых увольняют первыми.
Она молчит. Не знает, что сказать. Гладит его по руке. Он не отстраняется, но и не отвечает на прикосновение.
– Ничего, – говорит она. – Найдёшь другую работу. Или раньше на пенсию выйдешь.
– На пенсию, – повторяет он. – Как старик.
– Серёж, ну что ты. Все на пенсию выходят.
– Не все в шестьдесят два.
Она понимает. Понимает его страх, его злость. Но не знает, как помочь. Он сам не хочет помощи. Отстраняется, когда она пытается быть ближе.
***
Июль. Они гуляют в парке Покровское-Стрешнево. Аня любит этот парк. Тихий, зелёный. Пруд с утками. Дорожки под тенью деревьев. Они идут медленно. Сергей впереди, она чуть сзади. Он не берёт её за руку. Раньше всегда брал.
– Смотри, утята, – говорит она. – Какие маленькие.
Он смотрит.
– Ага.
Они садятся на скамейку. Аня достаёт из сумки термос с чаем, бутерброды. Они едят молча. Рядом проходят молодые парни с девушками. Смеются, обнимаются. Сергей смотрит на них долго.
– Молодые, – говорит он. – У них ещё всё впереди.
– У нас тоже ещё есть время, – говорит Аня.
– Какое время? – он поворачивается к ней. – Посмотри на себя. На меня. Мы старые, Аня. Старые и никому не нужные.
– Не говори так.
– Почему? Это правда. Ты думаешь, Марина нас навещает потому что хочет? Нет. Потому что так принято. Долг.
Аня молчит. Хочет возразить, но слова не идут. Может, он прав. Может, Марина правда приезжает из чувства долга. Но разве это плохо? Разве это значит, что её не любят?
– Серёж, – говорит она тихо. – Ты меня любишь?
Он смотрит на пруд. На уток, которые плавают между кувшинками.
– Люблю, – говорит он наконец. – Просто… устал.
– От чего?
– От всего.
Она не спрашивает больше. Они сидят на скамейке до вечера. Потом идут домой. Молчат всю дорогу.
***
Август. Сергей начинает шутить чаще. Не дома, при других людях. В магазине, в очереди за хлебом, говорит продавщице:
– Моя жена такая экономная. Даже на парикмахерскую не тратится. У неё парик!
Продавщица смеётся неловко. Аня стоит рядом, держит в руках батон. Смотрит на пол. На линолеум, на котором следы от тележек.
– Серёж, не надо, – говорит она тихо, когда они выходят из магазина.
– Что не надо? Это правда. Ты же правда в парике.
– Но зачем ты всем об этом говоришь?
– А что такого? Стыдишься?
Она молчит. Не стыдится. Но не хочет, чтобы все знали. Это личное. Интимное. Как шрам после операции, который она прячет под одеждой.
В сентябре он рассказывает анекдот на лестничной площадке. Собрались соседи, празднуют день рождения Валентины Ивановны. Принесли торт, вино. Аня стоит у стены, держит в руках бокал с соком.
– А вот моя Анька, – говорит Сергей громко. – Она у меня особенная. Знаете почему? Потому что у неё волосы как лего. Снял, надел!
Все смеются. Кто-то неловко, кто-то искренне. Аня ставит бокал на стол, выходит в подъезд. Идёт по лестнице вниз, хотя их квартира на пятом этаже. Спускается пешком. В подъезде пахнет краской и табаком. На стенах граффити. Она садится на ступеньку на первом этаже, сидит там двадцать минут. Потом поднимается обратно.
Сергей стоит у двери их квартиры.
– Где ты была? – спрашивает он.
– Гуляла.
– Что случилось?
– Ничего.
Он смотрит на неё долго. Потом открывает дверь, заходит внутрь. Она идёт за ним.
***
Октябрь. Дочь Марина звонит, приглашает на свой день рождения. Тридцать четыре года ей будет. Аня помнит, как рожала её в роддоме на улице Академика Опарина. Помнит, как впервые взяла на руки, как испугалась, что такая маленькая, такая хрупкая.
– Мам, я хочу в кафе отметить, – говорит Марина по телефону. – Не дома. Чтобы не готовить.
– Хорошо, доченька. Куда идём?
– В «Уют», на Ленинградском. Там хорошо кормят.
Аня записывает адрес. Сергей сидит рядом, слушает разговор.
– Когда? – спрашивает он.
– Десятого ноября, в субботу, в шесть вечера.
Он кивает. Встаёт, уходит в комнату. Аня продолжает говорить с дочерью. Они обсуждают подарок, что надеть, кто ещё придёт. Марина говорит, что позвала своих друзей, коллег с работы, родственников мужа.
– Нас будет человек двадцать, – говорит она. – Столик уже заказала.
– Хорошо, милая. Мы обязательно придём.
После разговора Аня идёт в комнату. Сергей лежит на кровати, смотрит в потолок.
– Серёж, ты спишь?
– Нет.
– Мариночка день рождения празднует. В кафе.
– Слышал.
– Тебе неудобно будет? Там много людей незнакомых.
– Нормально.
Она садится на край кровати. Гладит его по руке.
– Серёж, давай подарим ей деньги. На что-нибудь нужное. Она хотела холодильник новый купить.
– Давай.
Они молчат. Аня смотрит на него. На седые волосы, на морщины у глаз, на усталость в лице. Хочет сказать что-то важное, но не знает что. Хочет обнять его, но не решается. Он отстранялся последние месяцы. Не хотел близости.
– Я тебя люблю, – говорит она тихо.
Он открывает глаза. Смотрит на неё.
– И я тебя, – говорит он. Но голос какой-то пустой. Как будто говорит не это, а что-то другое. Что-то, чего она не слышит.
***
Ноябрь. Десятое число, суббота. Аня встаёт рано, хотя до вечера ещё далеко. Гладит платье. Синее, с кружевным воротником. Она купила его год назад в магазине «Модный стиль» на рынке. Надевала всего два раза.
Сергей встаёт позже. Бреется, надевает костюм. Тёмно-серый, с белой рубашкой. Аня завязывает ему галстук. Пальцы дрожат слегка.
– Волнуешься? – спрашивает он.
– Немного. Давно так много людей не видела.
– Ничего. Нормально будет.
Они едут на метро. Сначала зелёная ветка до «Белорусской», потом пересадка на серую до «Динамо». Потом пешком до кафе «Уют». Идут по Ленинградскому проспекту. Холодно, ветер. Аня поправляет парик, боится, что ветер сдует его. Держит сумку крепко в руках.
Кафе небольшое. Внутри тепло, пахнет едой. Музыка тихая. Марина уже там, встречает их у входа.
– Мама, папа! – обнимает их по очереди. – Проходите, вот наш столик.
Стол длинный, человек на двадцать. Уже сидят гости. Зять Игорь, внуки Дима и Настя, родственники мужа, коллеги Марины. Аня здоровается со всеми, садится в конец стола. Сергей рядом. Официантка приносит меню.
– Что будете заказывать? – спрашивает Марина.
– Да всё равно, – говорит Сергей. – Выбирай сама.
Марина заказывает салаты, горячее, напитки. Приносят хлеб, тарелки. Люди начинают есть, разговаривать. Шумно. Аня слушает разговоры вполуха. Кто-то обсуждает работу, кто-то отпуск, кто-то новый сериал.
Сергей пьёт вино. Один бокал. Второй. Краснеет лицом. Начинает говорить громче. Шутить. Аня смотрит на него, чувствует тревогу. Она знает этот взгляд. Знает, что сейчас будет что-то не то.
– Игорь, – говорит Сергей зятю. – Ты давно женат на Марине?
– Двенадцать лет уже.
– Двенадцать! А мы с Анькой тридцать шесть. Представляешь?
– Да, это много.
– Много, – повторяет Сергей. – Столько лет вместе. И знаешь, что самое смешное?
Аня замирает. Ставит вилку на тарелку. Смотрит на него.
– Что смешное? – спрашивает Игорь.
– То, что моя Аня до сих пор не может определиться, в каком парике красивее выглядит. То каштановый наденет, то…
– Серёжа, – говорит Аня тихо. – Не надо.
Он не слышит. Или делает вид, что не слышит.
– Вы же знаете, что у неё парик? – обращается он ко всему столу. – Она после химии. Волосы не отросли. Так что это всё, – он показывает на её голову, – ненастоящее.
Стол замолкает. Все смотрят на Аню. Она сидит бледная, не двигается. Пальцы сжаты в кулаки под столом.
– Пап, – говорит Марина. – Хватит.
– Что хватит? – Сергей наливает себе ещё вина. – Я правду говорю. Или правду нельзя?
– Папа, прекрати! – Марина встаёт. – Это неуместно.
– Неуместно? – Сергей тоже встаёт. Качается слегка. – А что уместно? Молчать? Делать вид, что всё хорошо?
Аня встаёт. Медленно, тихо. Берёт со стола большую тарелку с винегретом. Тарелка тяжёлая, керамическая. Винегрет холодный, свекла окрасила всё в красный цвет.
– Аня, что ты… – начинает Сергей.
Она опрокидывает тарелку ему на голову. Винегрет течёт по лицу, по костюму, капает на пол. Свекла, картошка, горошек. Сергей стоит, не двигается. Все молчат.
Аня кладёт пустую тарелку на стол. Берёт сумку. Выходит из кафе. Не оборачивается.
***
Она едет в Строгино к подруге Вале. В метро тепло, людей мало. Суббота, вечер. Кто-то едет с работы, кто-то на свидание. Аня сидит у окна, смотрит на своё отражение в тёмном стекле. Парик сидит ровно. Она поправляет его машинально.
Звонит телефон. Сергей. Она сбрасывает вызов. Через минуту снова звонит. Снова сбрасывает. Пишет сообщение: «Не звони». Выключает звук.
Валя живёт на улице Маршала Катукова, в панельной девятиэтажке. Они дружат ещё со школы. Сорок два года дружбы. Валя была на их свадьбе, Аня на её. Валя похоронила мужа пять лет назад. Живёт одна, работает в библиотеке.
Аня выходит из метро, идёт пешком. Пятнадцать минут до дома Вали. Ноги гудят, туфли жмут. Она редко ходит так много. Обычно недалеко, до магазина и обратно.
Звонит в домофон. Валя открывает сразу.
– Аня? Ты? Что случилось?
– Валь, можно к тебе? Переночевать?
– Конечно, поднимайся. Пятый этаж.
Лифт не работает. Аня поднимается пешком. Останавливается на третьем этаже, переводит дыхание. Сердце колотится. Она прислоняется к стене, закрывает глаза. Видит Сергея, винегрет на его лице, его растерянный взгляд.
– Аня, ты где? – голос Вали сверху.
– Иду, иду.
Квартира Вали маленькая, однокомнатная. Но уютная. Книги на полках, цветы на подоконниках, фотографии на стенах. Пахнет кофе и старыми газетами.
– Садись, – говорит Валя. – Рассказывай.
Аня садится на диван. Валя ставит чайник, достаёт печенье. Они молчат, пока вода закипает. Потом Валя наливает чай, садится рядом.
– Что он сделал? – спрашивает она.
Аня рассказывает. Про кафе, про гостей, про тарелку с винегретом. Валя слушает, не перебивает. Когда Аня заканчивает, Валя кивает.
– Правильно сделала.
– Правильно?
– Да. Надо было давно так.
Аня пьёт чай. Горячий, сладкий. Во рту привкус свёклы, хотя она ничего не ела.
– Валь, что мне делать?
– Пока ничего. Побудь здесь. Подумай.
– А он?
– Пусть тоже думает.
Телефон звонит снова. Марина. Аня берёт трубку.
– Мама, ты где?
– У Вали. Всё нормально.
– Мам, прости. Прости за папу. Он не хотел…
– Марин, не ты должна просить прощения.
– Я знаю. Но мне так неловко. Перед гостями. Перед тобой.
– Марин, это не твоя вина. Отметь свой день рождения. Я тебе завтра позвоню.
– Хорошо, мам. Я тебя люблю.
– И я тебя, доченька.
Аня кладёт телефон на стол. Валя приносит одеяло, подушку.
– Ложись на диван. Я постелю.
– Валь, спасибо.
– Не за что. Для того и друзья.
Аня ложится. Валя выключает свет, уходит в соседнюю комнату. Аня лежит в темноте, смотрит в потолок. Слышно, как за окном проезжают машины, как кто-то в соседней квартире включил телевизор. Она закрывает глаза. Засыпает не сразу. Снятся кухня, Сергей у раковины, тарелки в шкафу, фиалки на подоконнике.
***
Утро. Воскресенье. Аня просыпается от запаха кофе. Валя на кухне, готовит завтрак. Яичница, хлеб, сыр.
– Доброе утро, – говорит Валя. – Как спала?
– Нормально. Спасибо.
Они завтракают молча. Потом Аня идёт в ванную, умывается. Смотрит в зеркало. Лицо усталое, под глазами синяки. Она снимает парик, кладёт его на полку. Голова почти лысая. Редкие волоски, светлые, тонкие.
Она смотрит на себя долго. Без парика она другая. Незнакомая. Но честная. Такая, какая есть.
Надевает парик обратно. Выходит из ванной.
– Валь, можно я у тебя ещё день побуду?
– Конечно. Сколько нужно.
***
Понедельник. Сергей звонит утром, днём, вечером. Аня не отвечает. Марина пишет сообщения. Аня отвечает коротко: «Всё хорошо. Не беспокойтесь».
Вторник. Сергей приезжает к дому Вали. Звонит в домофон.
– Валентина Сергеевна, это я, Сергей. Можно Аню?
– Нет, – говорит Валя. – Нельзя.
– Мне нужно с ней поговорить.
– Она не хочет.
– Пожалуйста.
– Сергей, уезжай. Когда она будет готова, позвонит сама.
Он стоит под окнами ещё полчаса. Потом уезжает. Аня смотрит на него из окна. Он стоит, сутулится, руки в карманах. Она чувствует жалость. Но не открывает дверь.
Среда. Вечер. Валя варит борщ. Аня режет хлеб. Они едят за маленьким столом на кухне.
– Соскучилась по дому? – спрашивает Валя.
– Да.
– Но не по нему?
Аня думает. Соскучилась ли? По Сергею, который был раньше. По тому, кто обнимал её на фотографии в Сочи. Кто держал за руку в парке. Кто говорил «спасибо» за чай. Но не по тому, кто стал последние месяцы.
– Не знаю, – говорит она честно.
– Тогда рано возвращаться.
Аня кивает. Доедает борщ. Моет тарелки. Вытирает стол. Привычные движения. Она делала так тридцать шесть лет. Каждый день.
Но здесь, у Вали, никто не ждёт, что она будет делать это быстрее. Или лучше. Или молча.
***
Четверг. Утро. Аня просыпается рано. Валя уже ушла на работу, оставила записку на столе: «Кофе в термосе. Если что, звони. Вернусь в шесть».
Аня наливает кофе. Садится у окна. Смотрит на двор. Дети идут в школу, взрослые спешат на работу. Жизнь идёт дальше. Без неё. Без Сергея. Сама по себе.
Она думает о доме. О трёхкомнатной квартире на Октябрьском поле. О кухне, где она мыла тарелки. О спальне, где они спали рядом тридцать шесть лет. О фиалках на подоконнике. Поливала ли их Сергей? Или они уже засохли?
Думает о Марине. О внуках. О том, что они подумают о бабушке, которая ушла из дома.
Думает о себе. О том, что ей пятьдесят восемь. Что половина жизни прошла. Что оставшаяся половина может пройти так же. В молчании. В терпении. В ожидании, что он изменится.
Или может пройти по-другому.
Она достаёт телефон. Пишет Марине: «Доченька, у меня всё хорошо. Не переживай. Приеду скоро».
Марина отвечает сразу: «Мам, папа тебя ждёт. Он звонил мне вчера. Плакал».
Аня читает сообщение несколько раз. Сергей плакал. Она не видела его слёз ни разу за тридцать шесть лет. Даже когда хоронили его мать. Даже когда ей ставили диагноз.
Она пишет: «Я знаю. Но мне нужно время».
Марина: «Хорошо. Я тебя люблю».
Аня: «И я тебя».
Она кладёт телефон. Допивает кофе. Встаёт, одевается. Выходит из квартиры. Едет в метро до Октябрьского поля. Выходит, идёт к дому. Знакомый двор, знакомые дорожки. Скамейки, где она сидела с соседками. Песочница, где играли внуки.
Поднимается на пятый этаж. Достаёт ключи. Открывает дверь.
Квартира тихая. Пахнет пылью и чем-то несвежим. На кухне грязные тарелки в раковине. На столе крошки, пустая кружка. Фиалки на подоконнике засохли. Земля в горшках твёрдая, потрескавшаяся.
Аня идёт в спальню. Сергея нет. Кровать не заправлена. На стуле его рубашка, помятая.
Она идёт в гостиную. Сергей сидит в кресле. Не бритый, в старых джинсах и футболке. Смотрит в окно. Поворачивается, когда слышит шаги.
– Аня.
Она стоит в дверях. Молчит. Смотрит на него.
– Ты вернулась, – говорит он.
– Да.
Они смотрят друг на друга. Между ними метра три. Но кажется, что километры.
– Аня, прости, – говорит он. – Прости меня. Пожалуйста.
Она качает головой.
– Не сейчас.
– Я дурак. Я всё понимаю. Я не хотел…
– Серёжа, – перебивает она. – Помолчи.
Он замолкает. Она проходит на кухню. Включает воду, начинает мыть тарелки. Он идёт за ней, стоит в дверях.
– Что мне делать? – спрашивает он тихо.
– Ничего. Пока ничего.
Она моет тарелки долго. Каждую тщательно, с обеих сторон. Потом ставит их на сушилку. Вытирает руки. Поворачивается к нему.
– Я вернулась не потому что простила, – говорит она. – Я вернулась потому что этот дом мой. Но условия теперь другие.
Он кивает. Слушает.
– Ты можешь шутить со мной, – продолжает она. – Но только если я смеюсь первой. Если я замолчу, ты замолкаешь. Навсегда. Не будет «прости, не подумал». Будет дверь. И я уйду. Навсегда.
Он смотрит на неё. Лицо серьёзное, без улыбки.
– Понял, – говорит он.
– Ещё, – говорит она. – Никаких шуток про мою болезнь. Никаких шуток про парик. Никаких шуток про то, что я старая, лысая или ещё какая. Никогда. Ни при ком.
– Хорошо.
– И если ты хочешь, чтобы я осталась, ты должен показать это. Не словами. Делами.
– Как?
– Не знаю. Придумай сам.
Она проходит мимо него в спальню. Закрывает дверь. Ложится на кровать, не раздеваясь. Смотрит в потолок. Слышит, как он ходит по квартире. Потом слышит воду. Он моет оставшиеся тарелки.
***
Следующие дни проходят тихо. Сергей ходит на работу, возвращается, готовит ужин. Он не умеет готовить хорошо, макароны получаются разваренными, котлеты подгорают. Но он старается.
Аня смотрит. Не помогает. Ест то, что он готовит. Говорит «спасибо». Он каждый раз удивляется, будто не ожидал услышать это слово.
Он покупает новые фиалки. Три горшка. Ставит на подоконник. Поливает их каждый день. Слишком много, земля размокает. Аня говорит:
– Серёж, не каждый день. Раз в три дня достаточно.
– А, – говорит он. – Не знал.
Он стирает её платья. Неправильно, в горячей воде, одно платье садится. Аня не ругает. Говорит:
– Ничего. Я новое куплю.
Он молчит. На следующий день приносит новое платье. Синее, с белыми цветами. Похоже на то, что испортил.
– Вот, – говорит он. – Померяй.
Она мерит. Платье впору.
– Красиво, – говорит она. – Спасибо.
Он улыбается. Впервые за недели.
***
Через десять дней Марина приезжает в гости. Привозит внуков, торт, фрукты.
– Мама, как ты? – спрашивает она на кухне, пока Сергей в гостиной играет с внуками.
– Нормально, – говорит Аня.
– Правда?
– Правда.
Марина смотрит на неё внимательно.
– Мам, если тебе плохо, ты можешь уехать. Ко мне. К Вале. Куда угодно.
– Знаю.
– Но ты хочешь остаться?
Аня думает. Хочет ли? Или просто привыкла? Или боится начинать заново в пятьдесят восемь?
– Я хочу попробовать, – говорит она наконец.
– Попробовать что?
– Посмотреть, изменится ли он. По-настоящему.
Марина обнимает её.
– Ты сильная, мам.
Аня качает головой.
– Не сильная. Просто устала убегать.
***
Ещё через неделю Сергей приносит конверт. Документы. Аня разворачивает, смотрит.
– Заявление на пенсию? – спрашивает она.
– Да. Решил уйти.
– Почему?
Он садится напротив неё за стол.
– Устал, Аня. От работы. От того, что там молодёжь новая. Смотрят на меня как на старика. Я им мешаю.
– Тебе не мешали.
– Мешали. Я просто не хотел признавать. Думал, ещё пригожусь. А потом понял, что время ушло. И это нормально.
Она смотрит на него. На морщины у глаз, на седые волосы, на усталость в плечах. Он старый. Она старая. Они оба старые. Но это не значит, что жизнь кончилась.
– Серёж, а что ты будешь делать дома? – спрашивает она.
– Не знаю. Придумаю. Может, на дачу к Марине ездить помогать. Может, книги читать. Давно хотел.
Она кивает.
– Хорошо.
Он берёт её руку. Она не отдёргивает. Они сидят так несколько минут. Молча.
***
Утро через две недели. Аня встаёт первой. Варит кофе, ставит чайник. Сергей выходит на кухню, садится за стол. Она наливает ему чай. Он пьёт, смотрит в окно.
– Ань, – говорит он. – А помнишь, как мы в Сочи ездили в девяносто втором? Ты в том голубом платье…
Она кивает. Помнит. Платье в белый горошек. Море. Вино на балконе. Смех.
– Помню.
– Я тогда думал, вот она, счастье. А потом… забыл.
Она садится напротив него. Смотрит в его глаза. Они серые, усталые. Но честные.
– Забыть можно, – говорит она. – Но вернуть только если оба захотят.
Он кивает.
– Я хочу.
Она молчит минуту. Смотрит на свои руки. На кольцо на пальце. Золотое, потёртое. Тридцать шесть лет на одном пальце.
– Я тоже, – говорит она наконец.
Их взгляды встречаются. Держатся. Не отводятся. За окном начинается рассвет. Небо светлеет. Птицы просыпаются. Город оживает.
Они сидят на кухне, пьют чай. Молчат. Но это молчание другое. Не тяжёлое. Не пустое. В нём есть что-то новое. Что-то, чего не было давно.
Надежда.
