— Всё. Уходи. Прямо сейчас, — голос Ларисы дрожал, но слова прозвучали чётко.
Андрей замер у порога кухни, всё ещё в расстёгнутом пальто. В руке он держал пакет с хлебом и молоком. За окном моросил ноябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки.
— Лара, ну давай спокойно…
— Спокойно? — она резко обернулась от плиты, где на конфорке остывал чайник. — Спокойно ты вчера обещал, что до пятницы переведёшь деньги за мой курс лечения. Спокойно я уже полгода откладываю на этот ревматолог, потому что руки по ночам так болят, что я не сплю. А сегодня ты приходишь и говоришь, что денег нет. Потому что ты отдал всю, слышишь, всю зарплату Светлане. Опять.
— У Кати сборы в школе, поездка в санаторий, ей нужно…
— Мне тоже нужно! — Лариса ударила ладонью по столу, и старый сервиз с розочками, доставшийся от её мамы, жалобно зазвенел. — Мне пятьдесят пять лет, Андрей. У меня артрит прогрессирует. Врач сказал, что если не начать лечение сейчас, через год я не смогу нормально держать чашку. А ты… ты выбираешь между мной и бывшей женой. Каждый раз выбираешь её.
— Я выбираю дочку, а не её, — он поставил пакет на табуретку, стянул пальто. Движения были медленными, усталыми. — Катя ни в чём не виновата.
— Конечно, не виновата, — Лариса почувствовала, как першит в горле, но сдержалась. Не будет она реветь. Не сейчас. — Но почему тогда каждый раз, когда твоя бывшая жена звонит и рыдает в трубку про то, что у неё денег нет, ты несёшься к ней как на пожар? Почему, когда я предлагаю забирать Катю к нам на выходные, кормить её здесь, покупать ей вещи напрямую, ты отказываешься? Говоришь, что Света против, что девочке нужна стабильность.
— Светлана её мать…
— А я кто? — Лариса подошла ближе, заглянула ему в глаза. — Я твоя жена уже четыре года. Четыре года я терплю её звонки в десять вечера, когда мы садимся ужинать. Терплю, что половину твоей зарплаты, а теперь и всю, ты отдаёшь им. Терплю, что у нас нет денег на отпуск, на ремонт в ванной, на моё лечение. Терплю, что ты боишься ей возразить. А она становится всё наглее.
Андрей опустился на стул, провёл рукой по лицу. Ему было пятьдесят восемь, и последние годы словно легли на плечи свинцовым грузом. Седина у висков стала гуще, морщины у глаз глубже.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Бросил ребёнка?
— Я хочу, чтобы ты перестал быть дойной коровой, — Лариса села напротив, сцепила пальцы в замок, чтобы не трястись. — Я хочу, чтобы ты наконец понял, что Светлана тебя использует. Катя ей нужна как предлог выманить у тебя деньги. Ты хоть раз видел квитанции на эти курсы английского? На тот дорогой компьютер, который ты якобы купил ей на день рождения? Ты хоть раз спросил, почему девочка приходит к твоей маме в старой куртке, которая ей мала?
— Лара…
— Нет, выслушай. Либо ты сейчас идёшь к Светлане, требуешь отчёт, куда идут твои деньги, договариваешься о том, что будешь платить алименты через суд на специальный счёт для ребёнка, а Катю забирать к нам по выходным. Либо…
Она замолчала. В горле встал комок.
— Либо что? — Андрей посмотрел на неё с какой-то почти испуганной надеждой, словно ждал, что она скажет что-то, что даст ему возможность увильнуть.
— Либо собирай вещи и уходи. Я больше не могу так жить. Не хочу быть тенью в нашей собственной семье.
Тишина легла между ними, тяжёлая и вязкая. Слышно было только, как дождь барабанит по подоконнику и где-то внизу, во дворе, хлопнула дверь машины.
Андрей медленно встал, прошёл в прихожую. Лариса услышала, как он открыл шкаф, достал сумку. Услышала шорох вещей, бряканье вешалок. Сердце колотилось так, что в висках стучало, но она осталась сидеть на кухне, глядя на узор клеёнки. Розовые цветочки, выгоревшие у края стола.
Через двадцать минут входная дверь хлопнула. Лариса закрыла глаза, положила голову на руки и только тогда позволила себе заплакать.
***
Они познакомились пять лет назад на юбилее общей знакомой. Лариса тогда ещё работала в районной библиотеке, и после смерти мужа прошло уже три года. Три года одиночества, привычки разговаривать с фиалками на подоконнике и засыпать под телевизор.
Андрей сидел за соседним столиком, невысокий, коренастый мужчина с добрыми глазами и крепкими руками мастера. Он работал на заводе инженером, разведён, воспитывал дочку вместе с бывшей женой.
— Вы не подскажете, как этот салат называется? — он улыбнулся ей, и Лариса вдруг почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось в груди.
— Кажется, «Мимоза», — она улыбнулась в ответ.
Так и началось. Неспешно, по-взрослому. Они встречались по выходным, гуляли в парке, ходили в кино. Андрей рассказывал о дочке Кате, о том, как она любит рисовать, как смешно коверкает английские слова, которые учит в школе. В его голосе звучала такая нежность, что Ларисе казалось, этот человек никогда не сможет сделать больно. Он был заботливым отцом, а это было важно. Её собственный сын Максим жил в другом городе, редко звонил, и Лариса принимала это как должное, он строил свою жизнь. Но видеть, как мужчина трепетно относится к ребёнку, было приятно.
— Смотри только, — Тамара, её подруга ещё со школы, покачала головой, когда Лариса рассказала ей об Андрее. — Бывшая жена, она как тень. Всегда рядом, где ребёнок. Ты готова к этому?
— Тома, ну что ты, — Лариса отмахнулась. — Они уже пять лет в разводе. Он платит алименты, видится с дочкой. Всё цивилизовано.
— Угу, — Тамара прищурилась, — цивилизовано. Ну-ну.
Но Лариса не хотела слушать. Ей было хорошо с Андреем. Он чинил ей кран на кухне, помог разобрать старый шкаф на балконе, дарил цветы просто так, по средам. Через год они расписались. Скромно, без гостей, только свидетели и поход в кафе после загса.
Первый звоночек прозвенел через три месяца после свадьбы.
Они сидели на кухне, Лариса готовила пирог с яблоками, а Андрей читал газету. Зазвонил телефон. Андрей глянул на экран, поморщился.
— Света, — коротко бросил он и вышел в коридор.
Разговор длился минут двадцать. Лариса слышала обрывки фраз: «Ну хорошо… да, понимаю… постараюсь…»
Когда он вернулся, лицо было напряжённым.
— Кате нужны деньги на курсы английского, — сказал он, садясь обратно. — Репетитор дорогой, но Света говорит, без этого девочка не подтянет оценки.
— А сколько? — Лариса вытерла руки о полотенце.
— Пятнадцать тысяч.
— В месяц?
— Ну да.
Лариса присела рядом. Пятнадцать тысяч, это была почти треть его зарплаты. Плюс алименты, которые он и так переводил, ещё десять.
— Андрюш, а может, мы сами будем с ней заниматься? Я английский знаю прилично, в библиотеке столько лет работала с иностранной литературой…
— Нет, Света против, — он не посмотрел на неё. — Говорит, что ребёнку нужен профессионал.
— Но пятнадцать тысяч…
— Лара, это моя дочь, — голос стал жёстче. — Я не могу ей отказать.
И Лариса промолчала. Потому что он был прав, разве нет? Ребёнок не виноват в разводе родителей. И если девочке нужна помощь, отец должен помочь.
Только почему-то внутри зародилось странное чувство, похожее на занозу, маленькую, почти незаметную, но которая впивается, когда дотрагиваешься.
Через полгода звонки стали чаще. То Кате нужен новый компьютер для учёбы, то форма для танцев, то поездка с классом в Санкт-Петербург. Андрей не отказывал ни разу. Лариса видела, как тает их общий бюджет, как откладывается ремонт в ванной, где плитка отваливалась, как они отказываются от поездки на юг.
— Может, всё-таки поговоришь с ней? — осторожно спросила Лариса однажды вечером. — Попросишь какие-то чеки, квитанции? Просто чтобы понимать, куда уходят деньги?
Андрей посмотрел на неё так, будто она предложила что-то неприличное.
— Ты что, не доверяешь мне?
— Я доверяю тебе. Но Светлана…
— Светлана мать моего ребёнка, и она не станет врать.
Но Лариса всё чаще ловила себя на мысли, что верит она ему, а вот бывшей жене мужа, которую видела всего пару раз мельком, когда та привозила Катю к свекрови, не верила совсем. Светлана была яркой, ухоженной женщиной лет сорока пяти, с модной стрижкой и дорогой сумкой. Она разговаривала громко, много жестикулировала, а когда видела Ларису, улыбалась натянуто, сквозь зубы.
Однажды Лариса зашла к Валентине Петровне, свекрови, которая жила в соседнем доме. Старушка встретила её радушно, усадила за стол, налила компота.
— Как Катенька? — спросила Лариса, размешивая сахар в стакане.
— Да вот, приходила на прошлой неделе, — Валентина Петровна вздохнула. — Худенькая совсем. Я её блинчиками кормила, так она четыре штуки съела, будто неделю голодала.
— А куртка у неё новая была?
— Какая там новая, — махнула рукой свекровь. — Та же, что и в прошлом году. Рукава короткие, видно же, что выросла. Я Андрюше говорила, купил бы ребёнку одёжку нормальную, а он отвечает, что денег даёт достаточно.
Лариса почувствовала, как что-то сжалось внутри.
— А Светлана как, часто забирает Катю?
— Да она вообще редко бывает, — Валентина Петровна покачала головой. — То на работе задерживается, то с подругами встречается. Катька у меня больше времени проводит, чем дома. Хорошо хоть девочка послушная, сама уроки делает, не балуется.
Вечером Лариса попробовала поговорить с Андреем.
— Твоя мама говорит, что Катя в старой куртке ходит.
— Ну и что? — он даже не оторвался от газеты. — Дети быстро растут, Света не успевает покупать.
— Но ты ей каждый месяц по двадцать пять тысяч отдаёшь. Плюс алименты. Этого больше чем достаточно, чтобы одеть ребёнка.
— Лара, не лезь не в своё дело.
— Это моё дело, — она подошла, забрала газету. — Потому что когда у нас нет денег заплатить за электричество, это моё дело. Когда мы едим одну гречку неделю, потому что ты всю зарплату отдал Светлане на очередные «сборы», это моё дело.
— Хватит, — он встал, лицо потемнело. — Я устал это слушать. Катя моя дочь, и я буду помогать ей, сколько захочу.
— Помогать ей или Светлане?
Он не ответил, просто вышел из комнаты, хлопнув дверью.
С тех пор эта тема стала запретной. Лариса больше не спрашивала, куда уходят деньги. Она просто молча смотрела, как их счёт пустеет к середине месяца, как Андрей становится всё более замкнутым, как на его лице появляется виноватое выражение каждый раз, когда звонит Светлана.
А звонила она всё чаще. Иногда поздно вечером, и Андрей выходил на балкон, чтобы поговорить. Иногда в выходные, когда они собирались куда-то пойти, и планы срывались, потому что «Кате срочно нужно к врачу» или «у Светы сломался кран, а мастера вызвать не на что».
Тамара качала головой, когда Лариса жаловалась ей.
— Бросай ты его, — говорила подруга, наливая чай. — Зачем тебе это нужно? Ты же сама себя изводишь.
— Я его люблю, — Лариса смотрела в окно, на осенний двор, где ветер гонял жёлтые листья.
— Любовь любовью, но когда тебя используют как половую тряпку, это уже не любовь, а мазохизм.
— Не говори так.
— А как говорить? Ты живёшь впроголодь, отказала себе в лечении, которое тебе врач прописал, а он всё носит и носит деньги этой стерве. И ты ещё терпишь.
Лариса знала, что Тамара права. Но уйти было страшно. Снова остаться одной, в этой пустой квартире, где по вечерам так тихо, что слышно, как тикают старые настенные часы. Она надеялась, что Андрей одумается, что поймёт, как Светлана им манипулирует. Надеялась до последнего.
До того вечера, когда он пришёл и сказал, что отдал ей всю зарплату.
***
Андрей приехал к матери в половине девятого вечера, промокший, с тяжёлой сумкой в руке. Валентина Петровна открыла дверь в старом халате, в бигудях, испуганно распахнув глаза.
— Сынок, что случилось?
— Можно у тебя переночую? — он прошёл в прихожую, стянул ботинки.
— Да ты что, заходи, заходи, — она засуетилась, помогая ему снять куртку. — С Ларисой поругались?
— Поругались, — он прошёл на кухню, опустился на стул. — Мам, давай чаю.
Валентина Петровна молча поставила чайник, достала печенье, села напротив.
— Рассказывай.
И он рассказал. Про зарплату, которую отдал Светлане на санаторий для Кати, про лечение Ларисы, которое они не смогли оплатить, про ультиматум. Говорил сбивчиво, мял в руках салфетку.
Мать слушала молча, и лицо её становилось всё жёстче.
— Ты идиот, Андрей, — сказала она, когда он закончил.
— Мам…
— Нет, погоди. Ты законченный идиот. Сколько можно быть тряпкой? Четыре года эта твоя Светка вертит тобой как хочет, а ты всё даёшь и даёшь. Думаешь, на Катьку идут деньги?
— А на что же ещё?
— На её шмотки, на рестораны с кавалерами, на поездки, — Валентина Петровна встала, подошла к буфету, достала оттуда папку. — Вот, смотри.
Она выложила на стол несколько фотографий. Андрей взял одну. На снимке была Катя в старой курточке, которую он помнил ещё с позапрошлого года.
— Это когда? — хрипло спросил он.
— Месяц назад. Я её сфотографировала, когда она у меня гостила. Видишь рукава? Короткие. А ты Светке на «новую одёжду для девочки» двадцать тысяч отдал как раз перед этим.
Андрей молчал, разглядывая фото.
— И вот ещё, — мать достала блокнот. — Я записывала, когда Катька у меня бывает. За последние полгода она у меня жила больше половины времени. Светка её привозит и забывает на неделю. Говорит, что на работе аврал, или заболела, или ещё какая ерунда.
— Но она же работает…
— Работает, — фыркнула Валентина Петровна. — В том салоне красоты. Я звонила туда, спрашивала. Они сказали, что она на полставки, три раза в неделю. Какой там аврал?
Андрей опустил голову на руки. Внутри всё сжималось, как пружина.
— Мама, может, ты ошибаешься…
— Сынок, тебя используют, — она положила ладонь ему на плечо. — Светка нашла себе дойную корову и доит. А ты позволяешь. И знаешь, что больше всего бесит? Ты из-за неё теряешь нормальную жену. Лариса хорошая женщина. Она терпела, сколько могла. А ты её за это гнобишь.
— Я не гноблю…
— Гнобишь. Каждый раз, когда выбираешь Светкины капризы вместо Ларисиных нужд, ты её унижаешь. Хватит быть кошельком, Андрей. Хватит.
Он не спал всю ночь. Лежал на старом диване в комнате, где когда-то жил подростком, смотрел в потолок, слушал, как храпит мать за стеной. В голове прокручивались все эти годы. Звонки Светланы, всегда слезливые, всегда настойчивые. «Андрюша, ну ты же не хочешь, чтобы твоя дочь ходила хуже всех одетая?», «Андрюша, ну помоги, у меня кризис, денег совсем нет, а Кате надо».
И он помогал. Потому что боялся. Боялся, что Катя будет думать, что он её бросил. Боялся, что Светлана настроит дочь против него. Боялся быть плохим отцом.
А в итоге стал плохим мужем.
Утром он проснулся от звонка телефона. На экране высветилось незнакомое имя: «Анна Степановна».
— Алло? — он ответил, сипло.
— Андрей Викторович? — женский голос, пожилой, уставший. — Это Анна Степановна, мать Светланы.
— Да, слушаю.
— Простите, что беспокою… я в больнице лежу, инсульт был лёгкий, но мне плохо, и мне нужна помощь. Я просила Свету купить мне лекарства, но она… она сказала, что денег нет, и уехала на курорт с каким-то мужчиной. Катю бросила у вашей матери. Я звоню, чтобы попросить… может, вы поможете? Я вам верну, как только пенсию получу.
Андрей застыл.
— Подождите, какой курорт? Светлана же работает, у неё…
— Работает она раз в неделю, — Анна Степановна горько усмехнулась. — Остальное время или по мужикам шляется, или в ресторанах сидит. Деньги ваши она на себя тратит, Андрей Викторович. Катьку одевает по остаточному принципу. Девочка у меня жила почти всё лето, пока Света с очередным хахалем на море каталась. Я вам это говорю не со зла, просто хочу, чтобы вы знали правду. Мне стыдно за дочь.
Трубку он положил через десять минут. Руки тряслись. В горле стоял ком.
Он поехал к теще. Анна Степановна лежала в палате на четверых, маленькая, худенькая, с капельницей в руке. Когда увидела его, заплакала.
— Простите меня, — шептала она. — Я должна была раньше сказать, но боялась, что Света со мной совсем перестанет общаться.
Андрей сидел рядом с её кроватью, слушал. Как Светлана постоянно просила у матери деньги в долг и не возвращала. Как водила к ней Катю, когда уезжала на выходные с мужчинами. Как девочка рассказывала бабушке, что мама обещала ей новый телефон, но так и не купила, зато себе взяла дорогую сумку.
— Катенька хорошая, — Анна Степановна вытерла слёзы платком. — Умная, добрая. Она вас любит, часто про вас говорит. Но Света её использует, чтобы вас доить. Простите за прямоту.
Он купил теще лекарства, оставил немного денег на еду, и уехал. В метро ехал как в тумане. Люди толпились, толкались, а он стоял у двери вагона, держался за поручень и чувствовал, как внутри что-то ломается.
Он был идиотом. Полным, законченным идиотом.
Вечером он позвонил Светлане. Она ответила не сразу, и на фоне слышалась музыка, смех.
— Андрюш, привет, — голос был весёлым, беззаботным. — Что-то случилось?
— Где ты? — спросил он, стараясь говорить спокойно.
— На юге, с подругой. Отдохнуть решила, а то совсем замоталась.
— А Катя где?
— У твоей мамы, я же говорила. Неделька всего, потом заберу.
— А санаторий? Ты говорила, что ей срочно нужно в санаторий, на сборы деньги просила.
Пауза. Музыка стихла, словно она отошла в сторону.
— Ну да, санаторий… это потом будет, в декабре. Я пока откладываю.
— Светлана, я разговаривал с твоей матерью.
Ещё одна пауза, длиннее.
— И что?
— Она мне всё рассказала.
— Не знаю, что она тебе наплела, — голос стал холодным, — но у неё старческий маразм, она вечно выдумывает.
— Она в больнице после инсульта. А ты уехала на курорт, бросив её без лекарств. И я хочу, чтобы ты мне объяснила, куда делись деньги, которые я тебе давал последние полгода.
— Слушай, я не обязана тебе отчитываться…
— Обязана, — он повысил голос, и соседка по площадке, выходившая из квартиры, испуганно на него посмотрела. — Я даю тебе деньги на ребёнка, а ты тратишь их на свои развлечения. Завтра я подаю в суд. Буду платить алименты официально, на счёт, который будет под контролем органов опеки. И буду забирать Катю к себе каждые выходные.
— Ты не смеешь…
— Ещё как смею. Я уже всё узнал, Света. Про твою работу раз в неделю, про твоих мужиков, про то, как ты бросаешь дочь то у моей матери, то у своей. Хватит. Больше я тебе ни копейки не дам. Только через суд, только на ребёнка.
Он бросил трубку, и телефон тут же зазвонил снова. Он сбросил вызов, заблокировал номер. Руки всё ещё тряслись, но внутри появилось что-то новое. Облегчение, может быть. Или просто усталость от собственной слепоты.
***
Светлана вернулась через три дня. Загорелая, в новом платье, с огромными солнечными очками на голове. Она приехала забирать Катю от Валентины Петровны как ни в чём не бывало.
— Ну что, отдохнула, — бросила она, целуя дочку в макушку. — Собирайся, поехали домой.
— Подожди, — Валентина Петровна преградила ей путь. — Андрей сказал, что будет забирать Катю по выходным к себе.
— Что? — Светлана сдвинула очки на лоб, уставилась на свекровь. — С чего это вдруг?
— С того, что он наконец прозрел, — Валентина Петровна скрестила руки на груди. — И понял, что ты его просто доишь.
— Вы все сговорились? — Светлана нервно засмеялась. — Слушайте, какое вам дело, как я трачу деньги? Катя моя дочь, и я решаю, что ей нужно.
— Не только твоя, — в дверях появился Андрей. Он приехал специально, чтобы застать Светлану здесь. — И я тоже имею право решать.
Светлана развернулась к нему, и глаза её сузились.
— Ах вот как, — протянула она. — Решил бунтовать? Жена тебя настроила?
— Никто меня не настраивал. Я просто открыл глаза. Ты врала мне полгода. Деньги, которые я давал на Катю, ты тратила на себя.
— Это неправда!
— Правда, — он достал телефон, открыл фотографию. — Вот Катя в старой куртке, которая ей мала. Месяц назад. А за две недели до этого ты просила у меня двадцать тысяч на «новую зимнюю одёжду». Где эта одёжда, Света?
Она побледнела, отвела взгляд.
— Я её ещё не купила, откладываю…
— Откладываешь на курорт, — Валентина Петровна фыркнула. — Совесть имей, хоть ребёнку.
— Молчи, старая карга, — Светлана резко обернулась. — Не твоё дело!
— Не смей так с моей матерью разговаривать, — Андрей шагнул вперёд. — Завтра я подаю в суд. Буду требовать официальный порядок выплаты алиментов и график посещений. Каждую субботу и воскресенье Катя будет у меня.
— Она не хочет к тебе!
— Хочу, — тихо сказала Катя, стоявшая у стены с рюкзаком в руках. Все обернулись к ней. Девочка была бледной, с большими испуганными глазами, но подбородок упрямо вздёрнут. — Я хочу к папе. И к бабушке Вале. Мне у вас лучше, чем дома.
Светлана застыла, открыв рот.
— Катя, ты что несёшь?
— Правду, — девочка шагнула к отцу. — Ты всё время где-то пропадаешь. Со своими друзьями. А мне говоришь, что папа нас бросил, что ему на нас наплевать. Но это неправда. Папа всегда звонит, спрашивает, как я. А ты даже не знаешь, какие у меня оценки в школе.
Повисла тишина, такая плотная, что казалось, воздух застыл.
— Ну всё, — Светлана схватила сумку, развернулась к двери. — Делайте что хотите. Забирай её к себе, раз такой герой. Посмотрим, как ты запоёшь, когда придётся её кормить, одевать, с уроками сидеть каждый день.
Она хлопнула дверью так, что задребезжало стекло в серванте.
Катя заплакала, уткнувшись отцу в живот. Андрей гладил её по голове, сам еле сдерживая слёзы.
— Тихо, солнышко, — шептал он. — Всё будет хорошо.
Но хорошо ли будет? Он не знал. Знал только, что нужно ехать к Ларисе. И неизвестно, простит ли она его.
А в это время Светлана, выбежав на улицу, набрала номер своего нового ухажера, Игоря, с которым провела эти три дня на курорте.
— Гоша, привет, — она старалась говорить бодро, но голос дрожал. — Слушай, я тут подумала, может, съездим ещё куда-нибудь на выходных? Я угощаю.
— Света, слушай, — голос Игоря был каким-то неловким. — Я тебе хотел сказать… ну, у меня тут дела навалились, в общем, давай как-нибудь в другой раз.
— Но ты же вчера говорил…
— Я передумал, — он помолчал. — Вообще, давай не будем больше встречаться. Ты классная, но я сейчас не готов к отношениям.
— Погоди, а как же…
Но он уже сбросил. Светлана стояла посреди двора, в своём новом платье, в дорогих очках, с телефоном в руке, и чувствовала, как всё рушится. Деньги от Андрея кончились. Игорь слился. Мать не разговаривает. Дочь, оказывается, предпочитает отца и его новую семью.
Что теперь делать?
Она села на лавочку, закурила. Руки тряслись. В сумке было ещё немного налички, оставшейся от последней «помощи» Андрея, но это на месяц, не больше. Работа в салоне приносила копейки. Нужно было что-то придумывать.
Может, найти другого мужика, побогаче? Или всё-таки устроиться на нормальную работу?
Светлана затянулась, выдохнула дым. Нет, работа, это не для неё. Она не для того двадцать лет крутилась, чтобы теперь горбатиться за тридцать тысяч в месяц.
Что-нибудь придумается. Всегда придумывалось.
***
Лариса узнала обо всём этом не сразу. Первые три дня после ухода Андрея она провела как в тумане. Ходила на работу, улыбалась читателям, выдавала книги, а внутри была пустота, холодная и липкая.
Тамара приезжала каждый вечер, приносила еду, варила чай, уговаривала поесть.
— Держись, подруга, — говорила она. — Ты правильно сделала. Пусть сам разбирается со своими проблемами.
Лариса кивала, но внутри всё сжималось. Она скучала. Скучала по его храпу по ночам, по тому, как он чинил ей кран, даже не спросив, нужно ли. По тому, как они пили чай по утрам, молча, просто сидя рядом.
Любовь, она ведь не исчезает от одного ультиматума.
На четвёртый день она пошла в поликлинику, записалась к ревматологу. Денег на курс лечения всё равно не было, но врач хотя бы объяснил, что можно делать самой, какие упражнения, какие мази.
— Вам нужно снять воспаление, — говорил доктор, пожилой мужчина в очках. — Иначе через год будут серьёзные проблемы с подвижностью.
— Я понимаю, — Лариса сжала руки в замок, чтобы не показывать, как они дрожат от боли. — Просто сейчас нет возможности.
Выходя из поликлиники, она почти столкнулась со Светланой. Та стояла у входа, курила, и лицо у неё было такое злое, что Лариса невольно притормозила.
— О, смотрите-ка, кого я вижу, — Светлана бросила окурок, раздавила каблуком. — Сама победительница.
Лариса хотела пройти мимо, но Светлана преградила дорожку.
— Ты довольна? — спросила она, и в голосе была настоящая злость. — Настроила Андрея против меня, отобрала у меня деньги.
— Я ничего не отбирала, — Лариса почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, похожее на гнев. — Это были его деньги. И он имел право решать, куда их тратить.
— Он тратил их на свою дочь!
— Нет, — Лариса шагнула вперёд, и Светлана невольно отступила. — Ты тратила их на себя. На свои курорты, рестораны, шмотки. А Катю одевала чёрт знает как. Бабушка Андрея мне всё показала. Фотографии. Так что не надо тут строить из себя мать-героиню.
— Да кто ты такая, чтобы меня судить? — Светлана повысила голос. — Мачеха хренова! Катя тебя ненавидит, между прочим.
— Она меня даже не знает, — Лариса устало вздохнула. — Потому что ты ни разу не разрешила Андрею привести её к нам в гости. Боялась, что мы с ней подружимся, да?
Светлана открыла рот, но ничего не сказала. Просто развернулась и пошла прочь, стуча каблуками.
Лариса смотрела ей вслед и вдруг поняла, что жалеет эту женщину. Жалеет, потому что та сама вырыла себе яму. Использовала дочь как инструмент манипуляции, врала, крутилась, а теперь осталась ни с чем.
Но жалость не значила прощение.
Вечером позвонил Андрей.
— Лара, можно мне приехать? Поговорить.
Она долго молчала, сжимая телефон.
— Приезжай.
Он приехал через час. Стоял на пороге, бледный, с пакетом в руках.
— Я купил продуктов, — сказал он неловко. — Подумал, может, у тебя…
— Заходи, — она посторонилась.
Они сидели на кухне, и между ними лежала пропасть из недосказанного. Андрей рассказывал про разговор с тёщей, про Катю, про суд. Говорил сбивчиво, путаясь в словах.
— Я был слепым идиотом, — закончил он. — Прости меня.
Лариса молчала, смотрела на свои руки. Пальцы опухшие, суставы болят.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала она тихо. — Потому что ты выбирал её каждый раз. А я терпела. Терпела, потому что любила. Но любовь, она же не бесконечная. Она заканчивается, когда человека используют.
— Я понимаю, — он протянул руку, коснулся её пальцев. — И я не прошу сразу всё забыть. Просто дай мне шанс. Я хочу всё исправить. Я уже подал в суд, буду платить алименты официально, на счёт для Кати. Буду забирать её к нам по выходным. Хочу, чтобы ты с ней познакомилась нормально, чтобы вы подружились.
— А если не получится? — Лариса посмотрела на него. — Если она меня возненавидит, потому что мама ей всё это время говорила, что я разрушила их семью?
— Мы справимся, — он сжал её руку. — Вместе.
Она хотела поверить. Очень хотела. Но внутри была только усталость.
— Хорошо, — сказала она. — Но условия будут мои. Никаких внеплановых переводов Светлане. Всё только через суд. И если Катя будет жить у нас по выходным, я хочу участвовать в её воспитании. Не как мачеха, которую терпят, а как часть семьи.
— Договорились, — он улыбнулся, впервые за эти дни. — Спасибо, Лара.
Но она не улыбнулась в ответ. Потому что знала, что это только начало. Долгий, трудный путь восстановления доверия. И неизвестно, получится ли вообще.
***
Первые выходные с Катей были странными. Девочка приехала в субботу утром, тихая, напряжённая, с маленьким рюкзаком. Андрей встретил её в прихожей, обнял, но она стояла неподвижно, не отвечая на объятие.
Лариса вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она напекла блинов, поставила на стол варенье, мёд, сметану. Старалась сделать всё, чтобы девочке было уютно.
— Привет, Катенька, — сказала она, улыбаясь. — Проходи, располагайся.
Катя кивнула, не поднимая глаз.
— Здравствуйте.
Они сели за стол, и повисла тишина. Андрей подкладывал дочке блины, рассказывал что-то про работу, но Катя только кивала, ела молча, маленькими кусочками.
Лариса видела, как девочка украдкой разглядывает квартиру. Старый сервант с фотографиями, фиалки на подоконнике, вязаную салфетку на столе. Всё было чужое, незнакомое.
— Катя, а ты любишь рисовать? — спросила Лариса, когда неловкое молчание стало совсем невыносимым.
Девочка подняла глаза, кивнула.
— Люблю.
— У меня есть акварель, хорошая, ещё с советских времён, — Лариса встала, подошла к шкафу, достала коробку. — Хочешь попробовать?
Катя взяла коробку, открыла, и на лице мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Красивые краски.
— Да, я сама ими раньше рисовала, — Лариса села рядом. — Давно это было, ещё до твоего рождения. Хочешь, я покажу, как делать плавные переходы?
И они рисовали. Сначала неловко, потом всё увереннее. Катя оказалась талантливой, линии у неё были чёткие, цвета яркие. Она нарисовала дом у моря, с пальмами и чайками, и Лариса похвалила её.
— Здорово получилось. У тебя дар.
— Правда? — Катя посмотрела на неё, и в глазах мелькнула робкая надежда.
— Правда.
К вечеру лёд немного растаял. Катя уже не сидела, как истукан, даже засмеялась пару раз, когда Андрей рассказывал какую-то смешную историю про работу. Но когда пришло время уезжать, снова напряглась, оделась молча, попрощалась сухо.
— Увидимся через неделю, — сказал Андрей, целуя её в макушку.
— Угу, — Катя кивнула и ушла.
Лариса смотрела ей вслед из окна, как девочка села в машину к Светлане, которая приехала забрать её. Светлана даже не вышла из машины, только сигналила, нетерпеливо.
— Как думаешь, получится? — тихо спросила Лариса.
— Не знаю, — Андрей обнял её за плечи. — Но мы попытаемся.
Недели шли. Катя приезжала каждую субботу, и каждый раз Лариса старалась сделать что-то особенное. Пекла пироги, учила её вязать, гуляла с ней в парке. Постепенно девочка оттаивала, начинала рассказывать про школу, про подруг, про учителей.
Но всё равно оставалась дистанция. Катя называла её «Лариса Михайловна», а не просто «Лариса», и уж тем более не «тётя». Она была вежливой, благодарной, но чужой.
А Светлана продолжала звонить. Реже, чем раньше, но звонила. То деньги на школьные нужды просила, то на лекарства для Кати. Андрей отказывал, напоминал, что всё идёт через суд, на спецсчёт.
— Ты бессердечный, — шипела Светлана в трубку. — Дочь твоя без нормальной одежды ходит, а ты ей отказываешь.
— Одежду я ей покупаю сам, — спокойно отвечал Андрей. — И ты это знаешь.
И правда, он возил Катю по магазинам, покупал ей куртки, обувь, школьные принадлежности. Всё сам, не через Светлану.
Однажды Лариса встретила Светлану в продуктовом магазине. Та стояла у кассы, расплачивалась мелочью, и лицо у неё было усталое, постаревшее.
— Света, — окликнула Лариса, сама не зная зачем.
Светлана обернулась, и в глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Чего тебе?
— Просто хотела сказать, — Лариса подошла ближе, — что Катя хорошая девочка. Умная, талантливая. Ты должна гордиться ею.
Светлана молчала, потом отвела взгляд.
— Я горжусь.
— Тогда почему используешь её?
— Я не…
— Используешь, — Лариса перебила. — Каждый раз, когда просишь деньги якобы на неё, а тратишь на себя. Каждый раз, когда настраиваешь её против отца, чтобы он чувствовал себя виноватым. Это манипуляция, Света. И рано или поздно Катя это поймёт. И тогда она потеряет уважение не к нам, а к тебе.
Светлана дёрнулась, словно хотела уйти, но застыла.
— Легко тебе говорить, — тихо сказала она. — У тебя муж есть, работа. А я одна. Одна с ребёнком. И денег нет.
— Денег нет, потому что ты их тратишь не на то, — Лариса вздохнула. — Света, я тебя не осуждаю. Но если хочешь, чтобы Катя тебя уважала, начни быть честной. С ней и с собой.
Она ушла, не дожидаясь ответа. Но почему-то внутри было легче.
Зима выдалась холодной. Снег лёг рано, ещё в ноябре, и город превратился в белую, скрипучую тишину. Лариса начала лечение, наконец. Деньги Андрей нашёл, взял подработку по выходным, когда Кати не было. Уколы были болезненными, но руки стали болеть меньше, и это было счастьем.
Катя приезжала каждую субботу, и уже не молчала за столом. Рассказывала, что в школе готовятся к Новому году, что её выбрали играть Снегурочку, что подруга Маша научила её плести фенечки.
Лариса слушала, кивала, подливала чай. Иногда Катя задерживала взгляд на ней, и в глазах было что-то тёплое, почти доверительное.
Однажды, когда Андрей вышел в магазин, Катя спросила:
— Лариса Михайловна, а вы правда из-за меня с папой поругались?
Лариса застыла, потом медленно села рядом.
— Нет, Катенька. Не из-за тебя. Из-за того, что папа не умел говорить «нет» твоей маме. Но ты ни в чём не виновата.
— Мама говорит, что вы меня ненавидите.
— Это неправда, — Лариса взяла её за руку. — Я тебя не знала толком, как могу ненавидеть? Но теперь знаю. И ты мне нравишься. Ты умная, добрая девочка.
Катя молчала, потом вдруг уткнулась ей в плечо и заплакала. Тихо, судорожно.
— Я не хочу, чтобы вы с папой расходились, — всхлипывала она. — Я не хочу опять быть причиной.
— Ты не причина, — Лариса гладила её по спине. — Никогда не была. Взрослые сами решают свои проблемы. Не бери это на себя.
С тех пор Катя стала звать её просто «Лариса». Не тётя, не мама, просто по имени. И это было хорошо.
А Светлана будто притихла. Больше не звонила с просьбами о деньгах, не устраивала сцен. Забирала Катю молча, даже пару раз сказала «спасибо» Ларисе, когда та передавала собранные для девочки вещи.
Однажды, в декабре, Лариса увидела её на автобусной остановке. Светлана стояла, закутанная в старую шубу, и лицо у неё было серым, постаревшим.
Лариса хотела пройти мимо, но что-то остановило.
— Света, ты как?
Та подняла глаза, удивлённо.
— Нормально. Работаю теперь на двух работах. Надо же как-то жить.
— А Катя?
— Катя… она счастлива, — Светлана усмехнулась горько. — Рассказывает, как вы с ней рисуете, как пироги печёте. Я ей таким никогда не была.
— Ещё не поздно, — Лариса помолчала. — Быть честной с ней. Она поймёт.
— Может, — Светлана пожала плечами. — Только я сама себя не понимаю. Как так вышло, что я стала… такой.
Лариса не знала, что ответить. Просто молча стояла рядом, пока не подошёл автобус.
— Пока, — бросила Светлана, садясь.
— Пока.
Новый год встречали втроём. Андрей, Лариса и Катя. Светлана отпустила дочку на праздники, сказала, что у неё смена на работе. Катя нарядила ёлку, Лариса приготовила салаты, Андрей принёс подарки.
В полночь, когда куранты били, они обнимались, и Катя крепко прижалась к Ларисе.
— Спасибо, что вы есть, — прошептала девочка.
Лариса почувствовала, как комок подступает к горлу, но улыбнулась.
— Спасибо тебе, солнышко.
***
Январь принёс морозы и метели. Лариса ходила на работу, лечила руки, встречала Катю по выходным. Жизнь стала похожа на размеренное течение реки, спокойное, без бурь.
Но спокойствие это было хрупким.
Однажды вечером, когда они с Андреем сидели на кухне и пили чай, он взял её за руку.
— Лара, прости меня, — сказал он тихо. — Я был слеп. Слеп и труслив.
— Я знаю, — она сжала его пальцы. — Но теперь нам надо заново учиться…
— Чему?
— Доверять. Быть семьёй. Не той, где один жертвует всем ради других, а той, где каждый важен. Где можно говорить о проблемах, не боясь, что тебя осудят.
Андрей кивнул, и в глазах его блеснули слёзы.
— Ты думаешь, у нас получится?
— Не знаю, — честно ответила Лариса. — Потому что впереди ещё много всего. Светлана будет рядом, пока Катя не вырастет. Связь с ней, пусть и минимальная, останется навсегда. И нам придётся с этим жить. Придётся учиться отделять помощь ребёнку от манипуляции его матери. Придётся быть сильными.
— А если не выдержим?
— Тогда хотя бы попытались, — она улыбнулась устало. — Это уже больше, чем ничего.
Они сидели молча, держась за руки. За окном завывала вьюга, снег бился в стекло. Старые часы на стене отсчитывали секунды. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Лариса думала о том, что надломленное доверие похоже на треснувшую чашку. Её можно склеить, но шов всегда будет виден. Можно пить из неё чай, можно ставить на стол, но трещина останется. И это нормально. Потому что жизнь не идеальна, и люди в ней тоже.
Она думала о Кате, которая стала разменной монетой в руках матери и теперь училась быть просто ребёнком, без груза чужих манипуляций. Думала о Светлане, которая, может быть, когда-нибудь поймёт, что настоящая любовь к ребёнку начинается с честности.
Думала о себе, о том, что отстояла свои личные границы, не дала превратиться в тень в собственной семье. И это была победа, пусть и с привкусом горечи.
— Знаешь, — сказал Андрей, прерывая тишину, — я раньше боялся. Боялся, что если откажу Светлане, Катя меня разлюбит. Боялся быть плохим отцом. А оказалось, что плохим отцом я был как раз тогда, когда позволял использовать дочь.
— Ты не был плохим, — Лариса покачала головой. — Ты был запутавшимся. Это разные вещи.
— А ты… ты была права. Во всём. Прости, что не слушал.
— Я не хочу, чтобы ты просил прощения каждый день, — она встала, подошла к окну, посмотрела на заснеженный двор. — Хочу, чтобы ты просто был рядом. Честным. Чтобы мы могли говорить обо всём, не боясь.
Он подошёл сзади, обнял её за плечи.
— Буду.
Но Лариса знала, что обещания, это только слова. Настоящая проверка впереди. Когда Светлана снова позвонит с просьбой. Когда Катя столкнётся с проблемами подросткового возраста и, может быть, захочет жить с матерью. Когда жизнь подкинет новые испытания, а она обязательно подкинет.
Вопрос был не в том, справятся ли они. Вопрос был в том, захотят ли пытаться каждый раз заново.
И ответа Лариса не знала.
Она знала только, что сейчас, в эту минуту, они вместе. Пьют чай на кухне, молча, в тишине, которая больше не кажется тяжёлой. Это не счастливый конец, но и не трагедия. Это просто жизнь, со всеми её трещинами и попытками их склеить.
— Нам всё ещё многое предстоит, — прошептала она, глядя на своё отражение в тёмном окне.
— Знаю, — ответил Андрей.
И этого, может быть, было достаточно. Пока что.
