Теперь можно жить

Ирина стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают в землю.

Было холодно. Ноябрьский ветер трепал траурную ленту на венке, забирался под пальто, заставлял зябко поводить плечами.

Рядом всхлипывала тетка Зина – дальняя родственница, которую Ирина видела пару раз в жизни.

Мать держалась ровно, только ее пальцы, сжимающие руку Ирины, были ледяными.

Отец…

Ирина смотрела на гроб и пыталась понять, что она чувствует.

Ничего.

Абсолютная, звенящая пустота внутри. Как в замерзшем доме, где давно выключили отопление.

– Хороший был человек, – сказал кто-то за спиной. – Царствия ему небесного.

Ирина чуть не расхохоталась.

Хороший?!

Откуда они знают?!

Видели его на праздниках, трезвого, улыбчивого, с гармошкой. «Золотые руки», «душа компании», «веселый мужик».

И только.

Они не знали, каким он был дома.

Ирина закрыла глаза, и память услужливо подсунула картинку: ей лет семь, она просыпается ночью от грохота. Отец вваливается в прихожую, не попадая в дверь, от него разит перегаром и чем-то кислым. Мать тащит его в комнату, а он вырывается, машет руками, кричит: «Ты меня не уважаешь!» Ирина зажмуривается и натягивает одеяло до самых глаз, чтобы ничего не видеть и не слышать.

А утром отец сидит на кухне с виноватым лицом, пьет рассол и говорит: «Прости, дочка, сорвался. Больше не повторится».

Повторялось.

Всегда повторялось.

Ирина открыла глаза. Гроб уже засыпали, на холмик положили венки. Люди потянулись к выходу с кладбища. Мать тронула ее за локоть:

– Пойдем, дочка. Поминки надо…

За поминальным столом Ирина сидела как чужая. Ела, кивала, отвечала на соболезнования. А внутри колотилась одна мысль, от которой хотелось выть:

«Ну почему я ничего не чувствую? Почему мне не больно?»

Вечером, когда все разошлись, она осталась с матерью на кухне. Пили чай, молчали. Потом мать сказала:

– Ты знаешь, я сейчас подумала… Странное.

Ирина подняла глаза.

– Я подумала, что теперь можно не бояться. Что он не упадет где-нибудь, не замерзнет, не пропадет. Что мы можем просто… жить.

Ирина смотрела на мать и видела в ее глазах тот же ужас, который чувствовала сама. Ужас от того, что внутри – не горе, а облегчение.

– Я плохая? – тихо спросила мать.

Ирина пересела к ней, обняла за плечи.

– Нет, мам. Мы не плохие. Мы просто устали.

Они просидели так до утра. Вспоминали. Не то, как он пил, а другое: как он мастерил для Ирины кукольный домик, как учил кататься на велосипеде, как однажды принес с рынка огромный арбуз и они ели его втроем, сидя на полу, потому что не помещались за столом.

Он был разный. И это – тоже правда.

Потом мать ушла спать, а Ирина осталась одна. Достала телефон, набрала сообщение мужу: «У меня все нормально. Завтра приеду».

И вдруг поймала себя на том, что впервые за много дней дышит ровно. Без тревоги. Без ожидания звонка с плохими новостями. Без этого постоянного, изматывающего фона.

Отец умер. И жизнь, наконец, стала спокойной.

Она знала, что эта мысль будет возвращаться. Что еще не раз ночью она будет просыпаться от чувства вины. Что тетка Зина и другие родственники еще долго будут шептаться: «Какая черствая, даже не плакала».

Но сейчас, в этой тихой квартире, где больше не пахло перегаром и не гремели ночные скандалы, Ирина позволила себе одну минуту честности.

– Прости, пап, – сказала она в пустоту. – Я тебя любила. Правда. Но я так устала тебя ненавидеть.

Утром она уехала.

В поезде долго смотрела в окно на серый ноябрьский пейзаж, а потом достала блокнот и записала ответ, который пришел в голову в ответ на ее мысли:

«Дети алкоголиков не плачут на похоронах. Они уже наплакались за годы жизни рядом с этой болезнью. И они – не черствые. Они просто выжили».

Ирина закрыла блокнот и впервые за долгое время улыбнулась.

Поезд уносил ее в другую жизнь. В жизнь, где не нужно оглядываться…

Источник