Ночь тянулась, как резиновая, и казалось, ей не будет конца. Анна качала коляску взад-вперед, взад-вперед, пока руки не онемели, а в голове не закружилось от монотонности движений. Максим орал не переставая, его личико покраснело, сморщилось, крошечные кулачки сжимались и разжимались в бессильной ярости.
– Я больше не могу, – голос Анны звучал хрипло и непривычно ровно, будто в ней что-то сломалось. – Он плачет, а я… я просто хочу спать. Хочу, чтобы все исчезло.
Сергей поднялся с дивана, где безуспешно пытался вздремнуть между приступами детского плача. Растерянность на его лице была такой явной, что Анна почти пожалела его. Почти.
– Аня, ну что ты… давай я покачаю, – он протянул руки к коляске, но она отшатнулась.
– Не надо. Ты все равно уедешь завтра, а я останусь. Одна. В этом чужом городе, в этой чужой квартире, с ребенком, который не перестает плакать.
– Ань, я не могу не ехать, это работа…
– Знаю, – она отвернулась к окну, за которым серел рассвет над незнакомыми крышами. – Знаю.
Но тогда, четыре месяца назад, она этого не знала. Не знала, во что превратится ее жизнь.
Автобус отправлялся с Энского автовокзала ровно в десять утра. Людмила Петровна стояла на перроне и смотрела, как дочь устраивается на заднем сиденье, поправляет подушку под спиной. Пятый месяц беременности давал о себе знать, живот уже заметно округлился, и сидеть подолгу в одной позе становилось неудобно.
– Звони, как приедете, – в который раз повторила мама, заглядывая в окно. – И не таскай ничего тяжелого, пусть Сережа сам носит.
– Мам, ну сколько можно, – Анна улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Внутри все сжалось в комок, когда она смотрела на знакомое лицо матери, на эти любимые с детства черты. – Я взрослая, у меня скоро свой ребенок будет.
– Вот именно что скоро, а ты в чужой город, где никого не знаешь…
– Мам, там Сережа, – Анна перехватила ее руку. – Все будет хорошо. Это же хорошая работа, хорошие деньги. Мы квартиру снимать не будем, служебную дают, представляешь? Сможем копить на свое.
Людмила Петровна кивнула, но губы ее дрогнули. Она прекрасно помнила, как сама в молодости уехала из деревни в город, как тосковала первые месяцы, как плакала по ночам в общежитии. Но дочери этого говорить не стала.
– Ладно, езжайте уж. Сережа, береги ее, – она строго посмотрела на зятя, который укладывал последние сумки в багажное отделение.
– Конечно, Людмила Петровна, не беспокойтесь, – Сергей обнял тещу на прощание. – Я позвоню, как устроимся.
Автобус тронулся, и Анна долго махала рукой, пока мамина фигура не превратилась в точку, а потом и вовсе не исчезла за поворотом. Потом она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Сергей взял ее за руку.
– Все хорошо?
– Да, – соврала она. – Просто устала немного.
На самом деле внутри клубилось что-то темное и тревожное, что-то похожее на предчувствие. Но она гнала эти мысли прочь. Впереди новая жизнь, новые возможности. Сережа так радовался этому предложению, когда получил звонок от рекрутера. Должность ведущего инженера-проектировщика на крупном производстве в Лыскове, зарплата вдвое больше, чем в Энске, перспективы роста. Как можно было отказаться?
Дорога заняла пять часов. Лысково встретило их серым небом и моросящим дождем. Город оказался не таким уж маленьким, как представляла Анна, но каким-то одинаковым, безликим. Типовые пятиэтажки, широкие проспекты с обшарпанными фасадами советских времен, редкие вкрапления новых торговых центров. Даже воздух пах иначе, здесь было больше промышленного духа, чем в родном Энске с его деревообрабатывающими предприятиями.
Квартира находилась на четвертом этаже серой пятиэтажки на окраине города. Служебное жилье от завода, две комнаты, кухня шесть метров, совмещенный санузел. Чисто, недавно сделан косметический ремонт, но пусто и безжизненно.
– Смотри, какая светлая, – Сергей распахнул окно в большой комнате. – Окна на юг, солнца будет много. Для ребенка хорошо.
Анна прошлась по комнатам, заглянула в шкафы, провела рукой по подоконнику. Все чужое. Обои бежевые, безликие, линолеум серый в мелкую крапинку, на кухне старый, но рабочий гарнитур. Жили здесь до них, это чувствовалось, пахло чужими жизнями, чужим бытом.
– Да, светлая, – согласилась она и попыталась улыбнуться. – Надо шторы повесить, что-то свое добавить.
Они провели остаток дня в распаковке вещей. Сергей собирал кровать, которую им выдали со склада вместе с другой мебелью, Анна развешивала одежду, раскладывала книги на полках. К вечеру квартира приобрела хоть какой-то обжитой вид, но все равно оставалась чужой.
Ночью Анна долго не могла уснуть. Лежала и слушала незнакомые звуки: где-то наверху ходили, внизу громко работал телевизор, за окном проезжали машины. В Энске, в родительской квартире, она знала каждый скрип половиц, каждый шорох. Здесь все было иным.
– Не спишь? – Сергей повернулся к ней.
– Не привыкла еще.
– Привыкнешь, – он обнял ее, положил руку на живот. – Скоро малыш родится, обживемся, заведем друзей. Увидишь, все наладится.
Она хотела верить этим словам, но тревога не отпускала.
Первые недели в Лыскове оказались тяжелее, чем Анна ожидала. Сергей с головой ушел в работу, уезжал рано утром, возвращался поздно вечером, часто уставший и молчаливый. Его новые обязанности требовали полной отдачи, нужно было входить в курс дела, знакомиться с людьми, осваивать специфику производства.
Анна осталась одна в пустой квартире с растущим животом и ощущением полной оторванности от мира. В Энске у нее была работа в библиотеке, хоть и не очень хорошо оплачиваемая, были подруги, с которыми можно было встретиться на чашку кофе, была мама, до которой пять минут ходьбы. Здесь не было ничего.
Она пыталась обжиться. Повесила на окна новые занавески, которые купила в местном магазине тканей, расставила свои книги, любимые с университетских времен, фотографии в рамках на комоде. Но квартира упрямо не становилась домом. Она оставалась временным пристанищем, чужим местом, где Анна была гостьей, а не хозяйкой.
Первый поход в женскую консультацию запомнился особенно ярко. Районная поликлиника, старое здание с облупившейся краской на стенах, длинный коридор с очередью беременных женщин на потертых стульях. Все они переговаривались между собой, обсуждали врачей, роддома, делились опытом. Анна сидела в стороне с обменной картой, чувствуя себя чужой.
– Первый раз у нас? – участковая акушерка, полная женщина лет пятидесяти с усталым лицом, пролистала ее документы. – Из Энска, значит. По работе мужа приехали?
– Да.
– Ну что ж, будем наблюдать. Срок какой?
– Двадцать две недели.
Прием прошел формально и быстро. Взвесили, измерили давление, послушали сердцебиение. Врач, молодая женщина с равнодушным выражением лица, задала несколько дежурных вопросов и назначила следующую явку через три недели.
Выходя из поликлиники, Анна почувствовала, как навернулись слезы. Глупо, конечно, но так хотелось хоть капли тепла, участия. В Энске ее врач, Вера Ивановна, всегда интересовалась, как дела, как самочувствие, подбадривала. Здесь она была просто очередной беременной, одной из многих.
Вечером, когда Сергей вернулся с работы, она попыталась рассказать ему о своих чувствах.
– Сереж, мне здесь так одиноко, – начала она, накрывая на стол. – Я целыми днями одна, никого не знаю…
– Аня, ну потерпи немного, – он устало потер лицо руками. – Скоро ребенок родится, ты будешь занята, некогда будет скучать. А там познакомишься с другими мамами, подружишься.
– А если не подружусь?
– Подружишься, ты же общительная. Помнишь, как в институте у тебя полкурса в гостях бывало?
Она кивнула, но возражение застряло в горле. Тогда было другое время, другие обстоятельства. Здесь все иначе.
– Кстати, в пятницу у нас на работе небольшой корпоратив, – Сергей оживился. – Отмечаем окончание квартала. Можно тебя с собой взять, познакомишься с коллегами, с их женами. Как думаешь?
– Не знаю, – Анна представила себе шумное застолье с незнакомыми людьми, необходимость улыбаться, поддерживать разговоры. – Я себя не очень хорошо чувствую по вечерам.
– Ну попробуй хотя бы, а? Мне будет приятно тебя показать.
Она согласилась, чтобы не расстраивать его. Но в пятницу, когда они приехали в ресторан, где проходило мероприятие, поняла, что зря. Шумная компания, человек тридцать, все чужие, все уже давно знают друг друга. Жены коллег Сергея, нарядные, уверенные в себе женщины, обсуждали местные магазины, школы, детские сады. Анна сидела в сторонке, изображая интерес, но чувствуя себя невидимкой.
– А вы откуда к нам? – одна из женщин, представившаяся Мариной, наконец обратила на нее внимание.
– Из Энска. Мы переехали месяц назад.
– А, понятно. Ну ничего, привыкнете. Лысково город хороший, тихий. Главное, чтобы работа была.
Разговор не клеился. Через полчаса Анна попросила Сергея увезти ее домой, сославшись на усталость. Он расстроился, но спорить не стал.
Дома она легла в кровать и заплакала. Тихо, чтобы не услышал Сергей, который остался на кухне доедать принесенные с корпоратива салаты. Ей было стыдно своих слез, стыдно слабости, но справиться с этим чувством пустоты и отчуждения она не могла.
Телефонные разговоры с мамой и подругами из Энска сначала были частыми, но постепенно становились все короче. Мама спрашивала о здоровье, о врачах, передавала привет от соседей. Подруги рассказывали о своих делах, о новостях города, но все это казалось Анне таким далеким, словно относилось к другой жизни, к другому человеку.
– Как ты там? – спрашивала Лена, ее лучшая подруга еще со школы.
– Нормально, – отвечала Анна. – Обживаемся потихоньку.
– А город как? Нравится?
– Обычный город. Знаешь, все эти пятиэтажки одинаковые.
– Ну ты держись там. Скоро малыш родится, увидишь, все изменится.
Все говорили, что все изменится, когда родится ребенок. Анна пыталась верить, но внутри росла тревога, тяжелая и вязкая, как осенняя грязь под окнами.
Живот рос, становилось тяжелее ходить, особенно по незнакомым улицам города. Анна совершала короткие прогулки вокруг дома, иногда доходила до ближайшего сквера, где на ветхой скамейке отдыхала, глядя на редких прохожих. Местные женщины, выходившие гулять с детьми, болтали друг с другом, смеялись, и Ане казалось, что между ней и ними непреодолимая стена.
Однажды вечером, когда до родов оставалось два месяца, она сидела на кухне и смотрела в окно. Внизу, у подъезда, курила компания подростков, громко переговариваясь и хохоча. Где-то играла музыка, кто-то ругался. Чужая, абсолютно чужая жизнь.
– О чем задумалась? – Сергей вошел на кухню, налил себе воды.
– Ни о чем, – она попыталась улыбнуться. – Устала просто.
– Скоро в декрет уйдешь, отдохнешь.
Она уже была в декрете. Она была в декрете полтора месяца, но не могла ему сказать, что это не отдых, а заключение в четырех стенах чужой квартиры.
– Сереж, а если… – она запнулась, подбирая слова. – А если роды начнутся, когда тебя не будет? Ты же ездишь иногда на объекты.
– Позвонишь в скорую, тебя отвезут в роддом. Все будет нормально, не волнуйся.
– А если ты не успеешь?
– Успею. Объекты все в области, максимум два часа езды. Я телефон всегда при себе держу.
Но его уверенность не успокаивала. Ночные страхи становились все навязчивее. Анна представляла, как начинаются схватки, как она одна в квартире, как вызывает скорую, как едет в роддом без единого знакомого человека рядом. Представляла роды в окружении чужих врачей, потом возвращение домой, опять в пустоту.
Последние недели перед родами тянулись мучительно долго. Живот опустился, стало легче дышать, но ходить было еще тяжелее. Анна почти не выходила из дома, только до ближайшего магазина за продуктами. Дни сливались в одно серое пятно: завтрак, уборка, обед, чтение, ужин, сон. Сергей приходил поздно, падал в кровать без сил.
– Еще чуть-чуть, – говорил он, обнимая ее на ночь. – Совсем скоро все изменится.
И все изменилось. Но совсем не так, как она ожидала.
Роды начались ночью, за две недели до предполагаемой даты. Анна проснулась от резкой боли внизу живота и мокрой постели. Отошли воды. Она растормошила Сергея, и дальше все смешалось в тревожный калейдоскоп: вызов скорой, сборы, поездка в роддом по ночному городу, приемное отделение с ярким светом ламп.
Роды длились четырнадцать часов. Долгих, мучительных часов боли, страха и полного бессилия. Акушерка, суровая женщина лет шестидесяти, командовала: дыши, тужься, не кричи, экономь силы. Врач приходил периодически, осматривал, что-то записывал в карту. Лица были чужие, профессионально равнодушные.
– Еще чуть-чуть, еще один раз тужься, – говорила акушерка, и Анна тужилась из последних сил, чувствуя, что еще секунда, и она сломается пополам.
А потом раздался крик. Громкий, возмущенный крик новой жизни. И врач положил ей на живот скользкое, теплое, орущее существо.
– Мальчик, – сказала она. – Поздравляю.
Анна смотрела на сына, на его сморщенное красное личико, на крошечные кулачки, и чувствовала странную смесь облегчения, радости и полного изнеможения. Хотелось плакать и смеяться одновременно, но сил не было ни на то, ни на другое.
Максимом назвали по настоянию Сергея, который примчался в роддом сразу после работы и просидел в коридоре все часы посещения. Он смотрел на сына через стекло детского отделения с таким восторгом и гордостью, что Анна почувствовала укол совести за свое равнодушие. Она должна была радоваться, счастливо улыбаться, а вместо этого чувствовала только усталость.
В роддоме пробыли пять дней. Обычные пять дней в палате на троих, детский плач по ночам, кормления каждые три часа, боль в груди от прибывающего молока, боль внизу живота от сокращений матки. Соседки по палате, две молодые женщины, местные, обсуждали своих мужей, родственников, кто и что принесет. У Анны приходил только Сергей, приносил фрукты, воду, целовал в лоб и говорил, что дома уже все готово.
На выписку приехали на такси, Сергей купил огромный букет роз, нарядил сына в новенький комбинезон. Максим спал, укутанный в одеяло, маленький, беспомощный сверток.
Дома реальность навалилась сразу. Ребенок, такой спокойный в роддоме, дома начал плакать. Сначала тихо хныкал, потом плач усилился, перешел в отчаянный рев. Анна пыталась покормить, но Максим плохо брал грудь, выплевывал сосок, снова начинал плакать. Она меняла подгузник, укачивала, носила на руках, но ничего не помогало.
– Может, он голодный? – Сергей нервно ходил по комнате.
– Я же кормлю его, но он не ест толком!
– Может, смесь купить?
– Врач сказала, грудное молоко лучше, надо стараться…
Максим орал все громче. Анна чувствовала, как нарастает паника. Что она делает не так? Почему он не успокаивается?
Первая ночь дома стала кошмаром. Максим просыпался каждый час, плакал, требовал грудь, но толком не ел, снова засыпал на пятнадцать минут и снова просыпался. Анна не спала вообще. К утру она была похожа на зомби: красные глаза, спутанные волосы, руки тряслись от усталости.
Сергей ушел на работу после бессонной ночи тоже разбитый.
– Я попрошу отгул на завтра, – сказал он на пороге.
– Не надо, – Анна покачала головой. – Справлюсь. Просто нужно привыкнуть.
Но привыкание шло мучительно. Дни сливались в один бесконечный цикл: кормление, смена подгузника, укачивание, попытка поспать, снова кормление. Максим оказался беспокойным ребенком. Он плохо спал, часто плакал, мучился газиками. Анина жизнь превратилась в существование робота: выполнять действия, не думать, не чувствовать, просто функционировать.
Физическая боль не отпускала. Грудь болела от приливов молока, соски потрескались, каждое кормление было пыткой. Низ живота ныл, швы после разрывов напоминали о себе при каждом движении. Голова кружилась от недосыпа, перед глазами иногда плыли черные пятна.
Через неделю приехала мама. Людмила Петровна появилась на пороге с двумя огромными сумками, полными детских вещей, продуктов и лекарств. Увидев дочь, она всплеснула руками.
– Господи, Анечка, на кого ты похожа!
– Мам, – Анна обняла ее и наконец заплакала. Первый раз с момента выписки позволила себе слабость. – Мам, я так устала.
– Ну-ну, сейчас все будет хорошо, – мама гладила ее по голове, как в детстве. – Я же приехала, буду помогать. Где внук-то мой? Покажи.
Максим спал в коляске, крошечный, беззащитный. Людмила Петровна долго смотрела на него, потом вытерла слезы.
– Красивый какой. Весь в нашу семью. Ну ладно, покажи мне, что у вас тут как устроено, и пошла я борщ варить. Тебе поесть нормально надо, у тебя молоко пропадет.
Первые дни с мамой были облегчением. Людмила Петровна взяла на себя готовку, уборку, стирку, давала Ане возможность поспать несколько часов подряд. Но очень скоро начались трения.
Мама принадлежала к старой школе воспитания детей. Она считала, что ребенка нужно туго пеленать, кормить строго по часам, приучать к режиму с первых дней. Анна читала современные книги о материнстве, знала, что кормление по требованию лучше для малыша, что тугое пеленание вредно для развития. Их подходы не совпадали.
– Мама, не надо его так туго заворачивать, он же не может пошевелиться!
– Анечка, я троих детей вырастила, всех пеленала, и все нормальные выросли. Ребенку нужна фиксация, иначе он пугается своих ручек.
– Но современные врачи говорят, что это неправильно…
– Какие врачи? Те, что по интернету? Я тебе как мать с опытом говорю!
Эти споры повторялись по несколько раз на дню. Как держать ребенка, как купать, сколько одевать, когда начинать прикорм (это вообще было странно, Максиму только месяц, но мама уже строила планы). Анна понимала, что мама хочет помочь, но ее методы казались устаревшими и неправильными.
Однажды они серьезно поссорились. Анна после очередной бессонной ночи вышла на кухню и увидела, как мама дает Максиму воду из бутылочки.
– Мама, что ты делаешь? Ему нельзя воду до шести месяцев!
– Что значит нельзя? Ребенок хочет пить!
– Ему достаточно грудного молока! Врач говорила, что вода может нарушить баланс…
– Какой еще баланс! Я всех своих детей водой допаивала!
– Мама, это мой ребенок, и я решаю, как за ним ухаживать!
Людмила Петровна обиделась, замолчала. Весь день ходила с каменным лицом, на вопросы отвечала односложно. Вечером Анна не выдержала.
– Мам, прости. Я не хотела на тебя кричать. Просто я так устала, нервы на пределе.
– Я же хочу помочь, – мама вытерла глаза. – А ты меня отталкиваешь, как будто я враг.
– Ты не враг. Ты мне очень помогаешь. Просто давай я сама буду решать, что касается Максима, а ты помогай с остальным, хорошо?
Они помирились, но напряжение осталось. Людмила Петровна старалась не лезть с советами, но Анна видела, как она поджимает губы, когда та кормит сына в десятый раз за вечер, как качает головой, когда Анна берет орущего Максима на руки.
Через три недели мама собралась уезжать. У нее была своя работа, своя жизнь в Энске, задерживаться дольше она не могла.
– Ты справишься? – спросила она в последнее утро, укладывая вещи в сумку.
– Справлюсь, – Анна кивнула, хотя внутри все сжалось от страха. – Сереж же рядом.
– Ну смотри. Звони, если что. Приеду в любой момент.
Проводив маму на вокзал, Анна вернулась домой и почувствовала, как тишина квартиры давит на нее. Максим спал в коляске. Сергей был на работе. Она одна. Совсем одна.
Два дня прошли в обычном режиме. Сергей приходил вечером, помогал с купанием Максима, иногда гулял с ним, чтобы Анна могла поспать. Но в среду утром он сообщил новость.
– Аня, меня срочно отправляют в командировку. На объект в Светлогорск, там проблема с проектом, нужно на месте разобраться.
– Надолго? – Анна почувствовала, как внутри все холодеет.
– Дней на семь, может, чуть меньше. Я постараюсь быстрее, но не обещаю.
– Сереж, но как же я… с Максимом…
– Ань, ты же справлялась, когда мамы не было. Ничего, неделя пролетит быстро. Я каждый день буду звонить.
Он уехал в четверг утром. Поцеловал ее, потрепал Максима по щеке, взял сумку и ушел. Дверь закрылась, и Анна осталась одна в абсолютной тишине. Тишина длилась ровно пять секунд, потом Максим проснулся и заорал.
Первый день без Сергея прошел более-менее нормально. Максим капризничал, но не больше обычного. Анна справлялась, хоть и чувствовала себя выжатой как лимон к вечеру.
Второй день был хуже. У Максима начались сильные колики. Он плакал почти весь день, сучил ножками, выгибался. Анна пыталась все: теплую пеленку на животик, массаж, газоотводную трубку, укропную воду. Ничего не помогало. К вечеру она сама была готова плакать от бессилия.
Ночь стала кошмаром. Максим не спал вообще. Он орал с такой силой, что Анна боялась, что соседи вызовут полицию. Она качала его на руках, ходила с ним по квартире взад-вперед, напевала песни дрожащим голосом. Часы на стене показывали час ночи, два, три, четыре. Ребенок не успокаивался.
В четыре утра Анна поняла, что больше не может. Руки онемели, в голове шумело, перед глазами все плыло. Она опустила орущего Максима в коляску и отошла к окну. Стояла и смотрела в темноту, а за спиной надрывался ее сын, и она не могла больше к нему подойти.
Потом что-то щелкнуло в голове. Она закутала Максима потеплее, накрыла коляску дождевиком и вышла на улицу.
Было темно, сыро, холодно. Октябрьская ночь, ветер, моросящий дождь. Анна вышла во двор и начала катить коляску вперед-назад по дорожке. Максим продолжал плакать, но чуть тише, может, от покачивания, а может, просто устал.
Она катила коляску и плакала сама. Тихо, беззвучно, слезы текли по щекам, смешиваясь с дождем. Казалось, что весь мир сузился до этого серого двора, до скрипа колес коляски, до детского плача.
– Анна?
Она вздрогнула и обернулась. У подъезда соседнего дома стоял мужчина с сигаретой. Она узнала его, это был Владимир, коллега Сергея. Они встречались пару раз, когда Сергей приглашал его на чай, чтобы обсудить рабочие вопросы.
– Владимир Степанович, – она вытерла лицо рукой, пытаясь скрыть слезы.
Он подошел ближе, бросил сигарету, затоптал.
– Что случилось? Ребенок заболел? Где Сергей?
– В командировке, – голос ее дрожал. – А у Максима колики, он не спит, и я… я не знаю, что делать.
Владимир посмотрел на нее, и в его взгляде было столько понимания, что Анна чуть не разрыдалась снова.
– Подождите здесь минутку, – сказал он спокойно. – Сейчас позову Ольгу. Она поможет.
Он скрылся в подъезде, а Анна осталась стоять с коляской, чувствуя, как дрожат ноги. Минут через пятнадцать вышла женщина в домашнем халате, переброшенном поверх спортивного костюма, с теплым платком на плечах. Ольга Николаевна, жена Владимира.
– Давайте я посмотрю вашего буяна, – сказала она без лишних слов и наклонилась к коляске. Взяла Максима на руки с такой уверенностью, что он даже замолчал на секунду от неожиданности, потом снова начал хныкать.
– Так, давайте-ка мы его распеленаем, – Ольга быстро, ловкими движениями освободила ребенка от одежды, положила на руку животом вниз. – Вот так, видите? Головка на локтевом сгибе, животик на ладони. Теперь немного покачиваем.
Она начала мерно качать руку, и Максим, ко всеобщему удивлению, затих. Не заснул, но перестал плакать.
– А теперь массажик, – Ольга положила его на руки Анне. – Смотрите, по часовой стрелке, легкие движения. Вот так. У меня сын тоже мучился в младенчестве, я уже врачом была почти.
– Спасибо, – только и смогла выдавить Анна, чувствуя, как внутри что-то размягчается. – Спасибо вам.
– Да ладно, чего там. Идемте лучше ко мне, чай попьете, а то вы совсем замерзли.
В квартире Ольги было тепло, уютно, пахло чем-то домашним, вкусным. Владимир молча заварил чай, поставил на стол печенье. Ольга показала Ане еще несколько приемов, которые помогают при коликах, говорила спокойно, без суеты.
– Это пройдет, – сказала она. – К трем месяцам обычно проходит. Надо просто пережить. А вы одна совсем? Мама не может приехать?
– Мама работает, она уже была три недели. А муж в командировке.
Ольга кивнула, понимающе.
– Тяжело. Особенно в новом городе, когда никого не знаешь. Но вы держитесь. И если что, обращайтесь. Мы же соседи, по сути. Я вот завтра днем зайду, посмотрю, как у вас дела. Может, посижу с малышом, а вы поспите пару часов.
Анна смотрела на эту спокойную, уверенную женщину и чувствовала, как впервые за долгое время внутри появляется надежда.
Ольга сдержала слово. На следующий день она пришла с судочком супа, посидела с Максимом, пока Анна приняла душ и поспала два часа. Два часа нормального, глубокого сна, после которого она проснулась почти человеком.
– Как он? – первым делом спросила она, выходя из спальни.
– Спит, ангелочек, – Ольга улыбнулась. – Покормила, покачала, и уснул. Вы поешьте, я суп принесла, домашний.
Анна ела суп и чувствовала, как слезы снова подступают к горлу, но теперь это были другие слезы. Слезы благодарности.
В последующие дни Ольга приходила регулярно. Не каждый день, но часто. Приносила еду, помогала с малышом, просто разговаривала. Она не лезла с советами, не навязывалась, но была рядом, когда нужно.
Через неделю, когда вернулся Сергей, Анна рассказала ему об Ольге.
– Она просто спасла меня, – говорила Анна. – Если бы не она, я бы не выдержала.
– Надо будет их в гости пригласить, – Сергей был искренне благодарен. – Или подарок какой-нибудь сделать.
– Она не примет, – Анна качала головой. – Я пыталась. Она говорит, что это же просто по-соседски.
Но Ольга не просто помогала сама. Она ненавязчиво вовлекала других. Через пару недель она пришла с подругой, Катей.
– Познакомьтесь, это Екатерина, муж ее работает начальником смены на том же заводе, что и ваш Сережа. У Кати швейная машинка есть, она может помочь со шторками для детской, если хотите.
Катя оказалась веселой, разговорчивой женщиной лет сорока. У нее была дочь-студентка, которая училась в другом городе, и Катя явно скучала по материнской суете.
– Ой, какой малыш, – она умилялась над Максимом. – Прямо куколка. А шторки вам зачем? Покажите, что надо.
Анна показала ткань, которую купила еще до родов, но руки так и не дошли что-то с ней сделать. Катя забрала ткань, пообещала через пару дней принести готовые шторы.
Так постепенно круг расширялся. Появилась Ирина, мама двоих детей, которая жила этажом выше. Она приходила погулять вместе с Аней и Максимом, рассказывала про местные детские площадки, про хорошего педиатра в поликлинике.
– К Марье Владимировне запишитесь обязательно, – советовала она. – Она врач от бога, детей любит, всегда все подробно объясняет.
Город начинал меняться. Он переставал быть чужим, серым, враждебным. Анна узнавала лица во дворе, здоровалась с соседями, ходила в ближайшую булочную, где продавщица уже знала ее в лицо и всегда улыбалась.
Лавочка в сквере, на которой Анна раньше сидела в полном одиночестве, стала местом встреч. Ольга, Катя, Ирина, иногда еще пара женщин из соседних домов собирались там с колясками, пили кофе из термосов, разговаривали. О детях, о мужьях, о жизни. Обычные разговоры, ничего особенного, но для Анны это было глотком воздуха.
Максим рос. Колики прошли к трем месяцам, как и обещала Ольга. Он стал спать лучше, научился улыбаться, агукать. Анна чувствовала, как постепенно возвращаются силы, как уходит та вязкая тоска, которая съедала ее изнутри.
Квартира тоже преображалась. Катя принесла шторы, красивые, с детским рисунком. Ирина отдала ненужный мобиль над кроваткой, который ее младший сын уже перерос. Ольга как-то притащила целый пакет детских книжек.
– Нам они больше не нужны, сын вырос уже, – объясняла она. – Пусть лежат у вас, потом Максиму пригодятся.
Анна расставляла эти вещи по квартире и вдруг поняла, что квартира стала домом. Не сразу, не в один момент, а постепенно, незаметно. Она наполнилась не просто вещами, а памятью о человеческой доброте, о протянутых руках помощи, о теплых разговорах на кухне.
В женской консультации на очередном приеме врач спросила:
– Как настроение? Нет послеродовой тоски?
– Была, – честно ответила Анна. – Но прошла.
– Хорошо. Значит, адаптировались к материнству.
Но дело было не только в материнстве. Дело было в том, что она больше не была одна.
Сергей тоже изменился. Он заметил перемены в жене и понял, что упускал что-то важное. Теперь он старался приходить пораньше, брал на себя больше обязанностей по дому. По выходным они гуляли втроем, ходили в парк, который раньше казался Анне серым и унылым, а теперь был просто парком, как любой другой.
Однажды вечером, когда Максим спал, Сергей сел рядом с Аней на диван.
– Ань, прости меня, – сказал он тихо.
– За что?
– За то, что не понимал. Ты тут совсем одна была, в чужом городе, беременная, потом с ребенком, а я только о работе думал.
– Ты хотел обеспечить нас, – Анна взяла его за руку. – Я понимаю.
– Все равно. Мне стыдно. Хорошо, что Ольга с Владимиром попались, добрые люди.
– Да, – согласилась Анна. – Очень добрые.
Они сидели в тишине, и тишина эта была спокойной, теплой. За окном горели фонари, внизу кто-то смеялся, играла тихая музыка. Родные звуки родного теперь двора.
Время шло. Максим рос, становился все более активным, любопытным. В семь месяцев он начал ползать, в девять встал у опоры. Анна водила его в местный развивающий клуб, где познакомилась еще с несколькими мамами. Круг общения расширялся, жизнь входила в колею.
В поликлинике она уже не чувствовала себя чужой. Марья Владимировна, педиатр, к которой они записались по совету Ирины, действительно оказалась замечательным врачом. Она подробно отвечала на все вопросы, успокаивала, когда Анна паниковала по пустякам.
– Вы молодец, – говорила она на очередном приеме. – Максим растет здоровым, крепким мальчиком. Видно, что вы хорошая мама.
Анна улыбалась, принимая комплимент. Раньше такие слова вызвали бы только горечь, она бы подумала, что врач просто вежлива. Теперь она знала, что это правда. Она справлялась. Не всегда идеально, не всегда легко, но справлялась.
Мама приезжала в гости, когда Максиму исполнилось восемь месяцев. Людмила Петровна была приятно удивлена переменами.
– Аня, ты как-то похорошела, – говорила она, разглядывая дочь. – И город ваш не такой уж серый, я по дороге смотрела, парки есть, скверы.
– Да, мам. Тут нормально. Привыкли мы уже.
Она познакомила маму с Ольгой, Катей, Ириной. Они собрались все вместе у Анны, пили чай, разговаривали. Людмила Петровна смотрела на дочь, окруженную этими женщинами, и понимала, что ей больше не нужно тревожиться. У Ани появились свои люди, своя поддержка.
Вечером, когда все разошлись, мама сказала:
– Я рада, что у тебя такие хорошие подруги.
– Да, – Анна улыбнулась. – Мне повезло.
– Не повезло, – возразила Людмила Петровна. – Ты сама смогла. Переехала, родила, справилась. Я тобой горжусь.
Эти слова грели душу еще долго после маминого отъезда.
Когда Максиму исполнился почти год, Сергей получил предложение. Завод был доволен его работой и готов был продлить контракт еще на три года с повышением зарплаты и должности. Или, как вариант, можно было вернуться в Энск, на прежнее место, его готовы были взять обратно.
Сергей пришел домой с этой новостью, и они сидели на кухне, обсуждая варианты.
– Ну что, – спросил Сергей, наливая чай, – рвемся назад, в родные пенаты?
Анна смотрела в окно. Там, во дворе, на той самой лавочке, горел фонарь. Под ним вчера они сидели с Ольгой и Катей, обсуждали, куда поехать летом с детьми. Ольга предлагала вскладчину снять дом в деревне неподалеку, на неделю, чтобы дети на свежем воздухе побыли.
– Знаешь, – сказала Анна медленно, – мама звонила, зовет в гости, скучает. И я скучаю. Но мне здесь… спокойно. Я тут не одна.
– Да, – кивнул Сергей, глядя на нее. – Я тоже к этим трубам завода привык. Как к родным.
Он говорил с легкой иронией, но Анна знала, что он серьезен. Сергей тоже обжился здесь, у него появились друзья среди коллег, он чувствовал себя нужным на работе, ценным специалистом.
– Три года – это много, – сказала Анна, и в ее голосе не было страха, было размышление. – За три года Максим в садик пойдет. На той улице, за парком, новый строят, красивый. Ирина говорила, что записываться уже можно.
– Так остаемся? – уточнил Сергей, и в его вопросе слышалось и надежда, и готовность принять любой ее выбор.
Анина взяла его руку. Во дворе кто-то громко засмеялся, и звук этот не казался ей теперь чужим. Это был смех соседей, может быть, Владимира, который любил травить байки своим друзьям у подъезда. Или Ирининого мужа, который вечно острил. Знакомые, родные звуки.
Она подумала о том, каким долгим был путь сюда, к этому моменту. О страхе и одиночестве первых месяцев, о бессонных ночах с орущим Максимом, о той кризисной ночи во дворе, когда она думала, что не выдержит. О Ольге, которая появилась как ангел-хранитель, о Кате с ее шторками, об Ирине с ее советами. О том, как город постепенно, день за днем, становился своим.
Она вспомнила продавщицу из булочной, которая теперь всегда откладывала для нее свежие булочки с корицей. Врача Марью Владимировну, которая знала Максима с рождения и радовалась каждому его достижению. Лавочку в сквере, на которой они с другими мамами проводили теплые вечера. Даже серые пятиэтажки за окном теперь казались не такими унылыми, а просто обычными, домашними.
– Остаемся, – сказала она твердо. – Это же теперь наш дом.
Сергей крепко сжал ее руку, и Анна увидела в его глазах облегчение. Он тоже хотел остаться, понимала она. Он тоже укоренился здесь.
Максим закряхтел в своей кроватке, и Анна встала, чтобы проверить, не проснулся ли он. Но малыш просто во сне перевернулся на другой бок и снова затих. Она постояла, глядя на его спокойное личико в полумраке ночника. Ее сын, который родился в этом городе, для которого Лысково будет родным изначально, без всяких усилий и преодолений.
Она вернулась на кухню, где Сергей уже разливал чай по чашкам.
– Знаешь, – сказала Анна, садясь напротив, – когда мы только приехали, я думала, что это временно. Что мы поживем тут немного и вернемся в Энск. Квартиру эту не могла своей почувствовать, город казался чужим. А теперь даже странно вспоминать те ощущения.
– Что изменилось? – спросил Сергей, хотя знал ответ.
– Люди. Появились люди, которые не прошли мимо. Которым было не все равно. Ты знаешь, когда Ольга в ту ночь пришла помочь, я первый раз за долгое время почувствовала, что не одна. Что есть кто-то, кто поддержит, поймет.
– Мне стыдно, что я этого не видел тогда, – Сергей потупился. – Я был так погружен в работу…
– Не надо, – Анна остановила его. – Ты делал то, что должен был делать. Обеспечивал нас. А я… я должна была сама найти свое место здесь. И я его нашла. Благодаря Ольге, конечно, но все равно нашла.
Они пили чай, и разговор плавно перетекал с одной темы на другую. Обсуждали, куда поехать летом, может быть, действительно вскладчину с Ольгой и другими снять дом. Говорили о том, что нужно начинать искать хорошую няню, потому что Анна подумывала о том, чтобы вернуться к работе, может быть, в местной библиотеке есть вакансии. Строили планы, обычные, бытовые планы, из которых и состоит жизнь.
Часы на стене показывали уже за полночь, когда они наконец легли спать. Анна укрылась одеялом, повернулась на бок, и последней мыслью перед сном было теплое, спокойное ощущение: дома. Я дома.
Утро началось, как обычно, с Максимова гуления. Он проснулся рано, в шесть утра, и начал что-то лепетать в своей кроватке, играя с подвесными игрушками. Анна встала, взяла его на руки, понесла на кухню. Сергей еще спал, ему вставать только через час.
Она кормила Максима кашей, и он размазывал ее по столику, по лицу, по рукам, радостно агукая. Анна вытирала его влажной салфеткой и улыбалась. Раньше такие моменты раздражали, казались бесконечной рутиной. Теперь она научилась находить в них радость, видеть не грязь и хлопоты, а живого, развивающегося ребенка.
После завтрака они собрались на прогулку. Сергей проснулся, быстро позавтракал и ушел на работу, пообещав вечером зайти в магазин за продуктами. Анна одела Максима, уложила в коляску и вышла во двор.
День был теплый, солнечный, один из первых по-настоящему весенних дней. В сквере уже сидела Ольга с внуком, которого привезли на выходные. Маленький Артем, ровесник Максима, возился в песочнице.
– Доброе утро, – Ольга помахала рукой. – Как спалось?
– Нормально. Максим только раз просыпался ночью, это прогресс.
– Молодец. Значит, растет, развивается.
Они сидели на лавочке, разговаривали о всякой всячине. Ольга рассказывала о сыне, который недавно нашел работу в соседнем городе и теперь редко приезжает. Анна делилась новостями о предложении Сергею.
– Так вы остаетесь? – Ольга обрадовалась. – Ну и хорошо. Я уж думала, потеряю свою молодую подругу.
– Остаемся. Решили, что здесь нам лучше.
– Правильно решили. Город хороший, люди хорошие. Главное, чтобы работа была и здоровье.
Простые слова, но в них была мудрость прожитых лет. Анна кивнула, соглашаясь.
К ним подошла Катя с пакетом пирожков.
– Девочки, я напекла, угощайтесь. С капустой и с яблоком.
Они ели пирожки, пили кофе из термосов, смотрели, как дети играют в песочнице. Обычное утро, обычный день. Но в этой обычности была особая прелесть, понимала Анна. Это была ее жизнь, не идеальная, не гламурная, но настоящая.
Вечером, когда Сергей вернулся с работы, они вместе купали Максима, играли с ним перед сном. Мальчик уже засыпал, когда Анна напевала ему колыбельную, старую, еще из ее собственного детства.
– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок и укусит за бочок…
Максим закрыл глазки, его дыхание стало ровным, спокойным. Анна еще постояла над кроваткой, глядя на сына, потом тихо вышла из комнаты.
В гостиной Сергей смотрел новости. Она села рядом, положила голову ему на плечо.
– Устала?
– Нет. Просто хорошо так сидеть.
– Да, хорошо.
Они сидели в тишине, и Анина думала о том, какой долгий путь они прошли. Путь от чужого города к дому, от одиночества к сообществу, от страха к уверенности. И этот путь не был легким, он был полон слез, бессонных ночей, отчаяния. Но он того стоил.
Она вспомнила ту ночь во дворе, когда стояла с орущим Максимом и думала, что не выдержит. Вспомнила лицо Владимира, его спокойный голос: «Сейчас позову Ольгу». Вспомнила Ольгины руки, уверенно берущие малыша, ее тихие слова: «Это пройдет». И оно прошло. Все тяжелое, страшное прошло, осталось только хорошее.
А впереди была жизнь. Три года в Лыскове, может быть, больше. Максим пойдет в садик, потом в школу. Анна, возможно, найдет работу, снова почувствует себя не только мамой, но и профессионалом. Сергей будет расти по карьерной лестнице. Они будут встречаться с друзьями, ездить на отдых, ссориться и мириться, как все обычные семьи.
И это было прекрасно. Эта обычность, эта нормальность жизни, которую она чуть не потеряла в первые месяцы после переезда.
За окном стемнело окончательно, зажглись фонари. Город жил своей вечерней жизнью: где-то возвращались с работы люди, где-то дети делали уроки, где-то готовился ужин. Миллионы маленьких жизней, переплетающихся и не замечающих друг друга, но существующих рядом.
А она, Анна, была частью этого города теперь. Не приезжей, не временной жительницей, а своей. У нее были здесь корни, пусть и не такие глубокие, как у тех, кто родился в Лыскове, но крепкие. Корни дружбы, взаимопомощи, общего быта.
– Пойдем спать, – сказал Сергей, выключая телевизор. – Завтра рано вставать.
– Пойдем.
Они легли в кровать, и Анна еще долго лежала с открытыми глазами, слушая дыхание мужа рядом, тихое сопение Максима из детской комнаты. Думала о том, что жизнь непредсказуема, что никогда не знаешь, где окажешься и что тебя ждет. Но главное, поняла она, не где ты, а с кем. Рядом с любимыми людьми, в окружении добрых сердец любое место может стать домом.
И Лысково стал ее домом. Не сразу, не легко, но стал.
