Тетради, которые она прятала

Тетради лежали на столе, придавленные тяжелой рукой Николая. Три штуки, в клеточку, с потрепанными углами. Обложки выцвели, страницы пожелтели по краям, но Татьяна знала каждую из них наощупь, как знают лицо близкого человека.

— Это что такое? — спросил Николай, и в голосе его было не столько удивление, сколько брезгливость, будто нашел на кухне мышь.

Татьяна стояла у плиты и помешивала суп. Она не обернулась сразу. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы унять что-то внутри, что тут же сжалось и заныло.

— Тетради. Мои, — сказала она ровно.

— Я вижу, что тетради. Я читал. — Он бросил одну из них на стол так, что она съехала на пол. — Сказки пишешь? В пятьдесят пять лет, Таня? Сказки?

Она наконец обернулась. Николай сидел в своем любимом кресле, которое за тридцать лет продавилось ровно под его фигуру, и смотрел на нее с выражением, которое она знала слишком хорошо. Так он смотрел, когда считал ее глупой. Это было его обычное выражение.

— Почему ты взял их? Они лежали за фарфором.

— Именно! Прячешь, как воровка. Почему прячешь? — Он поднял голос, но пока сдерживался. — Потому что сама понимаешь, что это стыд и срам. Взрослая женщина, мать, жена. Сказки она пишет. Для кого? Для домового?

Татьяна подошла к столу, подняла упавшую тетрадь, положила ее к двум другим. Руки у нее не дрожали, и это само по себе было странно.

— Для себя пишу. Просто так.

— Просто так! — Он засмеялся коротко, без веселья. — Время тебе девать некуда, что ли? Посмотри, плита давно не чищена, в ванной кафель потрескался, занавески пора стирать. Делом займись, а не этими… баловствами.

— Николай.

— Что Николай? Я тебе дело говорю! Это несерьезно. Это смешно. Если соседи узнают, если Валька с третьего этажа увидит, она же на весь подъезд раззвонит, что моя жена в детство впала.

Татьяна смотрела на него и думала, что вот этот разговор она мысленно проигрывала сотни раз. Только в мыслях она всегда говорила другое. Говорила громко, четко, и он слышал ее. А в жизни всегда молчала. Или соглашалась. Или уходила мыть посуду.

— Сожги их, — сказал он вдруг. — Сегодня же. При мне. Покажи, что ты нормальная женщина, а не.., — он махнул рукой, подбирая слово, — не фантазерка. И закроем тему.

Она не сразу поняла, что он говорит серьезно. Потом поняла. И что-то в ней очень тихо, почти беззвучно, щелкнуло.

— Нет, — сказала она.

Николай посмотрел на нее с таким видом, будто кошка вдруг заговорила.

— Что?

— Нет. Я не буду их жечь.

Он встал. Он всегда вставал, когда хотел казаться больше.

— Ты понимаешь, что я тебе говорю? Либо ты это прекращаешь, либо.

— Либо что, Коля?

Пауза была долгой. За окном шел дождь, мелкий и занудный, как осенний кашель.

— Либо живи как хочешь. Без меня.

Татьяна взяла тетради и прижала их к груди. Обе смотрели друг на друга, и Николай, кажется, ждал, что она сейчас заплачет или бросится его успокаивать. Она не заплакала. Она сказала:

— Хорошо.

И ушла в спальню.

На следующий вечер она доставала из антресолей старый чемодан из темно-коричневого дерматина. Николай сидел в своем кресле с газетой, но не читал, только делал вид. Она это чувствовала спиной, собирая вещи. Две смены белья. Теплый свитер. Документы в отдельный пакет. Крем для рук, который уже привычно стал частью ее, без него руки сохли и трескались. Тетради, конечно, тетради в первую очередь, завернутые в полотенце и уложенные на самое дно.

— Ты серьезно? — спросил он из кресла, когда она вышла с чемоданом в коридор и начала надевать пальто.

— Серьезно.

— Куда пойдешь? На улицу? — В голосе была издевка, но за ней угадывалось что-то другое. Растерянность, может быть. Он не привык к тому, чтобы она уходила. За тридцать лет она не уходила никуда, кроме магазина и поликлиники.

— К тете Зое.

— К старухе этой? — Он фыркнул. — Прекрасно. Иди. Одумаешься к утру, позвонишь.

Татьяна застегнула пуговицы. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Пятьдесят пять лет, морщины у глаз, волосы с сединой, собранные в пучок. Лицо усталое, но не сломленное. Она взяла чемодан и открыла дверь.

Дождь на улице был уже не мелкий, а настоящий, осенний, с холодным ветром. Татьяна вышла из подъезда и остановилась на секунду, подняв голову. Капли падали на лицо, на пальто, на чемодан. И вместо того чтобы расплакаться или испугаться, она почувствовала что-то странное и неожиданное. Легкость. Будто тридцать лет она носила на плечах что-то очень тяжелое и привычное, настолько привычное, что уже не замечала веса. А теперь это что-то сняли, и плечи не знали, как быть без этой тяжести.

Она пошла к остановке, волоча чемодан по мокрому асфальту.

Тетя Зоя жила на другом конце города, в старой пятиэтажке, где в подъезде пахло кошками и сыростью, но сама квартира была уютной и теплой, как хлеб из печи. Семьдесят лет, вдова уже двенадцать лет, живет одна и, по всему видно, совершенно не страдает от этого. У нее были большие герани на подоконнике, старый телевизор, который она смотрела редко, и привычка ставить чайник при любом госте.

Татьяна позвонила в дверь в половине одиннадцатого вечера. Тетя Зоя открыла почти сразу, будто ждала, в халате в цветочек и с книгой в руке.

— Таня? — Она оглядела племянницу с головы до ног, мокрую, с чемоданом, с лицом, которое было совершенно спокойным, и это, кажется, понравилось ей больше всего. — Заходи, заходи скорей. Промокла насквозь.

На кухне быстро закипел чайник. Тетя Зоя достала малиновое варенье и старые чашки с синими незабудками. Татьяна сидела и грела руки о горячий фарфор, и рассказывала. Не все сразу, постепенно, как разматывается нитка с клубка, которую долго не давали разматывать.

— Тетради нашел, — говорила она. — За фарфором лежали. Три года там лежали, и ничего. А тут нашел. Читал. И потребовал сжечь.

Тетя Зоя слушала молча, только иногда подливала чай.

— Он говорит, это несерьезно. Баловство. Позор.

— А ты что?

— А я не сожгла.

Тетя Зоя улыбнулась. Не широко, а так, уголками губ, тепло.

— Правильно.

— Ты думаешь?

— Таня, я прожила с твоим дядей Петей сорок лет. И он был хорошим человеком, правда. Но даже хороший человек может заесть тебя до нитки, если ты сама позволяешь. А у тебя там не хороший человек, у тебя там… — она помолчала, подбирая слово, — хозяин. Он тебя тридцать лет не женой видел, а хозяйством своим. Удобным и молчаливым. Вот.

Татьяна смотрела в чашку.

— Я сама виновата. Молчала.

— Молчала, — согласилась тетя Зоя. — Но ведь теперь не молчишь. — Она встала, пошла в комнату и вернулась с раскладушкой на плече. — Ложись спать. Утром голова яснее будет.

Ночью Татьяна лежала на раскладушке под старым пледом в запахе чужого уюта и смотрела в потолок. Где-то за стеной тетя Зоя тихонько похрапывала. За окном стихал дождь. Татьяна думала не о Николае и не о том, что будет с квартирой и деньгами и со всем, что наживалось тридцать лет. Она думала о тетрадях, которые лежали в чемодане, завернутые в полотенце. О рыжей лисе по имени Агата, которую она придумала три года назад и которая путешествовала по сказочному лесу и встречала всякое разное. О старом ворчливом медведе, который боялся темноты, но никому не признавался. О маленьком ручье, который хотел стать рекой.

Она усмехнулась сама себе в темноте. Дурацкие, может, и правда. Но они были ее. Единственное, что было только ее за все эти годы.

Утром тетя Зоя пожарила яичницу и снова поставила чайник, и они сидели за столом, и за окном уже не было дождя, а было блеклое осеннее солнце, и Татьяна вдруг вспомнила про газету.

Газету она купила месяца три назад, в ларьке у метро, просто от скуки, пока стояла в очереди. Там было объявление, маленькое, в три строчки, в разделе объявлений среди объявлений о ремонте обуви и частных уроков: издательство «Утренний свет» приглашает авторов с рукописями для детей и взрослых. Адрес, телефон, часы приема.

Она вырвала этот кусочек газеты и положила в кошелек. Не потому что собиралась что-то делать. Просто так. Как кладут найденный красивый камешек.

— Тетя Зоя, — сказала она. — Я сегодня пойду в одно место.

— Куда?

— Там издательство одно. Небольшое. Я возьму тетради и пойду.

Тетя Зоя посмотрела на нее поверх чашки.

— Ну и иди.

— Ты не думаешь, что это смешно?

— Таня, смешно сидеть тридцать лет и ждать, когда тебе разрешат быть собой. Вот это смешно. А ты иди.

Издательство «Утренний свет» располагалось в старом доме в переулке, куда надо было долго идти пешком от метро. Небольшая вывеска, домофон, тяжелая деревянная дверь. Татьяна стояла перед этой дверью минуты три, держа в руках сумку с тетрадями. Внутри нее что-то спорило само с собой. Один голос говорил: зайди. Другой голос, очень похожий на голос Николая, говорил: куда ты идешь, на смех людям.

Она нажала кнопку домофона.

Внутри был небольшой коридор, потом комната, заставленная стеллажами с книгами, и за столом сидела женщина лет сорока пяти, в очках, с волосами, убранными назад. Она читала что-то и подняла голову, когда Татьяна вошла.

— Здравствуйте. Я по поводу рукописи, — сказала Татьяна и тут же почувствовала себя нелепо. — Я звонила, то есть нет, я не звонила. Я просто пришла. Видела объявление. Я написала… — Она запнулась. — Сказки.

Женщина сняла очки.

— Сказки, — повторила она нейтрально. — Для какого возраста?

— Я не знаю. Для взрослых, наверное. Или для всех. Я не думала об этом специально.

— Как вас зовут?

— Татьяна Ивановна Соловьева.

Женщина взяла ее тетради с таким видом, будто это совершенно обычная ситуация, когда женщина в осеннем пальто приносит три школьные тетради в клеточку. Она полистала первую страницу.

— Оставьте на неделю. Мы посмотрим.

— Вы прочитаете?

— Мы постараемся. Оставьте телефон.

Татьяна написала свой номер на листочке. Вышла на улицу. Постояла. Потом пошла обратно к метро и всю дорогу думала то о лисе Агате, то о том, что тетради теперь у чужих людей, и это было одновременно страшно и как-то невесомо.

Прошло четыре дня. Татьяна помогала тете Зое убираться, ходила в магазин, готовила обеды. Тетя Зоя не задавала лишних вопросов и не давала советов, которых не просили. Это было редкостью. Татьяна успела оценить это по достоинству.

На пятый день позвонил Николай. Она смотрела на экран телефона, где высвечивалось его имя, и ждала, пока звонок кончится. Он позвонил еще раз. Потом написал сообщение: «Нам нужно поговорить. Приди сегодня.» Потом, видимо, узнал через тетю Зою, где она и как она, и написал снова: «Жду тебя в городском саду в три часа. В среду.»

Тетя Зоя пожала плечами, когда Татьяна рассказала ей.

— Иди, — сказала она. — Посмотри на него. Полезно.

— Зачем?

— Затем, что иногда надо посмотреть на клетку, из которой вышла, чтобы окончательно перестать по ней скучать.

В среду в три часа Татьяна пришла в городской сад. Клены стояли почти облетевшие, только кое-где держались последние листья, темно-красные, как сухая кровь. Николай сидел на скамейке у центральной аллеи. Увидел ее, встал. Она отметила, что он побрился и надел хорошее пальто. Готовился к разговору, значит.

— Таня, — сказал он, и в голосе было что-то, чего она не слышала давно. Что-то похожее на просьбу. — Садись.

Она села. Они помолчали. Вокруг скамейки шуршали листья под ногами редких прохожих.

— Ну и как ты там? — спросил он.

— Нормально.

— У старухи ютишься? — Он постарался сказать это без злобы, но вышло все равно с привкусом.

— Тетя Зоя не старуха. Но да, у нее.

Пауза.

— Таня, ну что за ерунда, в самом деле. Тридцать лет. Дом, все нажито. Из-за каких-то тетрадок бросать все?

— Не из-за тетрадок, Коля.

— А из-за чего? — Он смотрел на нее с искренним, кажется, непониманием. — Я тебя бил? Не бил. Гулял? Не гулял. Пил? По праздникам, как все. Что тебе не хватало?

Татьяна смотрела на облетевший клен напротив. Он был совершенно голый, но стоял прямо, и это почему-то нравилось ей.

— Коля, ты сказал, чтобы я сожгла тетради.

— Ну сказал! Погорячился! Мало ли что в сердцах говорят.

— Ты так говорил тридцать лет. Каждый раз в сердцах. Чтобы я бросила курсы рисования, помнишь? Чтобы не ездила к подруге в Воронеж, потому что кто тогда борщ сварит. Чтобы не разговаривала с соседом Сергеичем, потому что тебе не нравился его вид. Это все было в сердцах?

Он открыл рот и закрыл.

— Слушай, — сказал он другим тоном, поплавнее. — Давай договоримся. Ты возвращаешься. Живем, как жили. Тетради свои пиши. Я слова не скажу. Только не надо никаких издательств и вот этого всего. Пиши себе в тетрадочку, для себя. Никто не узнает, никто не смеяться не будет.

Татьяна посмотрела на него. В его словах была такая спокойная уверенность, что он предлагает ей что-то разумное. Что она должна быть довольна таким условием. Пиши в тетрадочку, тихо, незаметно, чтобы никто не видел. Как прячут что-то постыдное.

— Нет, — сказала она.

Он нахмурился.

— Нет?

— Нет. Я подала заявление на развод. Через загс.

— Через загс, — повторил он и вдруг поднялся со скамейки. Голос изменился, стал жестким, знакомым. — Ты понимаешь, что ничего не получишь? Квартира на мне оформлена. Машина на мне. Все на мне. Ты уйдешь с голыми руками. Думаешь, тебя кто-то ждет? В пятьдесят пять лет, с тетрадками своими? Пропадешь в нищете, вот тогда вспомнишь.

— Может, и пропаду, — сказала она спокойно. — Посмотрим.

Он смотрел на нее долгую секунду. Потом развернулся и пошел по аллее, быстро, почти бегом, и листья захрустели под его ногами.

Татьяна осталась на скамейке. Посидела еще немного. Потом тоже встала и пошла в другую сторону.

Письмо из издательства пришло на следующей неделе, в пятницу, в обед. Татьяна была в магазине, когда позвонили. Голос в трубке принадлежал женщине, той самой, что принимала тетради.

— Татьяна Ивановна, нам очень понравилось. Мы хотели бы опубликовать ваши сказки. Если вы не против, хотелось бы встретиться.

Татьяна стояла посреди молочного отдела с пакетом кефира в руке и не сразу нашла слова.

— Правда? — сказала она наконец. Это было самое глупое, что можно было сказать, но это было единственное, что пришло в голову.

— Правда, — ответила женщина, и в голосе ее была легкая улыбка. — Приходите в понедельник, обсудим детали. Тираж небольшой для начала, но мы думаем, что книга найдет своего читателя. И насчет аванса тоже поговорим.

Татьяна положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно. Потом переложила кефир в другую руку, потому что рука затекла. Потом пошла к кассе.

Тете Зое она позвонила прямо с улицы.

— Тетя Зоя, они возьмут мои тетради.

Тетя Зоя молчала секунду.

— Вот и хорошо, — сказала она тихо. — Вот и хорошо, Таня.

В понедельник в издательстве была другая обстановка, уже не такая настороженная, как при первом визите. За столом напротив сидела та же женщина в очках, Людмила Андреевна, редактор, и рядом с ней человек, которого Татьяна видела впервые. Лет шестидесяти, высокий, в очках с тонкой оправой, в хорошем пиджаке. Немного похожий на учителя литературы из хорошей школы.

— Это Алексей Михайлович, — представила его Людмила Андреевна. — Он у нас занимается продвижением, встречами с читателями, в общем, всем, что за пределами редактуры.

Алексей Михайлович приветливо кивнул.

— Читал ваши сказки, Татьяна Ивановна. Мне очень по душе пришлась лиса Агата. Редкость, когда в сказочном персонаже столько живой усталости и при этом юмора.

Татьяна не знала, что ответить. Она не думала об Агате в таких словах. Она просто писала ее такой, какой та получалась.

— Спасибо, — сказала она.

Договор подписали в тот же день. Аванс был небольшой, по меркам больших денег смешной, но для Татьяны он означал конкретное и вещественное: снять жилье. Не быть у тети Зои на раскладушке, а иметь свой угол.

Через две недели она въехала в маленькую комнату в коммунальной квартире на тихой улице. Соседей было двое, пожилая женщина, работавшая в архиве, и студент, которого она почти никогда не видела, потому что он или спал, или где-то отсутствовал. Кухня была общая, узкая, с газовой плитой, которая зажигалась только со спички. Комната была маленькой, зато окно выходило во двор, где росла одна большая береза, и это Татьяне нравилось.

В эту же зиму пришла повестка в суд. Развод был коротким и неприятным: Николай явился с видом оскорбленного человека, пытался что-то доказывать судье насчет имущества, но поскольку квартира действительно была оформлена только на него, а общих крупных активов не было, суд прошел быстро. Брак расторгли. Татьяна вышла из здания суда и постояла на ступеньках под холодным зимним небом. В кармане было свидетельство о расторжении брака, как будто обычная бумажка. А внутри было тихо, как бывает тихо после долгой болезни, когда температура наконец спала.

Книга вышла в феврале. Тираж был маленький, как и предупреждали, всего полторы тысячи экземпляров. Но Людмила Андреевна позвонила и сказала, что несколько библиотек уже сделали заявки, и что одна читательница написала в издательство письмо и спрашивала, будет ли продолжение про Агату.

Татьяна держала книгу в руках долго. Простая обложка, рисунок с лесом и рыжим хвостом, мелькающим за деревьями. «Лиса Агата и осенний лес». Имя автора: Т. Соловьева. Маленькими буквами. Но это были ее буквы.

Она положила одну книгу на подоконник, рядом с березой за стеклом. Потом пошла готовить чай.

Алексей Михайлович позвонил в начале марта и предложил встречу с читателями в библиотеке. Небольшой зал, человек двадцать от силы, в основном пожилые женщины и несколько мам с детьми. Татьяна сидела за столом с пачкой своих книг и не знала, с чего начать. Потом начала рассказывать про Агату, как та появилась, как она сначала была просто рыжей лисой без имени, а потом вдруг стала характером, и аудитория слушала, и женщина в первом ряду вдруг тихо сказала: «Как живая». И Татьяна кивнула: да, именно, как живая.

После встречи Алексей Михайлович помогал ей собирать книги в сумки.

— Хорошо прошло, — сказал он.

— Я боялась страшно.

— Не было заметно.

— Я очень хорошо умею скрывать страх, — сказала она честно. — Долго тренировалась.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни жалости, ни лишнего любопытства. Просто понимание, как у человека, который слышит не только слова.

— У вас есть материал для второй книги? — спросил он.

— Есть. Я уже пишу.

Весна в этом году пришла рано. В апреле уже было настоящее тепло, и деревья зазеленели быстро, как будто торопились. Татьяна много ходила пешком, она вообще стала больше ходить пешком, раньше было некогда, всегда что-то надо было делать дома, какая-то работа, которая не кончалась никогда, потому что Николай не замечал ни чистоты, ни обедов, пока они были, но сразу замечал, если чего-то не было. А теперь она шла куда хотела и возвращалась когда хотела.

В один из таких апрельских дней, уже в конце месяца, она шла через городской сад с большой сумкой, потому что договорились с Алексеем Михайловичем встретиться у библиотеки, куда надо было завезти новую партию книг для читателей. Деревья стояли молодые, светло-зеленые, в воздухе пахло землей и чем-то свежим. Татьяна шла по центральной аллее и думала о второй книге, о том, куда пойдет Агата дальше.

Она увидела его сразу, как только повернула за поворот. Он сидел на той самой скамейке, где сидели осенью. Один. В куртке, не очень подходящей для этой погоды, какой-то темной и старой. Он смотрел прямо перед собой и не видел ее до последнего момента.

Потом увидел.

Татьяна не остановилась, только немного замедлила шаг. Он тоже поднялся, но не пошел ей навстречу, остался у скамейки.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, Коля.

Он выглядел иначе, чем осенью. Постарел за эти полгода, хотя куда уж, казалось бы. Лицо стало более рыхлым, под глазами синевато. Побрит кое-как. И в глазах что-то такое, что она не хотела называть по имени.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. В этом не было злобы. Просто констатация.

— Спасибо.

— Слышал, книга вышла.

— Вышла.

Пауза. Над аллеей прошелестела стайка воробьев.

— Валька с третьего этажа говорит, в библиотеке видела.

— Возможно.

Он смотрел на ее сумку, тяжелую, набитую книгами.

— Куда идешь?

— На встречу. Читатели.

Он кивнул. Немного помолчал.

— Таня, я хотел сказать… — Он запнулся. — В общем, может, я тогда погорячился. С тетрадями. Может, не надо было так.

Она смотрела на него ровно. За его спиной зеленели молодые деревья, солнце ложилось на дорожку светлыми пятнами. Он стоял и ждал, чего именно, она не была уверена. Что она скажет «ничего, бывает»? Или обрадуется этому «погорячился»?

— Коля, — сказала она. — Я рада, что ты так думаешь.

И ничего больше. Она снова взяла сумку поудобнее и пошла дальше по аллее.

— Таня, — позвал он сзади, но уже не очень настойчиво.

Она не остановилась.

Алексей Михайлович ждал ее у ворот сада. Он уже взял две сумки с книгами у входа и теперь смотрел на телефон, но поднял голову, когда услышал ее шаги.

— А, вот и вы. Я уж думал, заблудились.

— Нет, просто шла медленно. Хороший день.

— Очень, — согласился он и взял у нее тяжелую сумку. — Сегодня человек сорок ждут, библиотекарша звонила. Они вашу Агату в программу для младших школьников включили, так что будут дети. Вы с детьми умеете разговаривать?

— Не знаю. Наверное. Попробую.

Они пошли рядом по улице, солнце грело не по-апрельски сильно, и Татьяна почувствовала, что ей хорошо. Просто хорошо, без оговорок. Она оглянулась раз, последний, в сторону сада. Далеко в глубине аллеи виднелась темная фигура на скамейке, неподвижная, маленькая на фоне зеленых деревьев.

Она отвернулась.

— Алексей Михайлович, у вас планы на лето есть? — спросила она. — Насчет встреч с читателями, я имею в виду. Может, что-то на природе организовать? Я слышала, некоторые издательства делают такие выезды.

Он посмотрел на нее с легким интересом.

— А вы знаете, у меня как раз была одна мысль. Есть небольшой дом отдыха под городом, они хотели культурную программу на июль. Можно было бы договориться, небольшой литературный вечер, ваша книга, может быть, второй автор найдем компанию составить. Как вы относитесь к загородным вылазкам?

— Хорошо отношусь, — сказала Татьяна. — Я давно не была за городом. Давно, это значит лет десять. Может, больше.

— Тогда давайте договоримся: как закончим со второй книгой, займемся летом.

— Договорились.

Они шли, и сумки с книгами были тяжелыми, и солнце светило в лицо, и где-то впереди ждали сорок человек с детьми, и Агата ждала в рукописи следующего своего путешествия, и лето еще не началось, но уже обещало что-то, и Татьяна не знала точно что, но это незнание впервые за очень долгое время не пугало ее, а просто было собой, просто было.

Источник