– Елена, премию получила? – Сергей даже не поднял глаз от телефона, когда она вешала пальто в прихожей.
Она замерла, ключи всё ещё в руке. Как он узнал? Только сегодня днём директор вызвал её в кабинет, вручил конверт, поблагодарил за безупречную работу. Восемьдесят тысяч рублей. Годовая премия. Впервые за пятнадцать лет в этой фирме. Она ещё в лифте успела представить, как купит Кате новый компьютер, тот самый, который дочка показывала на сайте, для графических программ, для учёбы. А Мише коньки, настоящие, профессиональные, он так просил, и зимний комбинезон, потому что старый уже по швам трещит.
– Получила, – тихо ответила она, стягивая мокрые ботинки.
– Вот и отлично. Коробка на машине полетела, мастер сказал, тысяч восемьдесят пять выйдет. Как раз твоя премия подойдёт.
Елена медленно выпрямилась. В животе похолодело.
– Но я хотела…
– Что хотела? – теперь Сергей поднял взгляд, и в этом взгляде не было интереса, только лёгкое раздражение. – Машина семейная. Безопасность детей превыше всего. Или ты об этом не думаешь?
Из кухни донёсся голос Валентины Степановны:
– Леночка, ты дома? Ужин готов?
Конечно. Ужин. Который Елена не готовила, потому что была на работе до семи, потом заезжала в магазин, потому что список продуктов свекровь утром на стол положила, с припиской «не забудь!». И теперь в двух пакетах у неё творог, сметана, курица, овощи, хлеб, всё по списку. А ужин, значит, готов. Наверное, гречка с сосисками, как обычно, когда Валентина Степановна «помогает».
– Я сейчас, – отозвалась Елена и понесла пакеты на кухню.
Свекровь сидела за столом, листала какой-то журнал. На плите действительно стояла кастрюля.
– Вот, сварила, – кивнула она. – Сил уже нет, ноги болят, но ведь надо же детей покормить. Сама знаешь, как оно.
– Спасибо, – машинально сказала Елена, начиная разбирать пакеты.
– Слышала, премию дали? – Валентина Степановна отложила журнал. – Сергей говорит, на машину пойдёт. Правильно, конечно. Мужчина без машины что без рук. А то детей в школу не отвезёшь, на дачу летом, в больницу если что. Безопасность важнее всего.
Елена молча убирала продукты в холодильник. Руки двигались сами собой, автоматически. Творог на верхнюю полку, сметану рядом, курицу в морозилку. Овощи в нижний ящик. Так каждый день. Пятнадцать лет. Она знала этот холодильник наизусть, каждую царапину на полках, каждое пятно на резиновом уплотнителе. Знала, что на верхней полке всегда стоит баночка свекровкиного клюквенного варенья, которое никто не ест, но которое нельзя выбросить, потому что «я его сама варила, с любовью».
– А дети где? – спросила Елена, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Катя в своей комнате, с телефоном. Миша мультики смотрит. Уроки не сделаны, я проверяла. Надо с ним сесть. Но ты же понимаешь, мне в очках уже ничего не видно, а эти задачки современные, кто их поймёт.
Конечно. Уроки. После работы, после магазина, после ужина, который нужно доесть и убрать со стола, после посуды, после того, как Миша будет ныть, что не понимает задачу, и Елена будет сидеть с ним за столом, объясняя в десятый раз одно и то же, пока Сергей в зале будет смотреть футбол, а Валентина Степановна прилечет на диван с той же фразой: «Ох, устала я сегодня, ноги совсем не ходят».
– Я сейчас, – повторила Елена и вышла из кухни.
В крошечной комнате дочери горел ночник. Катя лежала на кровати, наушники в ушах, смотрела что-то на телефоне. Елена постучала в дверной косяк.
Катя вытащила один наушник:
– Да, мам?
– Ужинать будешь?
– Не хочу. Бабушкина гречка уже надоела хуже горькой редьки.
– Катя, не говори так.
– А что? Правда же. Мам, ты чего такая? Опять что-то случилось?
Елена присела на край кровати. Дочка смотрела на неё внимательно, как-то по-взрослому. Когда успела вырасти? Когда эти глаза стали такими понимающими?
– Ничего. Просто устала. У тебя как дела? Компьютер починили?
Катя отвернулась:
– Да какой там. Папа сказал, денег нет. Жду, когда зарплату получит, может, тогда. А пока телефон вот. На телефоне фотошоп не запустишь нормально, проект по информатике сдавать через неделю, а я даже начать не могу.
– Я… я думала, может, куплю тебе новый. Мне премию дали.
Катя резко повернулась:
– Правда? Мам, ты серьёзно? Тот самый, который я показывала, ТехноМаг с хорошей видеокартой? Там тридцать восемь тысяч, я проверяла, в магазине на Советской есть.
– Да, я…
– Но папа уже сказал, да? – голос Кати потух. – На машину. Я слышала, как он бабушке звонил днём. «Леночка премию получит, как раз на коробку хватит». Правильно я поняла, да?
Елена не смогла ответить. Комок в горле не пускал слова.
Катя села, обняла мать за плечи:
– Мам, ну всё нормально. Я как-нибудь. Не переживай. У Лизки попрошу, у неё ноутбук есть, может, дома поработаю.
– Катенька…
– Правда, мам. Всё хорошо. Иди, там Мишка, наверное, ждёт, уроки делать надо.
Елена вышла из комнаты дочери и остановилась в узком коридоре. Обои бежевые, выцветшие. Повесила когда-то Валентина Степановна, ещё до их с Сергеем свадьбы. Двадцать лет этим обоям. Может, больше. В некоторых местах отклеились, края торчат. Сергей обещал переклеить. Три года обещает. Но обои, это же не машина. Обои подождут.
В зале Миша сидел на ковре перед телевизором, подперев подбородок кулаками. На экране прыгали какие-то яркие персонажи.
– Мишенька, уроки, – позвала Елена.
– Ещё чуть-чуть, – не оборачиваясь, попросил сын.
– Миша, уже поздно. Завтра в школу. Давай, выключай.
– Мама, ну пять минут!
– Мальчик, слушайся мать, – вмешался Сергей, не отрываясь от телефона. – Иди, делай уроки.
Миша вздохнул, выключил телевизор и поплёлся к столу. Елена села рядом, открыла дневник. Математика, русский, окружающий мир. Стандартный набор. Задачка про яблоки и груши, упражнение на правописание безударных гласных, прочитать параграф про полезные ископаемые.
Они сидели за столом минут сорок. Миша отвлекался, крутился, рисовал что-то на полях тетради. Елена терпеливо возвращала его к задаче, объясняла, проверяла. В голове крутилась одна мысль: восемьдесят тысяч. Компьютер Кате, коньки Мише, комбинезон. Останется ещё немного, может, себе что-нибудь. Она даже представить не могла что. Куртку, может? Её куртка уже пятый год, на локтях потёрлась. Или туфли. Нормальные, не на распродаже за полцены, а те, которые нравятся. Чёрные, на удобном каблуке, которые она видела в витрине по дороге на работу.
– Мама, ты слушаешь? – Миша дёрнул её за рукав.
– Что? Да, конечно. Что ты сказал?
– Я спросил, можно мне в секцию по хоккею записаться? Витька туда ходит, говорит, классно. Но там коньки нужны, профессиональные. И форма. Дорого, наверное, да?
Елена посмотрела на сына. Светлые вихры, серьёзное лицо, глаза с надеждой. Восемь лет. Он так мало просит. Новую игрушку, конфету, мультик посмотреть. И вот коньки. Мечта.
– Не знаю, Миша. Надо с папой посоветоваться.
– Папа скажет, денег нет. Всегда так говорит.
– Миша, не нужно так.
– Но это правда, мам. Он всегда так говорит. А потом деньги на свою машину находятся.
Из горла мальчика эти слова прозвучали почти обвинением. И Елена поняла, что дети всё видят. Всё слышат. Всё понимают. Катя, которая уже смирилась, что её нужды подождут. Миша, который даже не надеется.
– Доделывай уроки, – тихо сказала она. – Потом спать.
Когда Миша наконец лёг, было почти одиннадцать. Елена вернулась на кухню, начала мыть посуду. Валентина Степановна уже ушла к себе в комнату, дверь закрыта. Сергей всё так же сидел в зале, уткнувшись в телефон. Вода была горячая, почти обжигающая, но Елена не убавляла температуру. Пусть жжёт. Пусть хоть что-то чувствуется.
Тарелки, вилки, ложки, кастрюля. Вытереть, расставить по местам. Протереть стол, плиту. Проверить, выключен ли чайник. Погасить свет. Каждый вечер одно и то же. Пятнадцать лет.
Она вспомнила, как они познакомились с Сергеем. Ей было двадцать семь, ему тридцать. Она работала в той же конторе, только начинала карьеру бухгалтера. Он тогда казался таким надёжным, основательным. Говорил правильные вещи про семью, детей, стабильность. Валентина Степановна встретила её приветливо, с улыбкой. «Какая хорошая девочка, аккуратная, работящая». Потом была свадьба, скромная, в кафе, человек на тридцать. Потом они переехали к Валентине Степановне, «временно, пока не накопим на своё жильё». Временно длится уже пятнадцать лет.
Первые годы Елена действительно верила, что накопят. Откладывала по чуть-чуть, вела тетрадку с расходами. Но всегда что-то случалось. То машину чинить, то на дачу вложиться надо, то Валентине Степановне лекарства дорогие. А потом родилась Катя, и стало не до накоплений. Декрет, памперсы, смеси, коляска, одежда. Потом второй декрет, Миша. А когда Елена вышла на работу после второго декрета, Сергей как-то само собой решил, что её зарплата идёт в общий бюджет. Он управляет деньгами, распределяет, решает. Она получает зарплату, отдаёт на карту, которую контролирует он. На еду, на детей, на хозяйство он выделяет. Не жадно, но и не щедро. Ровно столько, сколько считает нужным. А свою зарплату держит отдельно, «на серьёзные расходы».
Елена вытерла руки полотенцем и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Лицо усталое, круги под глазами. Волосы стянуты в хвост, седые пряди на висках. Сорок два года. Середина жизни, как говорят. Или уже больше середины? Сколько ей отмерено, она не знала. Но то, что эти годы утекают сквозь пальцы, как вода из-под крана, это она чувствовала каждой клеткой.
Она вышла в зал. Сергей поднял голову:
– Ты про премию подумала?
– Я хотела детям купить вещи. Кате компьютер нужен для учёбы, Мише коньки.
– Компьютер? – Сергей усмехнулся. – У неё телефон есть. А коньки? Миша даже не умеет кататься. Зачем профессиональные? Обычные на рынке за три тысячи купим. Лена, ты о приоритетах подумай. Машина, это семейное средство передвижения. Без неё никуда. Коробка сломается полностью, что делать будем? На такси детей возить? Это сколько денег в месяц выйдет?
– Но это моя премия. Я её заработала.
Воцарилась тишина. Сергей отложил телефон и посмотрел на неё так, будто она сказала что-то невероятное.
– Твоя премия? Лена, мы семья. У нас всё общее. Или ты теперь отдельно живёшь? Отдельно ешь? Отдельно в этой квартире место занимаешь?
– Сергей, я не это имела в виду. Просто дети…
– Дети обуты, одеты, накормлены. Им ничего не нужно. А вот коробка на «Волгарь-Нео» нужна позарез. Мастер сказал, ещё немного, и вообще встанем. Восемьдесят пять тысяч, Лена. Твоих восьмидесяти почти хватит, я добавлю пять. И всё решено.
– А если я не хочу?
Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать.
Сергей нахмурился:
– Не хочешь? Лена, ты чего? С ума сошла? Я тебе про семейную безопасность говорю, а ты про свои хотелки. Катя справится без нового компьютера, у неё и старый был. Мише коньки купим попроще. А машина сломается, и что? Как я на работу поеду? Ты об этом подумала?
– На автобусе.
– Что? – Сергей уставился на неё.
– На автобусе можно. Или на метро. Люди ездят.
– Я не люди. Я твой муж, отец твоих детей, мужчина, который содержит эту семью. И я не буду торчать в автобусах, как какой-то неудачник. Лена, мне не нравится твой тон. Давай закончим этот разговор, пока не наговорили лишнего. Деньги переведёшь завтра на карту, я их в мастерскую отнесу. Договорились?
Елена стояла посреди комнаты и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается в тугой, болезненный узел. Договорились. Он не спрашивал. Он сообщал. Так всегда было. Так, видимо, и будет дальше.
– Хорошо, – тихо сказала она и пошла в спальню.
Ночью она не могла уснуть. Лежала на своей половине кровати, Сергей рядом уже храпел, повернувшись к стене. Комната тёмная, только цифры на будильнике светились зелёным: 02:47. Завтра, то есть уже сегодня, вставать в шесть. Собрать детей, приготовить завтрак, себе собраться, на работу. Стандартное утро. Стандартный день.
Она вспомнила слова Кати. «Всё хорошо, мам. Я как-нибудь». Вспомнила глаза Миши, когда он спрашивал про коньки. Вспомнила, как сама себя видела в окне, на кухне. Усталую, серую, стёртую.
Когда это случилось? Когда она стала невидимкой в собственной жизни? Когда её мнение перестало что-то значить? Когда её труд, её зарплата, её премия стали просто ресурсом, который можно взять, не спросив?
Она знала ответ. Постепенно. По капле. Год за годом. Сначала это были мелочи. «Лена, давай ты будешь продукты покупать, ты же лучше разбираешься». «Лена, мама просит помочь ей с уборкой, ты же не откажешь?». «Лена, не трать деньги на ерунду, нам на серьёзные вещи копить надо». А потом мелочи стали нормой. И норма стала жизнью.
Она попыталась вспомнить, когда в последний раз делала что-то для себя. Просто для себя, не для детей, не для дома, не для мужа. Не могла. Может, в прошлом году купила себе новую помаду? Или это было два года назад? Даже не помнила.
Подруги у неё были, но они постепенно отдалились. Им надоело слышать одно и то же, когда Елена в очередной раз отказывалась от встречи, потому что «нужно с детьми, нужно дома, нужно приготовить». Одна подруга, Наташа, юрист, иногда звонила, спрашивала, как дела. Елена отвечала «нормально», хотя обе понимали, что это не так.
Утром будильник прозвенел, как приговор. Елена встала, умылась, оделась. На кухне первой была она, как всегда. Поставила чайник, достала хлеб, сыр, колбасу. Сварила кашу Мише, он без каши отказывался есть. Катя обычно довольствовалась бутербродом. Сергей пил кофе, тоже бутерброды.
Валентина Степановна вышла, когда завтрак был уже накрыт.
– Доброе утро, – приветливо сказала она. – Леночка, а что сегодня на ужин будет? Может, борщ? Давно борща не ели.
– Хорошо, – машинально согласилась Елена.
– Вот и умница. Сергей, ты когда машину в ремонт повезёшь?
– Сегодня отдам, – ответил тот, жуя бутерброд. – Лена премию переведёт, я сразу поеду.
– Правильно, – одобрила Валентина Степановна. – Машина, это святое дело. Мужчина без машины, что без ног. А дети, они и так всё имеют. Избалованные совсем. Всё им мало, всё им подавай.
Елена молча пила чай. Горячий, обжигающий. Катя ела молча, погружённая в телефон. Миша ковырялся в каше. Сергей смотрел новости на планшете. Валентина Степановна что-то рассказывала про соседку, которая опять в поликлинике с утра очередь занимала.
Семейный завтрак. Со стороны, наверное, выглядело почти идиллически.
На работе было спокойно. Елена сидела за своим столом, проверяла документы, вносила данные в программу. Коллеги изредка подходили с вопросами, она отвечала, помогала. В обеденный перерыв разогрела принесённый из дома контейнер с гречкой и котлетой. Ела одна, в комнате отдыха. Включила новости на телефоне, но не слушала. Думала.
Как найти себя после сорока? Этот вопрос вдруг всплыл в голове откуда-то из глубины. Она не знала, откуда он взялся, но он засел, колючий и настойчивый. Найти себя. А она разве потерялась? Или всё время была вот здесь, на виду, просто никто не смотрел?
После работы, вместо того чтобы сразу ехать домой, Елена свернула к магазину электроники. Большой, яркий, с витринами, в которых выстроились ряды ноутбуков, телефонов, планшетов. Она зашла внутрь. Продавец-консультант, молодой парень в фирменной футболке, сразу подошёл:
– Добрый день, чем могу помочь?
– Я хотела посмотреть компьютер. ТехноМаг, с хорошей видеокартой, для графических программ.
– Конечно, у нас есть несколько моделей. Вот эта, самая популярная, как раз под графику заточена. Тридцать восемь тысяч. Есть в наличии. Хотите подробнее расскажу?
Елена смотрела на компьютер. Чёрный, матовый, с подсветкой на клавиатуре. Катя показывала ей такой же. «Мам, вот этот, он идеальный. С ним я всё смогу сделать, любой проект».
– А коньки у вас есть?
Парень удивлённо моргнул:
– Коньки? Нет, мы электроникой торгуем. Коньки, это в спортивный, на первом этаже. Там секция есть.
– Спасибо.
Она спустилась на первый этаж, нашла спортивный отдел. Стеллажи с инвентарём, одеждой, обувью. Коньки висели на крючках, разных размеров и видов. Она подошла к консультанту, женщине лет пятидесяти.
– Здравствуйте. Мне нужны коньки для мальчика восьми лет, хоккейные. Профессиональные.
– Размер знаете?
– Тридцать третий.
– Вот эти подойдут. Хорошая модель, надёжная. Четырнадцать тысяч.
– А комбинезон зимний, на мальчика, есть?
– Конечно. Вот эти все детские. Какой размер?
– Сто тридцать, наверное.
– Вот этот посмотрите. Тёплый, непромокаемый, восемь тысяч пятьсот.
Елена смотрела на ценники. Тридцать восемь плюс четырнадцать плюс восемь с половиной. Шестьдесят с половиной тысяч. Из восьмидесяти останется девятнадцать с половиной. Можно ещё купить Кате мышку, хорошую, для графики. Или ей самой что-то. Те туфли. Чёрные, на удобном каблуке. Три с половиной тысячи. Останется шестнадцать. Можно отложить. На что-то. На чёрный день, как говорится.
Но ведь Сергей ждёт денег. На машину. Коробка передач. Восемьдесят пять тысяч, из которых пять он добавит. Семейная безопасность. Приоритеты.
– Вы берёте? – спросила консультант.
– Я… – Елена замолчала.
Что она скажет дома? Что она купила детям вещи на свою премию, на свои деньги, заработанные своим трудом? Что она решила, что её дети важнее коробки передач на «Волгарь-Нео»? Она представила лицо Сергея. Лицо Валентины Степановны. Скандал. Обвинения. «Ты эгоистка. Ты не думаешь о семье. Ты расточительная. Безответственная».
Но ведь она не расточительная. Она пятнадцать лет тратит на семью каждую копейку, каждую минуту, каждый вздох. Она готовит, стирает, убирает, работает, зарабатывает, отдаёт. Она растворилась в этой семье, как сахар в чае. Бесследно. Без остатка.
И вдруг ей стало так страшно, что она покачнулась и оперлась рукой на стеллаж.
– Вам плохо? – встревожилась консультант.
– Нет. Всё хорошо. Спасибо. Я подумаю.
Елена вышла из магазина и села на скамейку у входа. Достала телефон. Позвонила Наташе.
– Привет, – ответила подруга. – Какая редкость, ты звонишь. Что случилось?
– Наташ, можно я к тебе заскочу? Сейчас. На полчаса.
– Конечно. Я дома. Приезжай.
Наташа жила в однушке в спальном районе. Развелась пять лет назад, детей не было. Работала юристом в крупной конторе, получала хорошо, жила одна и, как говорила сама, была счастлива. Когда Елена приехала, Наташа встретила её с чаем и печеньем, уселись на кухне.
– Рассказывай, – сказала Наташа, внимательно глядя на подругу.
Елена рассказала. Про премию, про требование Сергея, про машину, про Катю с компьютером, про Мишу с коньками. Про то, как она зашла в магазин и не смогла купить. Про то, что боится. Боится скандала, боится конфликта, боится разрушить хрупкое равновесие, в котором живёт.
Наташа слушала, не перебивая. Потом налила ещё чаю.
– Лен, а ты понимаешь, что это называется?
– Что?
– То, что с тобой происходит. Это называется финансовое и психологическое насилие. Когда твои деньги не твои. Когда твоё мнение ничего не значит. Когда тебя заставляют чувствовать вину за то, что ты хочешь потратить собственную премию на детей.
Елена молчала, медленно поворачивая кружку в руках.
– Я не говорю, что Сергей монстр, – продолжила Наташа. – Может, он сам не осознаёт. Может, его так воспитали, и он считает, что так правильно. Но факт остаётся фактом. Ты не свободна. Ты живёшь в клетке, где решения принимают другие, а ты только исполняешь.
– Но я же жена. Мать. Это мои обязанности.
– Обязанности, да. Но не рабство. Лен, ты работаешь. Зарабатываешь. Ты имеешь право распоряжаться своими деньгами. Ты имеешь право на мнение. На выбор. На жизнь, в которой ты не просто обслуживающий персонал.
– А дети? Как я их?
– Дети вырастают. Катя уже четырнадцать. Через четыре года она выпустится из школы. Что ты ей покажешь? Что женщина должна терпеть? Что женщина должна отдавать всё и не ждать ничего взамен? Ты хочешь, чтобы она так жила?
Елена почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
– Нет.
– Вот и я о том же. Лен, я не призываю тебя сейчас же разводиться и бежать. Я просто говорю, подумай. О себе. О том, чего ты хочешь. О том, что ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь уважения. Заслуживаешь права голоса. Заслуживаешь быть счастливой.
– Я не знаю, как.
– Начни с малого. Купи детям то, что обещала. Это твоя премия. Твои деньги. Твоё решение. Посмотри, что будет. Может, Сергей поймёт. Может, нет. Но ты хотя бы почувствуешь, что у тебя есть право выбора.
Елена ехала домой и думала о словах Наташи. Финансовое насилие. Психологическое насилие. Раньше эти слова казались ей из другого мира, из телевизора, из криминальных новостей. Не про неё. Не про её жизнь. Но теперь они звучали как диагноз.
Дома её встретила обычная картина. Валентина Степановна у телевизора, Сергей на кухне, что-то разогревает в микроволновке. Миша делает уроки, Катя в своей комнате.
– Ты где была? – спросил Сергей. – Опоздала. Я голодный.
– Заехала к подруге.
– К какой подруге? К Наташке этой? Лена, ну что ты с ней общаешься? Она же озлобленная разведёнка, которая всех мужиков ненавидит. Она тебе мозги пудрит.
– Она мне не пудрит мозги. Она моя подруга.
– Ага, подруга. Лена, нормальные женщины после работы домой едут, а не по подругам шляются. Ладно, неважно. Деньги перевела?
– Нет.
– Почему? Я же просил. Мне завтра утром к мастеру ехать надо.
– Сергей, я хочу поговорить.
– О чём?
– Я хочу купить детям вещи на эту премию.
Сергей поставил тарелку на стол с глухим стуком.
– Мы это уже обсуждали. Решено всё. Зачем снова?
– Не решено. Ты решил. Я не соглашалась.
– Лена, ты что, совсем? – голос Сергея стал громче. – Я тебе объяснял, машина важнее. Это не обсуждается.
– Для меня дети важнее.
– Для тебя? А для семьи? Лена, ты вообще о ком думаешь? О себе только?
– Я думаю о детях. Катя не может учиться без компьютера, Миша просит коньки уже полгода. Это их детство. Они его не вернут.
– А машина сломается, и мы без колёс останемся. Это тоже их детство? Когда отец на работу на автобусе, как нищеброд, ездит?
– Люди ездят на автобусах. Ничего страшного.
– Я не люди! – Сергей ударил кулаком по столу. – Я глава этой семьи! И я принимаю решения! Ты слышишь меня?
Из комнаты вышла Валентина Степановна:
– Что за шум? Сергей, что случилось?
– Мать, твоя невестка мне тут указывает, как деньги тратить. Премия её, видите ли. Детям захотелось побаловать, а про семейные нужды забыла.
Валентина Степановна повернулась к Елене:
– Леночка, ну что ты? Сергей же правильно говорит. Машина, это необходимость. А дети и так всё имеют. Избаловать их, а потом что? Вырастут потребителями.
– Они ничего не имеют, – тихо сказала Елена. – У Кати компьютер сломан, она не может учиться. Миша в старом комбинезоне, который мал, мёрзнет зимой. Это не баловство. Это необходимость.
– Необходимость, – передразнил Сергей. – Лена, ты слушай, что тебе говорят. Или ты умнее всех?
– Я просто хочу, чтобы мои дети были обеспечены тем, что им нужно.
– Они обеспечены! Крыша над головой, еда, одежда! Чего ещё?
– Уважения. Внимания. Заботы.
– Да ты охренела! – Сергей вскочил. – Ты мне тут про уважение? Я вкалываю, денег домой приношу, семью обеспечиваю, а ты мне про уважение! Да ты без меня кем была бы? Ничем! И дети твои ничем! Я вас вытягиваю!
Елена стояла и чувствовала, как внутри её что-то медленно, но необратимо ломается. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она слушала это. Пятнадцать лет верила, что она ничто. Что без него она пропадёт. Что он её спаситель, кормилец, защитник.
Но ведь она работает. Зарабатывает. Тянет дом, детей, готовит, убирает, стирает. Чем она обязана ему? Что он даёт, чего она не могла бы обеспечить сама?
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза:
– Я ухожу.
Повисла тишина. Сергей уставился на неё, как на сумасшедшую.
– Что?
– Я ухожу от тебя. Я больше не могу так жить.
– Ты… – Сергей засмеялся, но смех был нервный. – Ты шутишь, да? Лена, перестань. Не смешно.
– Я не шучу.
Валентина Степановна подошла, взяла её за руку:
– Леночка, милая, ты устала. Ложись, поспи. Всё утро решим.
Елена высвободила руку:
– Я не устала. Я трезво мыслю. Я не хочу больше жить в этом доме, где меня не слышат, не уважают, не ценят. Где я просто рабочая сила.
– Лена, ты понимаешь, что говоришь? – голос Сергея стал опасно тихим. – Ты уйдёшь куда? С детьми? На какие деньги? Квартиру снимать? Ты не протянешь и месяца.
– Протяну.
– На свою зарплату? Смешно. Ты ничего не сможешь. Вернёшься через неделю, на коленях ползать будешь.
– Посмотрим.
Елена развернулась и пошла в комнату Кати. Дочь сидела на кровати, в наушниках, но было видно, что она слышала. Лицо бледное, глаза испуганные.
– Мама?
– Катюш, собирайся. Мы уходим.
– Куда?
– К Наташе пока. Потом что-нибудь придумаем. Бери самое необходимое. Быстро.
Катя молча встала, достала сумку, начала складывать одежду.
– Мама, а я с вами, – тихо сказала она. – Я не хочу оставаться.
Елена обняла дочь:
– Конечно, ты с нами.
Она прошла к Мише. Мальчик сидел за столом, уткнувшись в тетрадь, но было видно, что он не решает задачу, а просто смотрит в одну точку.
– Мишенька, пойдём со мной.
– Куда, мама?
– Мы уедем отсюда. Ненадолго. Ты доверяешь мне?
Миша кивнул, глаза полные слёз:
– Да.
– Тогда собирай рюкзак. Одежду, игрушку любимую.
– Мама, а папа с нами?
– Нет, милый. Папа останется.
– Тогда я с тобой. Я не хочу без тебя.
Сергей стоял в коридоре, когда Елена выводила детей. Лицо красное, руки сжаты в кулаки.
– Ты не имеешь права забирать моих детей!
– Я их мать. Имею.
– Я подам в суд!
– Подавай.
– Лена, остановись! Ты разрушаешь семью!
– Ты разрушил её давно. Я просто ухожу из руин.
Валентина Степановна заплакала:
– Леночка, не делай глупостей! Ради детей! Подумай о детях!
– Я о них и думаю. Я не хочу, чтобы Катя стала такой, как я. Я не хочу, чтобы Миша вырос таким, как Сергей.
Они вышли из квартиры. Елена закрыла за собой дверь, и впервые за пятнадцать лет почувствовала, что дышит полной грудью.
На следующее утро, когда дети спали на раскладушке в квартире Наташи, Елена сидела на кухне с чашкой кофе. Телефон разрывался от звонков Сергея. Она не отвечала. Потом пришло сообщение: «Лена, хватит дурить. Возвращайся. Мы всё обсудим. Я прощаю тебя».
Прощает. Он её прощает.
Елена заблокировала номер.
Наташа вышла на кухню, заспанная:
– Как ты?
– Страшно, – честно призналась Елена. – Очень страшно. Но я сделала правильно.
– Конечно, правильно. Что теперь планируешь?
– Не знаю. Найти съёмную квартиру. Желательно поближе к школе детей. Зарплаты должно хватить на однушку, если брать подешевле. Питаться скромно, но справимся. Потом, может, подработку найду. Или попрошу прибавку на работе, я давно не просила. Оформлю официально алименты, это тоже поможет.
– А развод?
– Подам. Наташ, ты мне поможешь с документами?
– Конечно. Всё сделаем по закону. У тебя есть право на половину совместно нажитого. Квартира, правда, Валентины Степановны, но если там общий ремонт был, можно требовать компенсацию. Короче, разберёмся.
Елена кивнула. Голова шла кругом от мыслей, от страха, от облегчения, от чувства свободы, которое было таким непривычным, что пугало.
Днём она пошла в тот самый магазин. Купила компьютер Кате. Коньки Мише. Комбинезон. Мышку графическую. И туфли себе. Чёрные, на удобном каблуке. Потратила шестьдесят три с половиной тысячи. Осталось шестнадцать с половиной. Первый взнос за съёмную квартиру.
Вечером, когда дети вернулись из школы, она показала им покупки. Катя расплакалась. Миша обнял её так крепко, что Елена почувствовала, как по щекам текут слёзы.
– Мама, спасибо, – шептала Катя сквозь рыдания. – Спасибо.
– Мам, ты лучшая! – кричал Миша, прыгая с коньками в руках.
Елена смотрела на них и понимала, что это правильно. Это то, ради чего стоило сделать этот шаг. Не ради себя даже, хотя и ради себя тоже. Ради них. Чтобы они видели, что мать может быть сильной. Что женщина может сказать «нет». Что достоинство дороже спокойствия.
Ночью она лежала на диване в гостиной Наташи, смотрела в потолок и думала о том, что будет дальше. Развод. Суды, может быть. Дележ имущества. Алименты. Съёмная квартира. Новая жизнь. С нуля, в сорок два года.
Страшно? Да, страшно. Кризис среднего возраста у женщин, говорят, один из самых сложных периодов. Когда прошлое уже не вернуть, а будущее туманно. Когда нужно заново искать себя, своё место, свой смысл. Как пережить развод? Как найти силы жить заново? Эти вопросы крутились в голове бесконечной каруселью.
Но она знала одно, точно и ясно. Она больше не может жить так, как жила. Она больше не будет терпеть. Она больше не будет невидимкой в собственной жизни.
Финансовая независимость женщины, это не просто модные слова. Это реальность, которую нужно создавать самой. Своими руками, своим трудом, своими решениями.
Елена взяла телефон, открыла заметки. Написала список. Короткий, но конкретный.
«1. Найти квартиру до конца месяца.
2. Поговорить с юристом о разводе и алиментах.
3. Оформить детей в школу по новому адресу, если понадобится.
4. Попросить прибавку на работе.
5. Найти психолога, если будет тяжело. Для себя и детей.
6. Жить. Просто жить».
Она перечитала список, добавила ещё один пункт:
«7. Не сдаваться».
И положила телефон на тумбочку.
Утром её разбудило сообщение от Сергея. Он писал длинно, путано, от обвинений переходя к мольбам. Говорил, что она разрушает семью, что дети страдают, что он изменится, что они всё обсудят. В конце писал: «Ты без меня не справишься. Куда ты денешься с двумя детьми? Опомнись, пока не поздно».
Елена прочитала, удалила сообщение и заблокировала номер окончательно.
Она встала, умылась, оделась. Надела новые туфли. Чёрные, на удобном каблуке. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое, круги под глазами. Но в глазах что-то новое. Решимость. Сила. Надежда.
Катя вышла из комнаты, зевая:
– Мам, доброе утро. Ты куда?
– На работу. А потом поеду квартиры смотреть. Наташа мне несколько вариантов нашла.
– Можно, я с тобой?
– Уроки кончишь, приедешь. Я тебе адрес скину.
– Мам… – Катя подошла, обняла. – Я горжусь тобой. Правда.
Елена прижала дочь к себе:
– Спасибо, солнышко.
Она вышла на улицу. Было морозно, снег скрипел под ногами. Люди спешили на работу, дети шли в школу, жизнь текла своим чередом. Обычное утро января. Но для Елены это утро было особенным. Первым. Первым утром её новой жизни.
Она не знала, что будет через месяц, через год. Не знала, получится ли у неё всё, что задумала. Не знала, хватит ли сил, денег, терпения. Может, будет сложно. Может, будет больно. Может, она будет сомневаться, жалеть, плакать по ночам.
Но одно она знала точно. Она начала. Она сделала шаг. Она сказала «нет» домашнему рабству, унижению, бесправию. Она выбрала себя. Выбрала детей. Выбрала достоинство.
И это был правильный выбор.
Сложности жизни со свекровью, психологическое насилие в семье, отсутствие финансовой независимости, всё это осталось позади. Впереди было неизвестное, пугающее, но своё. Где взять силы жить заново? Из самой себя. Из того маленького, но неубиваемого стержня, который был где-то глубоко внутри все эти годы. И который наконец проснулся.
Елена шла по заснеженной улице, и впервые за долгие годы чувствовала себя живой.
По-настоящему живой.
