– Мама, мы хотели с тобой поговорить, – сказал Сергей, снимая куртку в прихожей.
Валентина Степановна замерла с чайником в руках. Вот оно. Началось. Когда взрослые дети говорят «нам нужно поговорить», ничего хорошего не жди. Она медленно поставила чайник на плиту и обернулась.
– Проходите, проходите, – сказала она ровным голосом. – Чай будете?
Ольга, невестка, первая прошла на кухню. Она была в новом пальто, с аккуратной укладкой. Валентина Степановна невольно провела рукой по своим седым волосам, собранным в простой пучок. Когда-то и она так выглядела. Молодой. Ухоженной.
– Мам, не надо чай, садись лучше с нами, – Сергей придвинул стул.
Но Валентина Степановна уже доставала чашки. Руки слегка дрожали, и она злилась на это предательское дрожание. Ещё месяц назад, после того как упала и сломала руку, дрожание усилилось. Врачи говорили, что пройдёт. Но оно не проходило.
– Мама, знаешь, у Ирки, моей коллеги, мама недавно переехала в такой современный пансионат, – начала Ольга. – Представляешь, там всё продумано для пожилых людей. И медсестра круглосуточно, и занятия всякие, и питание диетическое. Она теперь даже английским занимается!
Валентина Степановна поставила чашки на стол резче, чем хотела. Одна звякнула о другую.
– Вот как, – только и сказала она.
Сергей покосился на жену с укором. Ольга не заметила или сделала вид, что не заметила.
– Да, там правда хорошо. И главное, безопасно. Ирка говорит, её мама после инсульта была, так там всё приспособлено. Поручни везде, пандусы, кнопка вызова в каждой комнате.
– Чай пейте, остынет, – сказала Валентина Степановна и села на свой стул у окна.
Она смотрела на них обоих и думала: вот оно, началось. Сергей отводил взгляд. Ольга улыбалась приветливо, но в этой улыбке было что-то заученное. Как у социального работника.
После их ухода Валентина Степановна долго сидела на кухне. За окном темнело. Март выдался холодным, и ветер бился в стекло, будто просился внутрь. Она обвела взглядом свою кухню. Вот этот стол купили с мужем ещё в восемьдесят третьем году. Вот эти занавески она сама шила, когда Серёжа в институт поступил. На стене календарь с фотографией внука Димы. Каждый угол здесь был наполнен памятью.
«Современный пансионат», – повторила она вслух и горько усмехнулась.
Она знала, что это такое. Соседку Зинаиду Фёдоровну в прошлом году дочь «пристроила» в такой пансионат. Сначала говорили: на время, пока в квартире ремонт. А потом ремонт закончился, а Зинаида Фёдоровна так и осталась там. Вернулась только раз, на Новый год, и то на два дня. Сидела тихая, потерянная. Глаза пустые. А в феврале умерла. От тоски, как сказала другая соседка, тётя Клава.
Валентина Степановна встала и подошла к серванту. Там, в нижнем ящике, лежала старая шкатулка. Она открыла её. Деньги. Пятнадцать тысяч, что удалось отложить с пенсии за последний год. Она пересчитала их и спрятала глубже, под стопку старых фотографий. На чёрный день. На тот самый чёрный день, когда придётся съехать с квартиры и снимать себе комнату где-нибудь, лишь бы не в «пансионате».
Следующие две недели Сергей звонил каждый день. Спрашивал, как здоровье, не нужно ли что купить, не вызвать ли врача. Валентина Степановна отвечала коротко: всё хорошо, ничего не нужно, справляюсь.
А потом они приехали снова. На этот раз с Димкой, внуком. Мальчик обнял бабушку и убежал в комнату играть в телефон. Сергей остался на кухне.
– Мам, я тут подумал, – начал он осторожно. – Может, стоит перила в подъезде укрепить? А то они шатаются, ты могла бы опять упасть.
– Не упаду, – отрезала Валентина Степановна.
– Ну или вот, – продолжал Сергей, – можно поручни в ванной установить. Знаешь, такие специальные, чтобы удобнее было вставать.
Она молча наливала чай. Поручни. Перила. Специальные приспособления для пожилых людей. Всё это означало одно: её считают немощной. А немощных отправляют в дома престарелых.
– Мне ничего не нужно, – сказала она тихо, но твёрдо.
Сергей вздохнул. Помолчал. Потом осторожно спросил:
– Мам, а как ты себя чувствуешь после перелома? Рука болит?
– Нормально.
– А спина? Ты же говорила, что спина побаливает.
– Всё прошло.
Это была неправда. Спина болела постоянно. Особенно по ночам. Но Валентина Степановна твёрдо решила: не жаловаться. Ни на что. Если они узнают, что ей плохо, это станет ещё одним аргументом. Ещё одной причиной, чтобы сказать: видишь, мама, тебе нужен уход, а мы не можем, у нас работа, у нас Димка. Поэтому лучше…
После ухода Сергея Валентина Степановна села разбирать старые фотографии. Вот она с мужем, молодые, на море. Вот Серёжа – годовалый карапуз в чепчике. Вот выпускной Серёжи. Вот свадьба. На каждой фотографии – её жизнь. Её дом. Её семья.
Она представила себе чужую комнату в пансионате. Казённые стены. Чужие лица. Режим питания, режим сна, режим прогулок. Как в больнице, только навсегда. И слёзы сами покатились по щекам.
– Боже, – прошептала она, – только не это. Только не это.
На следующий день она решила действовать. Если они думают, что она беспомощная, она докажет обратное. Валентина Степановна встала пораньше, оделась и вышла в магазин. Взяла сумку на колёсиках, но решила нести пакеты в руках. Пусть видят соседи, что она справляется.
В магазине набрала продуктов на неделю. Тяжело получилось, но она стиснула зубы. Поднималась по лестнице медленно, останавливаясь на каждом пролёте. Пот лился по спине. Рука, та самая, сломанная, ныла от тяжести. Но она дошла.
Открыла дверь своим ключом и рухнула на стул в прихожей. Сердце колотилось так, что в глазах темнело. Валентина Степановна сидела неподвижно минут двадцать, пока дыхание не выровнялось.
«Я справилась, – думала она. – Я ещё могу. Я не немощная».
Но страх не отступал. Он сидел внутри, как тёмный комок, и рос с каждым днём.
Через неделю позвонила подруга Нина. Они дружили с институтских времён. Нина жила в другом районе, но иногда созванивались.
– Валь, ты как? – спросила Нина. – Я тут недавно Галку встретила, она говорит, её сына племянница в какой-то частный дом престарелых пристроила свою бабку. Представляешь? Восемьдесят лет женщине, а они её – в чужие руки.
Валентина Степановна слушала и молчала.
– Вот скажи, – продолжала Нина, – как это? Ведь родная бабушка! А они говорят: нам некогда, у нас работа. Как будто деньги важнее человека. Слушай, а твой Серёжа как? Не собирается тебя куда-то пристроить?
– Нет, – солгала Валентина Степановна. – Мы нормально.
Но после разговора стало ещё тревожнее. Она встала к окну и смотрела на двор. Дети играли на площадке. Женщина выгуливала собаку. Обычная жизнь. А у неё внутри всё сжималось от ужаса перед тем, что может случиться.
В субботу Сергей снова приехал. Один, без Ольги. Сказал, что хочет помочь разобрать антресоли, там накопилось много старых вещей. Валентина Степановна насторожилась, но промолчала.
Они вместе открыли антресоль. Там действительно лежали старые коробки с обувью, одеждой, какими-то бумагами. Сергей доставал коробки, Валентина Степановна сортировала содержимое.
Он полез за очередной папкой – и случайно выронил её. Бумаги рассыпались по полу. Валентина Степановна помогала собирать. И тут увидела.
Глянцевая брошюра. На обложке улыбающиеся пожилые люди за чашкой чая. Крупными буквами: «Пансионат для пожилых людей. Комфорт. Забота. Уважение». Внутри фотографии комнат, столовой, зала для занятий. И прайс-лист.
Валентина Степановна подняла брошюру и молча посмотрела на сына.
Сергей побледнел.
– Мам, это… это Ольга принесла, – пробормотал он. – Просто так, на всякий случай. Мы даже не…
– Понятно, – сказала она тихо и положила брошюру на стол.
– Мам, ты не так поняла…
– Я всё поняла.
Она встала и вышла из комнаты. Закрылась в спальне. Села на кровать и обхватила себя руками. Значит, всё решено. Они уже присматриваются. Уже изучают цены. Уже думают, куда её пристроить.
Сергей постучал в дверь.
– Мам, открой, пожалуйста.
Она молчала.
– Мам, я хочу поговорить.
– Уходи.
– Мама, открой дверь.
Валентина Степановна встала, отперла дверь и посмотрела на сына. Он стоял растерянный, виноватый. Такой же, как в детстве, когда разбивал вазу или получал двойку.
– Мама, – начал он медленно, – садись, пожалуйста.
Они сели рядом на кровать. Сергей долго молчал, подбирая слова. Потом заговорил:
– Мам, я вижу, что ты боишься. Я вижу, что ты думаешь, будто мы хотим тебя куда-то сплавить. Но это не так. Вернее, не совсем так.
Валентина Степановна сжала губы.
– Мам, ты упала два месяца назад. Пролежала месяц в гипсе. Тебе семьдесят три года. Я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты снова упадёшь, и никто не будет рядом. Я боюсь, что тебе станет плохо, а ты будешь здесь одна, и помощь не успеет.
Она молчала, глядя в пол.
– Эту брошюру Ольга действительно принесла. Но не для того, чтобы сразу отправить тебя туда. А чтобы понять, какие вообще есть варианты. Потому что мы не знаем, как лучше. Мы хотим, чтобы тебе было хорошо и безопасно. Но мы не знаем, как это сделать. Мы думали, что пансионат – это выход. Но теперь я вижу, что для тебя это страшно.
Слёзы потекли по лицу Валентины Степановны. Она не сдерживала их.
– Сынок, я не хочу туда, – прошептала она. – Я не хочу умирать среди чужих людей. Это мой дом. Моя жизнь здесь. Всё, что у меня есть, здесь.
Сергей обнял её.
– Мама, мы никуда тебя не отправим против твоей воли. Никогда. Слышишь? Но давай вместе подумаем, что можно сделать. Чтобы тебе было безопасно. Чтобы мы не боялись за тебя. И чтобы ты могла жить так, как хочешь.
– Как? – спросила она сквозь слёзы. – Как это возможно?
– Не знаю. Давай думать вместе. Может быть, приходящая сиделка? Или мы можем сделать ремонт здесь, чтобы было удобнее и безопаснее? Или ты можешь переехать к нам, но у тебя будет своя комната, можно даже отдельный вход сделать. Или вообще что-то ещё, о чём мы пока не подумали. Но это будешь решать ты, мама. Не мы. Ты.
Валентина Степановна вытерла слёзы.
– Я могу решать?
– Конечно. Это твоя жизнь. Мы только хотим помочь. Но решение принимаешь ты.
Она долго молчала. Потом кивнула.
– Мне нужно время подумать.
– Конечно, мам. Сколько угодно.
Они сидели рядом ещё какое-то время. Потом Сергей встал.
– Я сейчас уеду, но позвоню завтра. И на выходных приедем с Димкой. Просто так, в гости. Хорошо?
– Хорошо, – сказала она тихо.
Когда за ним закрылась дверь, Валентина Степановна вышла на кухню. Села у окна. Достала ту самую брошюру и долго рассматривала её. Потом отложила в сторону. Она подумала: может быть, когда-нибудь, через много лет, когда станет совсем тяжело, она и согласится на что-то подобное. Но только если сама захочет. Если сама решит. А не когда за неё решат другие.
Главное, что теперь она знала: её спросят. Её услышат. Её выбор будет иметь значение.
Через неделю они встретились снова – вся семья. Валентина Степановна приготовила пирог. Димка радостно носился по квартире. Сергей и Ольга сидели за столом.
– Я подумала, – начала Валентина Степановна. – Пока я хочу остаться здесь. В своей квартире. Но можно сделать ванную безопаснее. И если найдём хорошую сиделку, которая будет приходить пару раз в неделю помогать с уборкой и покупками, я не против.
Сергей кивнул.
– Хорошо, мам. Мы так и сделаем.
– И ещё, – добавила она тише, – если со мной что-то случится, если мне станет совсем плохо… тогда я хочу, чтобы вы сами выбрали для меня место. Но хорошее. Где будут нормальные люди. Где не будут относиться как к обузе.
– Мама, – сказал Сергей, – до этого ещё далеко. Ты будешь жить ещё долго-долго. Но если что – мы рядом. Всегда.
Валентина Степановна улыбнулась. Впервые за много недель она почувствовала облегчение. Страх отступил. Не совсем, не навсегда. Он ещё возвращался иногда тихими ночами, когда она лежала одна в темноте. Но теперь она знала: она не одна. Её не выбросят. Её не предадут. Её голос имеет значение.
И этого было достаточно, чтобы жить дальше.
Ольга налила ещё чаю. Димка притащил альбом с марками, который бабушка хранила с советских времён, и они вместе разглядывали старые картинки. За окном уже темнело, но на кухне было тепло и уютно.
– Бабушка, а ты покажешь мне фотки, когда папа был маленький? – попросил Димка.
– Конечно, внучок. Сейчас принесу.
Валентина Степановна встала и пошла в комнату за альбомом. Она шла медленно, опираясь на край стола, но шла сама. И думала о том, что пока она может ходить сама, пока она может варить чай и печь пироги, пока она может разговаривать и решать – она живёт. По-настоящему живёт. А не просто доживает.
И впереди у неё ещё было время. Много времени.
– Мама, ты найдёшь? – крикнул из кухни Сергей.
– Найду, найду, – отозвалась она. – Вот он, в серванте.
Она достала альбом, полистала его и вернулась на кухню. Села рядом с внуком и открыла первую страницу.
– Вот смотри, это твой папа. Ему здесь три года.
Димка засмеялся.
– Ой, какой он смешной!
Они листали альбом, и Валентина Степановна рассказывала истории. О том, как Серёжа пошёл в первый класс. Как они ездили на море. Как он учился кататься на велосипеде и разбил коленку. Обычные истории обычной жизни. Но для неё – бесценные.
Когда пришло время уходить, Сергей задержался в прихожей.
– Спасибо, что ты нам доверяешь.
Валентина Степановна обняла его крепко, как в детстве.
– Сынок, я так боялась, что вы меня не услышите, – призналась она тихо.
– Мама, мы всегда тебя слышим. Всегда. Просто иногда мы не знаем, как правильно поступить. Но мы учимся. Вместе.
Он ушёл. Валентина Степановна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Потом медленно прошла на кухню, собрала чашки, помыла их. Вытерла стол. Посмотрела в окно на вечерний город.
Завтра будет новый день. И она встретит его здесь, в своей квартире, среди своих вещей, своих воспоминаний. А главное – с уверенностью, что её жизнь принадлежит ей. И никто не решит за неё, как ей жить и где умирать.
Это была её победа. Маленькая, тихая, незаметная для посторонних. Но для неё – огромная.
Страх остался где-то на дне души, но он больше не управлял ею. Потому что теперь она знала: её любят. Её уважают. Её слушают.
Она легла спать спокойно. И впервые за много недель заснула без тяжёлых снов о казённых стенах и чужих лицах.
– Спокойной ночи, – прошептала она в темноту.
