– Андрей, ты посмотри! Это же был целый торт! – Лариса не кричала. Ее голос был тонким и прозрачным, как лед, готовый треснуть. Она стояла на кухне, держа в руках почти пустую стеклянную подставку, на которой уцелели лишь несколько крошек и одинокое ягодное желе.
– Ну, поели… – муж неуверенно потянулся к чайнику, избегая ее взгляда. – Мама с Галиной Ивановной зашли. Чайку попить. Ты же не жадина…
– Жадина? – Лариса медленно поставила подставку на стол. – Это торт для моей мамы. На день рождения. Я два дня его готовила. «Прагу». Ты знаешь, как сложно крем вывести…
– Светлана Петровна сказала, вы новый испечете, – глухо проговорил Андрей, уставившись в пол. – Не драматизируй, Ларис. Ничего страшного.
И в этот момент она поняла. Дело было не в торте. Дело было в этом «ничего страшного». Оно висело в воздухе их идеальной кухни с немецкой техникой «Штарк», за которой так тщательно следила Светлана Петровна. Оно звучало в каждом неловком оправдании мужа, в каждом визите свекрови без предупреждения, в каждом ее замечании об обоях в коридоре.
– Послушай, – Андрей наконец посмотрел на жену. В его глазах была растерянность, почти детская. – Мама просто хотела угостить подругу. Она же не думала…
– Она знала, – тихо сказала Лариса. – Я ей говорила вчера. Когда она заглянула проверить, как я крем взбиваю.
Андрей молчал. Потом развел руками.
– Ну что теперь делать? Уже съели. Давай не будем из этого трагедию. Мама пожилой человек, ей трудно держать в голове…
Лариса отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий октябрьский дождь. Где-то внизу, во дворе жилого комплекса «Сосновые холмы», шумели дети на новой площадке. Их квартира на седьмом этаже была просторной, светлой, с тремя комнатами и двумя санузлами. Мечта. Их мечта.
Только почему-то в этой мечте не было места для ее личного пространства.
***
А началось все так радостно.
Восемь месяцев назад, холодным февральским вечером, Андрей ворвался в их тесную съемную однушку на окраине, сияя, как мальчишка.
– Ларис! Я нашел! Трешка в «Сосновых холмах»! Семьдесят два квадрата! С отделкой!
Лариса сидела за крошечным столиком, разложив документы из бухгалтерии. Подняла глаза, не веря.
– Андрюш, мы не потянем. У нас только полтора миллиона накоплено. А там квартиры от пяти идут…
– Четыре семьсот! – Он сел рядом, обнял ее за плечи. – Застройщик снижает цены, последние квартиры распродает. Я уже съездил смотреть. Лариса, это наш шанс. Кухня двенадцать метров. Отдельная гардеробная. Два балкона!
Она смотрела на него и видела того самого Андрея, в которого влюбилась десять лет назад. Застенчивого инженера с добрыми серыми глазами, который полчаса мялся у ее стола в бухгалтерии, прежде чем пригласить в кино. Он был мягкий, спокойный. Никогда не повышал голос. После отца, который всю жизнь давил на мать, это казалось спасением.
– Но у нас не хватает трех миллионов, – осторожно сказала она. – Ипотека под такие проценты…
– Я подумал, – Андрей замялся. – Мама могла бы помочь. У нее же есть накопления. Папина страховка после аварии. Она сама говорила, что откладывает мне на жилье.
Лариса сжала губы. Светлана Петровна. Конечно.
– Андрюш, брать в долг у родителей, это всегда…
– Это не долг! – горячо перебил он. – Это помощь. Семейная. Мы же потом вернем, когда подкопим. Мама не против. Я уже спрашивал.
– Ты уже спрашивал? – переспросила Лариса. – До того, как со мной обсудить?
Он смутился.
– Ну, я просто узнал, в принципе. Она сразу согласилась. Сказала, лучше нам, чем деньги в банке держать. Ларис, ну подумай. Мы столько лет ютимся. Детей завести негде. А тут такая возможность.
Она молчала, глядя на его горящие глаза. Дети. Да, они откладывали эту тему, потому что в съемной однушке с соседским шумом через тонкую стену и кухней в пять метров о ребенке даже думать страшно было.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Но мы обязательно вернем. По графику. И я хочу, чтобы это было официально. Договор.
Андрей расцвел.
– Конечно! Все как положено! Мама только за!
Но договора так и не случилось. Когда Лариса осторожно заикнулась об этом при встрече со Светланой Петровной, та обиделась.
– Доченька, – она говорила ласково, но в голосе звучала сталь. – Между родными деньги не считают. Я же не чужая тетя. Это мой сын. Моя семья. Зачем нам какие-то бумажки?
Андрей тут же закивал.
– Вот видишь, Ларис. Все по-семейному. Зачем формальности?
И Лариса сдалась. Потому что хотела этот дом. Потому что устала от съемных углов. Потому что думала, границы в отношениях со свекровью можно выстроить и без бумажек, просто по-человечески договорившись.
Как же она ошибалась.
***
Переезд состоялся в мае. Квартира и правда была чудесной. Высокие потолки, большие окна, паркет цвета светлого ореха. Лариса ходила по комнатам, не веря счастью. Андрей заказал мебель в магазине «Уютный дом», они вместе выбирали обои в гостиной, спорили, какой диван лучше, угловой или прямой.
Светлана Петровна приезжала часто. Сначала это казалось естественным. Она помогала разбирать коробки, мыть окна, развешивать шторы. Энергичная, подтянутая женщина с короткой стрижкой и всегда аккуратным маникюром, она не могла сидеть без дела.
– Сынок, тут розетку надо бы еще одну, – командовала она, показывая на стену в кухне. – Для микроволновки неудобно.
– Мам, мы потом сделаем, – отмахивался Андрей.
– Потом забудете. Мужчины всегда забывают. Лариса, милая, ты запиши, пожалуйста.
Лариса записывала. Старалась быть дружелюбной. В конце концов, Светлана Петровна дала им полтора миллиона. Это не мелочь.
Но постепенно что-то начало меняться. Визиты стали незапланированными. Светлана Петровна могла позвонить в дверь в субботу в девять утра.
– А я тут мимо проезжала, – говорила она, входя и оглядываясь. – Решила заглянуть. Вы еще спите, наверное?
Лариса стояла в халате, непричесанная, с заспанным лицом.
– Светлана Петровна, мы же просили предупреждать…
– Ой, что ты, доченька. Между родными без церемоний. Я быстро. Только чайку попить.
Она проходила на кухню, открывала холодильник.
– Ой, а что это у вас? Колбаса «Премиум»? Дорогая же. Можно было бы и попроще взять. Зачем переплачивать?
Или вот так. Лариса приходила с работы усталая. На кухне сидела Светлана Петровна с подругой.
– А это вот наша Лариса, – представляла она. – Живет в нашей квартирке.
«Нашей квартирке». Это резануло, но Лариса промолчала. Улыбнулась гостье, извинилась, ушла в спальню.
Вечером она заговорила с Андреем.
– Андрюш, может, попросим маму все-таки звонить заранее? А то неудобно. Я не всегда готова к гостям.
Он поморщился, не отрываясь от ноутбука.
– Ларис, ну мама же радуется за нас. Ей хочется быть ближе. Не надо ее обижать.
– Я не хочу обижать. Я просто хочу, чтобы у нас было личное пространство в браке. Это же нормально?
– Нормально, нормально, – рассеянно кивнул он. – Поговорю.
Но не говорил. Или говорил так, что не менялось ничего.
А Светлана Петровна становилась все решительнее. Она начала передвигать вещи. Лариса купила для гостиной красивый торшер с абажуром в цветочек, поставила у кресла. Через неделю торшер стоял в другом углу.
– Света Петровна, вы торшер переставили?
– Ну да, милая. Там же свет в глаза бил, когда телевизор смотришь. Здесь удобнее.
Или вот. Лариса расставила на полках в кухне баночки со специями в определенном порядке. Вернулась с работы, все перемешано.
– Я тут навела порядочек, – сообщила свекровь, встретив ее у двери. – У тебя было как-то хаотично. Теперь по алфавиту стоят. Так удобнее искать.
Лариса кивнула, не споря. Пошла в ванную умыться. Смотрела на свое лицо в зеркале и думала, сходит ли она с ума. Это же мелочи. Торшер. Баночки. Чайник. Может, она правда слишком придирчивая?
Но мелочи копились.
Светлана Петровна привела подругу на «экскурсию». Водила по комнатам, открывала шкафы.
– Вот тут у них гардеробная. Видишь, какая планировка удачная? А это спальня. Обои, правда, я бы другие выбрала. Эти слишком холодные, серо-голубые. Надо было теплые тона.
Лариса стояла в коридоре и слушала это. Сердце колотилось. Она вошла в спальню.
– Простите, Светлана Петровна, но я не очень люблю, когда в мою спальню…
– Ой, Лариса, ну что ты. Галина Ивановна же не чужая. Мы с ней сорок лет дружим. Ей просто интересно посмотреть. Она же тоже внуков в новостройку устраивает, вот спрашивает совета.
Подруга улыбалась виновато.
– Не сердись, девонька. Мы быстро.
Вечером Лариса плакала в ванной. Тихо, чтобы не услышал Андрей. Потом вытерла лицо, вышла. Муж сидел за компьютером.
– Андрей, мы должны поговорить.
– Угу, – он не поворачивался.
– Андрей, я серьезно!
Он обернулся, увидел ее красные глаза.
– Что случилось?
– Твоя мама сегодня водила подругу по нашим комнатам. Открывала шкафы. Показывала нашу спальню. Я чувствую себя… Я не знаю. Как будто это не мой дом. Как будто я здесь в гостях.
Андрей вздохнул.
– Ларис, ну ты преувеличиваешь. Мама просто гордится нами. Хочет похвастаться. Это же естественно.
– Естественно предупреждать! Естественно спрашивать разрешения!
– Разрешения? У собственной матери? – он непонимающе смотрел на нее. – Ларис, это же семья. Мы же не чужие.
– Но это наша квартира!
– Ну да. Наша. И мамина тоже, в каком-то смысле. Она же нам помогла. Материальная зависимость от родителей, конечно, штука сложная, но мама не злоупотребляет. Она просто хочет быть рядом.
Лариса смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри медленно рвется. Он не понимал. Просто не мог понять.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Тогда скажи ей хотя бы, чтобы не трогала мои вещи. Чтобы не переставляла мебель без спроса.
– Скажу, – пообещал он. – Обязательно скажу.
Но ничего не менялось.
***
А потом случилась история с кремом.
Лариса купила в гипермаркете «Калинка» дорогой увлажняющий крем для лица. Отложила с зарплаты. Поставила в ванной на полочку. Через три дня пришла умываться, крем наполовину пустой.
Она вышла на кухню, где Светлана Петровна, как всегда без предупреждения нагрянувшая, пила кофе.
– Светлана Петровна, вы брали мой крем?
– А? Ах, да. Руки были сухие, намазала немного. Что-то не так?
– Это крем для лица. Дорогой. Я его для себя купила.
– Ой, Лариса, ну что ты. Жадничаешь, что ли? Крем есть крем. На руки тоже можно. Ничего страшного же не случилось.
Лариса стояла, и ей хотелось закричать. Но она не кричала. Воспитание не позволяло. Она развернулась и ушла на работу.
Андрей вечером опять успокаивал.
– Она не специально. Просто не подумала. Ну купи еще крем. Или спрячь, если боишься.
– Спрячь? В собственной квартире? – голос Ларисы дрогнул.
– Ну, на всякий случай. Чтобы не было недоразумений.
Недоразумений. Он называл это недоразумениями.
А Светлана Петровна все активнее хозяйничала. Принесла свой чайник. Старенький, но ей привычный. Поставила на кухне. Лариса убрала его в шкаф. Вернулась домой, он снова на столе.
– Зачем ты убрала? – удивилась свекровь. – Мне же этот удобнее. У вас слишком тяжелый.
Принесла свои кастрюли. «Ваши с антипригарным покрытием портятся быстро. А мои советские, вечные». Поставила в шкаф. Лариса вежливо попросила забрать. Светлана Петровна обиделась.
– Я хотела как лучше. А ты меня гонишь, как чужую.
Андрей встал на сторону матери.
– Ларис, ну что тебе стоит? Пусть постоят. Место же есть.
Место было. Но это было место Ларисы. Ее кухня. Ее дом. Который становился все меньше ее.
И вот настал тот день. День рождения Ларисиной мамы. Лариса два дня колдовала над тортом «Прага». Бисквит пекла три раза, пока не получился идеальный. Крем сливочно-шоколадный взбивала вручную. Украшала ягодами и шоколадными завитками. Торт получился красивый, высокий, ровный.
Она поставила его в холодильник. Написала на листочке «НЕ ТРОГАТЬ! ДЛЯ МАМИНОГО ДР!» и прикрепила магнитом на дверцу холодильника.
Утром уехала на работу. Вечером должна была забрать торт и ехать к маме.
Вернулась в шесть. Открыла холодильник.
И обомлела.
Торт был разрезан. Больше половины съедено. Оставались три жалких кусочка, и те помятые, будто их вынимали наспех.
Она стояла, держа стеклянную подставку, и не могла поверить. На кухонном столе валялись тарелки со следами крема. Две чашки с остатками кофе.
Андрей появился в дверях.
И началось.
***
– Мы новый испечем, – повторил Андрей, словно заклинание. – Ларис, ну правда, не надо так переживать. Это же просто торт.
– Просто торт, – медленно повторила она. – Два дня работы. Для моей мамы. И твоя мама, ЗНАЯ это, съела больше половины с подругой.
– Она не подумала…
– Она видела записку! Я прикрепила на дверь холодильника!
– Может, не заметила.
– Андрей, – Лариса села на стул. Руки тряслись. – Она заметила. Она просто не считает это важным. Не считает важным то, что важно для меня. Потому что это МОЯ мама. Не ее сын, а моя мама. Понимаешь?
Он молчал, глядя в сторону.
– И ты, – продолжала она тише, – ты тоже не считаешь важным. Муж не защищает от свекрови. Это, знаешь, больно.
– Я не хочу конфликтов, – пробормотал он. – Мама пожилая. Зачем ее расстраивать? Она же не со зла.
– А меня расстраивать можно? Я моложе, значит, вытерплю?
Он поднял на нее глаза. В них была мольба.
– Ларис, ну давай не будем раздувать. Позвони маме, скажи, что приедешь завтра. Купим торт в кондитерской. Хороший, красивый.
– Это не то же самое.
– Почему?
Она не ответила. Потому что объяснять бесполезно. Он не поймет никогда. Для него торт, это просто торт. Магазинный или домашний, какая разница. А для нее это было внимание. Забота. Любовь, вложенная в каждый коржик.
И то, что Светлана Петровна с легкостью это съела, зная, для кого приготовлено, было не просто про торт. Это было про неуважение. Про попирание границ. Про то, что в этом доме она, Лариса, никто.
Она встала.
– Я поеду к маме. Объясню.
– Погоди, я с тобой, – Андрей потянулся за курткой.
– Не надо.
– Ларис…
– Не надо, – жестко повторила она. – Посиди тут. Подумай.
Она ушла. Села в автобус, доехала до маминого района. Старая пятиэтажка, облупившаяся краска на подъезде. Здесь прошло ее детство. Тесная двушка, где она спала на раскладушке в комнате родителей до двенадцати лет. Отец слесарь, мама продавщица. Жили скромно, но с достоинством.
Мама открыла дверь, сразу увидела по лицу.
– Что случилось, дочка?
Лариса обняла ее и заплакала. Первый раз за все эти месяцы дала себе это позволить.
За чаем рассказала. Про торт. Про границы, которых нет. Про Андрея, который всегда на стороне матери.
Мама слушала, молча наливала ей чай с вареньем. Потом сказала:
– Знаешь, Лариса, финансовая помощь от родителей, она всегда с условиями. Даже если условия не озвучены. Твоя свекровь считает, что купила право на твою жизнь. За полтора миллиона.
– Мы вернем! Мы хотели вернуть!
– Она не хочет, чтобы вы вернули. Тогда право пропадет.
Лариса смотрела на мать. Простая женщина, всю жизнь проработавшая в магазине «Продукты», но мудрая.
– Что мне делать, мам?
– Вернуть долг. Как можно скорее. И поставить границы. Четко. А если Андрей не поддержит… – она не договорила, но Лариса поняла.
***
На следующий день, в субботу, Светлана Петровна приехала с утра пораньше. Села на кухне, вальяжно.
– Ну что, Лариса, обиделась? – спросила она почти весело. – Из-за какого-то торта? Это же смешно, правда?
Лариса стояла у плиты, варила кофе. Обернулась.
– Смешно? Вы правда так считаете?
– Ну конечно. Мы же семья. Между родными не обижаются. Галина Ивановна, кстати, просила передать, что торт был очень вкусный. Ты хорошо готовишь. Но крем можно было чуть послаще сделать.
Лариса поставила турку на стол. Села напротив.
– Светлана Петровна, давайте поговорим. Серьезно.
– О чем? – свекровь подняла брови.
– Об этой квартире. О границах. О том, что я хотела бы, чтобы вы предупреждали о визитах. Чтобы не переставляли мои вещи. Чтобы не приводили гостей без спроса.
Воцарилась тишина. Светлана Петровна медленно отпила кофе. Поставила чашку.
– Границы, – повторила она холодно. – Хочешь поставить мне границы? В квартире, которую я тебе купила?
– Которую вы дали в долг, – поправила Лариса. – Мы собираемся вернуть.
– В долг, – усмехнулась Светлана Петровна. – Милая моя, ты понимаешь, что без моих денег ты бы так и снимала ту однушку на окраине? Андрей мой сын. Я вложилась в ЕГО будущее. А ты, извини, тут прилагательное.
Лариса побледнела.
– Что вы сказали?
– Прилагательное. Жена, это временно. А мать, это навсегда. И я имею полное право приезжать к сыну когда захочу. Это МОЯ квартира. Я за нее заплатила.
В этот момент вошел Андрей. Сонный, в домашних штанах.
– Мам, Ларис, что вы тут? Я слышу, говорите громко.
– Андрюша, – Светлана Петровна повернулась к нему. Лицо сразу смягчилось. – Твоя жена хочет запретить мне приезжать. Говорит про какие-то границы.
– Это неправда! – вскинулась Лариса. – Я просто прошу предупреждать! Это разные вещи!
Андрей растерянно переводил взгляд с одной на другую.
– Девочки, ну давайте без ссор. Мам, может, и правда стоит звонить перед приездом? Чтобы Ларису не застать врасплох?
– Ах, значит, я теперь застаю врасплох? – Светлана Петровна поджала губы. – Хорошо. Понятно. Я вам мешаю. Я, которая отдала последние деньги, чтобы вы здесь жили.
– Мам, я не это имел в виду…
– Имел, имел! – она встала. – Жена тобой вертит, а ты рад стараться. Забыл, кто тебя вырастил, кто на ноги поставил.
Она схватила сумку, направилась к двери. Андрей бросился следом.
– Мам, ну постой! Не уходи так!
Лариса осталась сидеть на кухне. Слышала их голоса в прихожей. Уговаривающий голос сына. Обиженный, надменный голос матери. Потом дверь хлопнула.
Андрей вернулся. Лицо красное.
– Ты довольна? Мама ушла вся в слезах.
– Я довольна? – Лариса медленно встала. – Андрей, ты слышал, что она мне сказала? Что я прилагательное? Что это ее квартира?
– Она разозлилась. Сгоряча сказала.
– Сгоряча люди говорят правду.
Он провел рукой по лицу.
– Ларис, ну чего ты хочешь? Чтобы я с матерью поссорился? Она пожилая, одинокая. Я у нее один. Неужели так трудно потерпеть? Ну приезжает она, ну переставит что-то. Разве это так важно?
Лариса смотрела на мужа. И понимала, что дальше говорить бесполезно. Он не видел. Не хотел видеть. Для него мать была святыней, а жена, да, получается, прилагательным.
– Важно, – тихо сказала она. – Для меня это важно. Но ты не хочешь этого понимать.
– Я понимаю, но ты слишком требовательная! Семья, это компромиссы!
– Компромисс, это когда обе стороны идут навстречу. А здесь только я иду. Все время. А ты стоишь и смотришь, как меня переезжают.
– Никто тебя не переезжает! – вспылил он. – Господи, Лариса, ты из мухи делаешь слона. Нормальные люди как-то уживаются со свекровями, а ты устраиваешь драму.
Она кивнула. Развернулась, пошла в спальню. Закрыла дверь.
Села на кровать и подумала: когда это случилось? Когда они перестали быть командой? Или никогда ею не были?
***
Следующие две недели в квартире была тишина. Натянутая, холодная. Светлана Петровна не появлялась. Андрей ходил мрачный, на вопросы отвечал односложно. Лариса пыталась нащупать путь к примирению, но не знала, как.
Она начала откладывать деньги. Открыла отдельный счет. Каждый месяц переводила туда половину зарплаты. Думала: накоплю, верну свекрови долг. Хоть частями. Тогда это чувство, что она здесь на птичьих правах, исчезнет.
Но через две недели Светлана Петровна приехала снова. В субботу, в десять утра. Позвонила в дверь. Лариса открыла, удивилась.
– Светлана Петровна? Вы звонили, предупреждали?
– Нет, – ответила та холодно. – Решила, что не обязана. Это все-таки квартира моего сына.
Она прошла внутрь, не снимая туфель. Села на диван в гостиной.
– Андрей дома?
– Он в душе.
– Хорошо. Подожду.
Лариса стояла в дверях, не зная, что делать. Чувствовала себя чужой в собственном доме. Опять это проклятое чувство.
Андрей вышел, в полотенце на бедрах, увидел мать.
– Мам! Ты не говорила, что приедешь!
– А я должна спрашивать разрешения у кого-то? – Светлана Петровна окинула его взглядом. – Оденься, сынок. Нам надо поговорить.
Он скрылся в спальне. Вернулся в джинсах и футболке. Сел рядом с матерью. Лариса осталась стоять.
– Я тут подумала, – начала Светлана Петровна. – У меня есть предложение. Очень разумное.
– Какое? – осторожно спросил Андрей.
– Давайте поменяемся квартирами.
Повисла тишина.
– Что? – переспросил Андрей.
– Ну посмотри, – свекровь развела руками. – У меня двушка в центре. Старая, конечно. Пятый этаж без лифта. Мне тяжело. А вы молодые. Вам можно и на окраине пожить. Тут же лифт, ремонт свежий. Мне это удобнее. А вам в центре, наоборот, ближе до работы.
Лариса чувствовала, как кровь отливает от лица.
– Вы хотите забрать нашу квартиру?
– Не забрать, милая. Поменяться. Это справедливо. Я вложила деньги, я имею право.
– Вы дали в долг! – голос Ларисы сорвался. – Мы собирались возвращать!
– Возвращать? – Светлана Петровна усмехнулась. – Чем? Какими деньгами? Ты зарабатываешь сорок тысяч в месяц. Андрей, пятьдесят. Вычти расходы на жизнь. Сколько останется? Двадцать тысяч? Тридцать? Полтора миллиона вы будете возвращать лет пять. Если не больше. А мне уже шестьдесят пять. Мне некогда ждать.
Андрей молчал. Смотрел в пол.
– Андрюша, – мать положила руку ему на плечо. – Ты же понимаешь, я не прошу ничего лишнего. Просто обмен. Вы получите хорошую квартиру в центре. Пусть поменьше, зато какое расположение! Все рядом.
– Мам, я не знаю, – пробормотал он. – Это как-то…
– Как-то что? – она повысила голос. – Неправильно? А правильно, это когда твоя жена выгоняет меня из квартиры, за которую я заплатила?
– Никто вас не выгонял! – крикнула Лариса. – Я просила элементарного уважения!
– Уважения? Ты мне про уважение говоришь? – Светлана Петровна встала. – Я тебя в люди вывела! Без меня ты бы в той съемной норе так и осталась!
– Андрей! – Лариса повернулась к мужу. – Скажи что-нибудь! Ты слышишь, что она говорит?
Он сидел, сгорбившись. Бледный.
– Мам, ну давай подумаем, – начал он. – Это же большое решение…
– Думать нечего, – отрезала мать. – Либо мы меняемся, либо я требую долг обратно. Сейчас. Весь. С процентами.
– Каких процентов? – выдохнула Лариса. – Мы же договаривались без процентов!
– Договаривались? – Светлана Петровна вытащила из сумки телефон. – У нас нет никакого договора. Это была устная договоренность. А устные договоренности можно пересматривать. Я хочу свои деньги. Полтора миллиона. Плюс десять процентов годовых за восемь месяцев. Это сто двадцать тысяч. Итого, один миллион шестьсот двадцать тысяч рублей. Можете вернуть?
Лариса опустилась на стул. Ноги не держали.
– У нас нет таких денег, – прошептала она.
– Вот именно. Поэтому предлагаю обмен. Я забираю эту квартиру, вы берете мою. Все честно.
– Это не честно! – Лариса вскочила. – Ваша квартира стоит в три раза дешевле! Это старый дом, без ремонта!
– Зато в центре, – холодно ответила Светлана Петровна. – И зато это закрывает долг. А если не согласны, извольте вернуть наличными. Или через суд пойдем.
Андрей наконец встал.
– Мам, ты так не можешь. Это шантаж.
– Это бизнес, сынок. Я вложила деньги. Хочу получить обратно. В той или иной форме.
Он смотрел на мать, и в глазах его было непонимание. Словно видел ее первый раз.
– Мам, но мы же семья…
– Именно поэтому я и предлагаю обмен, а не требую деньги немедленно. Я иду навстречу. А ты, вижу, сделал выбор. Жену выбрал, а не мать.
– Я не выбирал! Я просто…
– Просто что? Позволяешь этой девочке себя окручивать? Я тебя вырастила одна, без отца. Вкалывала на двух работах. Отдала последнее на твое образование. А теперь ты мне отказываешь в элементарном?
– Ни в чем я вам не отказываю, – вмешалась Лариса. Голос дрожал, но она держалась. – Мы готовы возвращать долг. По графику. Каждый месяц. Тридцать тысяч. Может, больше, если получится. За пять лет вернем все.
– Пять лет? – Светлана Петровна рассмеялась. – Мне семьдесят будет. Спасибо, не надо. Я хочу решить вопрос сейчас.
Она надела пальто, взяла сумку.
– Думайте. Даю неделю. Либо обмен, либо суд.
И ушла, громко хлопнув дверью.
***
Лариса сидела на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Андрей ходил по комнате, нервно теребя волосы.
– Это абсурд, – бормотал он. – Она не может так. Это же незаконно.
– Может, – тихо сказала Лариса. – У нас нет договора. Ничего письменного. Она может говорить что угодно.
– Но она же моя мать!
– Именно поэтому она так себя ведет. Знает, что ты не пойдешь против нее.
Он остановился, посмотрел на жену.
– И что ты предлагаешь?
Лариса подняла глаза.
– Вернуть долг. Взять кредит. Или продать эту квартиру, купить поменьше, отдать ей деньги.
– Продать? – он побледнел. – Ларис, мы столько мечтали…
– Я знаю. Но это единственный способ освободиться.
– От матери? Ты хочешь освободиться от моей матери?
– От долга, Андрей. От этого чувства, что мы здесь ничего не решаем. Что твоя мать может прийти и забрать все, когда захочет.
Он молчал долго. Потом покачал головой.
– Нет. Я не буду продавать. Это наш дом.
– Тогда обмен?
– Тоже нет. Это несправедливо.
– А что тогда?
– Я поговорю с ней. Объясню. Она поймет.
Лариса усмехнулась горько.
– Андрей, она не хочет понимать. Она хочет контролировать. Всю жизнь контролировала тебя. А теперь контролирует и меня. И ты ей это позволяешь.
– Я не позволяю!
– Позволяешь. Каждый раз, когда говоришь «не драматизируй». Каждый раз, когда не поддерживаешь меня. Каждый раз, когда выбираешь ее сторону.
– Я не выбираю ее сторону! Я просто не хочу конфликтов!
– Конфликтов не хочешь? – Лариса встала. – Андрей, конфликт уже есть. Давно. Ты просто закрываешь глаза. Надеешься, что все само рассосется. Но не рассасывается. Становится только хуже.
Он смотрел на нее, растерянный.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
– Чтобы ты был на моей стороне. Чтобы защитил меня. Чтобы сказал матери, что это наша семья, наша квартира, наши правила. Чтобы поставил границы. Четкие, жесткие границы.
– Но она обидится…
– И что? – Лариса почувствовала, как внутри что-то ломается окончательно. – Она обидится, и что? Мир рухнет? Андрей, она манипулирует тобой всю жизнь. Обидами, слезами, чувством вины. И ты ведешься. Потому что боишься ее потерять. Но боясь потерять ее, ты теряешь меня.
Он стоял молча. Лицо серое.
Лариса взяла сумку.
– Я поеду к маме. Мне надо подумать.
– Ларис, подожди…
– Не надо. Мне нужно побыть одной. И тебе тоже. Подумай, Андрюша. Подумай, с кем ты хочешь прожить жизнь. С женой или с мамой.
Она ушла, не оборачиваясь.
***
У матери она провела три дня. Плакала, говорила, пила чай с малиновым вареньем. Мама гладила ее по голове, как в детстве.
– Доченька, а ты его любишь?
Лариса думала долго.
– Не знаю. Раньше любила. А сейчас… Сейчас я устала. Устала быть одной. Устала просить элементарного. Устала чувствовать себя чужой.
– Тогда уходи.
– Но квартира…
– К черту квартиру, – мать сказала резко, не по-своему. – Лариса, ты сама говорила, мечта, это свой дом. Но какой это дом, если там нет покоя? Если ты боишься лишний раз дышать, чтобы не обидеть свекровь?
– Я вложила в нее столько сил. Деньги. Мечты.
– И вложишь еще. В другую. Свою. Где не будет никого, кто диктует правила.
Лариса смотрела на мать. Простая женщина. В старом халате, с натруженными руками. Всю жизнь проработала на ногах. Живет в тесной квартирке. Но счастливая. Свободная.
– Я боюсь, – призналась Лариса. – Боюсь начинать с нуля.
– А я не боюсь. Потому что знаю, ты справишься.
На четвертый день Лариса вернулась домой. Андрей встретил ее в коридоре. Осунувшийся, небритый.
– Ларис, я так рад! Я думал, ты не вернешься!
– Я вернулась поговорить, – ответила она спокойно. – Андрей, я хочу, чтобы ты меня выслушал.
Они сели в гостиной. Лариса говорила долго. Спокойно, без истерик. Объясняла, что чувствует. Что нужно сделать, чтобы сохранить семью. Что границы, это не про отторжение, а про уважение. Что финансовая помощь не должна превращаться в кабалу.
Он слушал, кивал. А потом сказал:
– Я поговорил с мамой. Она согласна не требовать обмен. Если мы будем возвращать по сорок тысяч в месяц. И если она сможет приезжать, когда захочет. Это, знаешь, компромисс.
Лариса смотрела на него. И понимала, что он не слышал ни слова.
– Это не компромисс, – тихо сказала она. – Это капитуляция. Моя.
– Ну почему ты так? Сорок тысяч, это же подъемно. А мама просто хочет быть рядом…
– Когда захочет. Без предупреждения. Диктуя правила. Андрей, ты правда не видишь?
– Вижу, что ты слишком принципиальная. Не можешь уступить.
– Я уступала восемь месяцев. Уступила все, что было можно. А теперь уступать больше нечего. Потому что дальше, это уже я сама.
Он поморщился.
– Опять драма.
– Нет, – Лариса встала. – Не драма. Просто финал.
Она пошла в спальню. Достала из шкафа большую сумку. Начала складывать вещи.
Андрей вбежал следом.
– Ты что делаешь?
– Собираюсь.
– Куда?
– Пока к маме. Потом сниму квартиру.
– Ларис, ты с ума сошла! Из-за чего?
Она обернулась.
– Из-за себя, Андрюша. Я ухожу из-за себя. Потому что если останусь, потеряю себя окончательно.
– Но квартира! Деньги! Мы столько вложили!
– Я знаю. И это больно. Но еще больнее жить здесь.
Она застегнула сумку. Взяла еще одну, поменьше. Косметичку. Документы.
– Лариса, ну постой! Давай еще раз обсудим! Может, я поговорю с мамой по-другому!
– Не надо, – она покачала головой. – Ты уже сделал выбор. Когда сказал, что ее желание приезжать когда угодно, это компромисс. Ты выбрал ее. И это твое право.
– Я не выбирал!
– Выбирал. Каждый раз. Просто не хотел себе в этом признаться.
Она пошла к двери. Он схватил ее за руку.
– Лариса, пожалуйста. Не уходи. Мы решим. Как-нибудь решим.
Она посмотрела на его лицо. Испуганное, детское. И поняла, что любви больше нет. Есть жалость. Но на жалости семью не построишь.
– Прощай, Андрей.
Она высвободила руку и вышла.
***
Следующий месяц был как в тумане. Съемная однушка на другом конце города. Маленькая, темная. Но своя. Туда не приходила Светлана Петровна. Там стоял торшер именно там, где хотела Лариса. Там на полке были ее специи в ее порядке.
Андрей звонил первую неделю. Просил вернуться. Обещал поговорить с матерью. Лариса не верила. Отвечала коротко, вежливо. Потом он перестал звонить.
Через три недели она подала на развод.
Еще через неделю поехала в их, теперь уже его, квартиру. Забрать оставшиеся вещи. Книги. Любимую керамическую вазу, подарок от подруги. Фотографии.
Открыла дверь своим ключом. Вошла. И застыла.
В гостиной стоял огромный старый сервант. Темный, советский, с витражными стеклами. Того самого типа, который Светлана Петровна когда-то хотела «пристроить».
На кухне висели новые шторы. Бежевые в цветочек. Не те, что выбирала Лариса.
В спальне на кровати лежало покрывало, которого она не узнавала. Ядовито-розовое, синтетическое.
Квартира уже не была их. Она была Светланы Петровны.
Андрей вышел из комнаты. Увидел Ларису, смутился.
– Ты предупредила бы…
– Я за вещами. Быстро. Не задержусь.
Она прошла мимо него. Собирала книги, не глядя. Он стоял в дверях.
– Мама переехала, – сказал он тихо. – Временно. Говорит, мне одному тут тяжело.
Лариса кивнула, не оборачиваясь.
– Ты же хотел семью. Вот и живи.
– Ларис…
– Не надо. Правда. Все уже сказано.
Она сложила вещи в коробку. Взяла вазу. Фотографии решила не брать. Пусть остаются. Там другая жизнь, другие люди.
Вышла, не попрощавшись.
В коридоре столкнулась со Светланой Петровной. Та несла сумки из магазина.
– А, Лариса, – она даже не удивилась. – За вещичками? Забирай, забирай. Тут теперь мы с Андрюшей обживаемся. По-нормальному. Без истерик.
Лариса смотрела на нее. И вдруг улыбнулась. Легко, свободно.
– Желаю вам счастья, Светлана Петровна. Искренне.
И пошла к лифту, не оглядываясь.
***
Еще через месяц Лариса взяла ипотеку. Страшно было до дрожи. Двадцать лет выплат. Огромная сумма каждый месяц. Но она решилась.
Купила однушку. Тридцать пять квадратов на самой окраине. Старенький дом, но крепкий. Пятый этаж, вид на парк. Без ремонта. Старые обои, местами отклеились. Окна деревянные, рамы рассохлись.
Но это было ее.
Она въехала в субботу. Мама помогала разбирать коробки. Подруга Настя принесла торт и цветы.
– Ларис, а ты не жалеешь? – спросила Настя осторожно. – Ну, ту квартиру? Она же такая была…
Лариса смотрела в окно. За стеклом качались ветки старых тополей. Где-то внизу играли дети.
– Знаешь, – сказала она задумчиво, – та квартира была мечтой. Но чужой мечтой. Там я была гостьей. А здесь я хозяйка.
– Но ты столько потеряла…
– Потеряла? – Лариса улыбнулась. – Или нашла?
Она налила чай в простые стеклянные стаканы. У нее еще не было нормальной посуды. Не было штор. Не было даже дивана. Только матрас на полу, стол и два стула.
Но был покой.
Вечером, когда мама и Настя ушли, Лариса сидела у окна. Пила чай. За окном шел мелкий дождь. Город утопал в желтых огнях фонарей.
Она думала об Андрее. Интересно, о чем он думает сейчас? В той большой квартире, с матерью, сервантом и бежевыми шторами? Понял ли он, что потерял? Или все еще убеждает себя, что так и надо, что он все сделал правильно?
Ей было немного грустно. Все-таки десять лет вместе, это не шутка. Были хорошие дни. Были моменты, когда казалось, они справятся со всем.
Но не справились.
Потому что нельзя построить семью, когда один из троих считает себя главнее остальных. Когда деньги превращаются в власть. Когда «помощь» становится инструментом контроля.
Лариса поставила стакан на подоконник. Достала блокнот. Начала писать список дел. Ремонт. Обои в прихожую. Может быть, светло-серые. Или бежевые, но не те, что у свекрови. Свои. Лампу в коридор. Полки на кухню. Холодильник бы новый, но пока старый потерпит.
Писала и чувствовала странное, непривычное ощущение. Легкость. Будто с плеч сняли тяжелый рюкзак, который она тащила так долго, что забыла, каково это, ходить без него.
За окном дождь усилился. Город шумел своим вечным шумом. Где-то играла музыка. Где-то ругались соседи. Где-то плакал ребенок.
Жизнь.
Обычная, простая, не идеальная жизнь.
Но своя.
***
А в квартире на седьмом этаже жилого комплекса «Сосновые холмы» Андрей сидел на кухне. Светлана Петровна мыла посуду, напевая что-то себе под нос. Звенели тарелки. Журчала вода.
– Андрюша, ты чего такой грустный? – спросила она, не оборачиваясь. – Опять о ней думаешь?
– Нет, – соврал он.
– И правильно. Не стоит она переживаний. Найдешь себе другую. Поспокойнее. Понормальнее.
Он молчал. Смотрел на угол у кресла, где раньше стоял Ларисин торшер. Теперь там пылился мамин старый вентилятор. На полках стояли мамины кастрюли. На окнах висели мамины шторы.
Квартира мечты превратилась в продолжение маминой старой двушки.
И он вдруг понял, с жутким, леденящим пониманием, что потерял. Не квартиру. Не жену.
Он потерял возможность быть собой.
– Мам, – сказал он тихо. – А может, зря мы так?
– Как? – Светлана Петровна обернулась, вытирая руки полотенцем.
– Ну… с Ларисой. Может, стоило по-другому?
Лицо матери стало жестким.
– Сынок, я всю жизнь тебе лучшего желала. И желаю. Эта девчонка тебя не ценила. Хотела от меня избавиться. Вот и избавилась. От всего сразу. Не жалей. Таких, как она, пруд пруди.
– Но она была…
– Она была эгоисткой, – отрезала мать. – А я тебя люблю. И всегда любила. Больше жизни. Понимаешь?
Он кивнул. Понимал. Именно в этом и была проблема.
Мать любила. Но такой любовью, которая душила. Которая не оставляла места никому другому.
И он, всю жизнь боясь ее потерять, потерял себя.
Светлана Петровна погладила его по голове, как маленького.
– Ладно, не грусти. Я тебе котлет нажарю, любимых. С картошечкой. Как в детстве. Помнишь?
– Помню, – сказал он глухо.
Она ушла возиться с кастрюлями. А Андрей остался сидеть в тишине. В квартире, которая должна была стать началом новой жизни, а стала концом старой.
Он взял телефон. Открыл галерею. Листал фотографии. Вот Лариса на фоне моря, в Сочи, три года назад. Смеется, волосы развеваются на ветру. Вот она на кухне в их старой съемной однушке, в фартуке, с мукой на носу. Печет что-то. Вот они вдвоем, в день покупки этой квартиры. Обнимаются, счастливые.
Когда это кончилось? Когда он перестал видеть в ней человека, которого выбрал? Когда она стала для него просто досадным препятствием между ним и покоем?
Покоем. Он всегда хотел покоя. Чтобы никто не ссорился. Чтобы мама была довольна. Чтобы жена не возражала. Чтобы все было гладко, тихо, мирно.
Но мир, купленный ценой чужого достоинства, это не мир. Это просто отсутствие конфликта. А внутри, в душе, конфликт гремит еще громче.
Он вспомнил, как Лариса стояла на кухне с пустой подставкой от торта. Как смотрела на него прозрачными глазами. Как говорила: «Ничего страшного». И он, идиот, поверил, что и правда ничего страшного.
А это было начало конца.
Телефон завибрировал. Сообщение от коллеги. Рабочее. Андрей ответил автоматически. Потом открыл контакт Ларисы. Долго смотрел на экран. Набрал: «Прости».
Стер.
Набрал: «Я все понял. Можем поговорить?»
Стер.
Набрал: «Я скучаю».
Отправил.
Три точки. Она печатает. Сердце забилось быстрее. Может, еще не поздно? Может, они смогут…
Пришел ответ: «Я тоже скучаю. По тому Андрею, которого полюбила. Но его больше нет. Будь счастлив».
Все. Больше ничего.
Андрей положил телефон на стол. Закрыл лицо руками. Не плакал. Просто сидел так, долго, пока мама не позвала ужинать.
– Андрюша, иди, котлеты остывают!
Он встал. Пошел на кухню. Сел за стол. Мама положила ему полную тарелку.
– Ешь, сынок. Вон какой худой стал. Надо поправляться.
Он ел. Котлеты были вкусные. Точно такие же, как в детстве. Мама старалась. Любила его. Заботилась.
Но почему-то каждый кусок застревал в горле.
Прошло три месяца.
Лариса сделала ремонт в своей однушке. Сама, почти. С мамой, с Настей. Клеили обои, красили батареи, меняли розетки. Получилось не идеально. Кое-где обои пошли пузырями. Кое-где краска легла неровно.
Но это был ее дом. Созданный ее руками.
Она купила диван. Не новый, с рук, но крепкий, удобный. Серый, в мелкий рубчик. Купила торшер. Точно такой же, с абажуром в цветочек. Поставила у кресла.
Устроилась на новую работу. Тоже бухгалтером, но зарплата чуть выше. Офис недалеко, двадцать минут на метро. Коллектив молодой, дружный.
Жизнь налаживалась.
Иногда ей было одиноко. Особенно вечерами, когда возвращалась домой в пустую квартиру. Никто не спрашивал, как дела. Никто не обнимал. Никто не заваривал чай.
Но одиночество было честным. Оно не требовало жертв. Не заставляло притворяться. Не отнимало достоинство.
Мама заходила часто. Приносила пирожки. Сидели на кухне, разговаривали. О всякой ерунде. О новостях. О соседях.
– Ты не жалеешь? – спросила мама как-то.
– О чем?
– О разводе. О той жизни.
Лариса задумалась. Честно задумалась.
– Знаешь, мам, я жалею о потраченном времени. О том, что не ушла раньше. Что терпела так долго. А о самом разводе… – она покачала головой. – Нет. Не жалею.
– А если бы он изменился? Поставил границы с матерью?
– Но он не изменился. И не изменится. Потому что не хочет. Ему удобно так. Мама все решает, мама все контролирует. А он просто живет. Без ответственности.
– Может, встретишь кого-то еще, – осторожно предположила мама.
Лариса улыбнулась.
– Может. Когда-нибудь. А может, нет. И это тоже нормально. Я больше не хочу жить с кем-то просто потому, что «так надо» или «а вдруг хуже не будет».
Мама кивнула. Понимала.
***
Однажды, в серый ноябрьский день, Лариса ехала на метро с работы. Устала. Хотелось домой, принять душ, укутаться в плед, выпить чаю.
На станции «Парк Победы» в вагон вошла Светлана Петровна.
Лариса увидела ее сразу. Замерла. Хотела отвернуться, но было поздно. Свекровь тоже ее заметила.
Секунду они смотрели друг на друга. Потом Светлана Петровна демонстративно отвернулась. Прошла в другой конец вагона.
Лариса выдохнула. Хорошо. Не надо притворяться, изображать вежливость.
Но через остановку свекровь все-таки подошла. Села рядом.
– Ну что, довольна? – спросила она без предисловий.
Лариса посмотрела на нее.
– Чем именно?
– Разрушила семью. Увела у меня сына.
– Я не уводила. Я ушла. Это разные вещи.
Светлана Петровна скривилась.
– Ушла. Бросила. Как крыса с корабля. Как только стало трудно.
– Светлана Петровна, – Лариса говорила ровно, спокойно. – Я терпела восемь месяцев. Ваши визиты без предупреждения. Ваши комментарии. Ваше хозяйничанье. Я просила одного, уважения. Элементарного человеческого уважения. Но для вас это было слишком.
– Уважения? – свекровь повысила голос. Несколько пассажиров обернулись. – Я дала вам полтора миллиона! Это не уважение?
– Это были деньги. Просто деньги. Которые я собиралась вернуть. Но вы решили, что купили право на мою жизнь. На мой дом. На мое личное пространство.
– Я имела право быть рядом со своим сыном!
– Имели. Но не право диктовать, как мне жить. Где ставить торшер. Какие покупать обои. Когда печь торт и для кого.
Светлана Петровна замолчала. Лицо покраснело.
– Ах вот оно что. Торт. Ты до сих пор помнишь про этот дурацкий торт.
– Я помню не про торт. Я помню про неуважение. Про то, что вы считали мои чувства, мои желания, мою жизнь чем-то несущественным. Вторичным. А главным был только Андрей. Вернее, вы через Андрея.
Свекровь встала. Метро тормозило, подъезжая к станции.
– Знаешь что, Лариса. Я рада, что ты ушла. Андрею с тобой было тяжело. Ты слишком требовательная. Слишком гордая. Нормальная жена умеет уступать.
– Нормальная жена, это не половик, – ответила Лариса. – И не служанка. Это равноправный партнер. Но вы этого не понимаете. И Андрей не понимает. Потому что вы его этому не научили.
Двери открылись. Светлана Петровна вышла, не попрощавшись.
Лариса осталась сидеть. Сердце колотилось. Руки дрожали. Но она сказала. Наконец-то сказала все, что думала.
И стало легче.
***
Вечером она позвонила Насте.
– Слушай, я сегодня свекровь встретила.
– Ой. И как?
– Поговорили. Я ей высказала все, что думаю.
– Молодец! Что она?
– Обиделась. Ушла.
– Ну и правильно. Нечего было тебе жизнь портить.
Они помолчали.
– Настя, а как думаешь, я правильно сделала? Что ушла?
– Лариса, я видела тебя тогда. Ты была как тень. Ходила, говорила, но будто тебя не было. А сейчас ты живая. Это ответ на твой вопрос?
– Да, – тихо сказала Лариса. – Наверное, да.
***
Прошла зима. Наступила весна.
Лариса стояла у окна своей маленькой кухни. За стеклом расцветали деревья. В парке зеленела трава. Дети гоняли на велосипедах.
На столе стоял торт. «Прага». Она испекла его для себя. Просто так. Потому что захотела.
Разрезала ровными кусками. Положила на тарелку. Залила чаем.
Села у окна. Ела медленно, смакуя каждую крошку.
Торт получился вкусный. Крем нежный, бисквит воздушный.
И никто его не съел. Никто не сказал, что можно было «чуть послаще». Никто не взял без спроса.
Потому что это был ее дом. Ее торт. Ее жизнь.
Маленькая. Скромная. Не идеальная.
Но своя.
И этого было достаточно.
—
А где-то на другом конце города, в просторной квартире жилого комплекса «Сосновые холмы», Андрей смотрел телевизор. Светлана Петровна вязала в кресле. По телевизору показывали сериал про семейные отношения.
– Вот смотри, Андрюша, – говорила мать, – какие жены бывают. Вот эта, например, мужа уважает. Слушается. А твоя…
– Мам, не надо, – тихо попросил он.
– Что не надо? Правду говорить? Я тебе добра желаю. Найдешь себе другую. Хорошую.
Андрей не ответил. Смотрел в экран, но не видел ничего. Думал о торте «Прага». О том, как Лариса два дня его готовила. О том, как мама с подругой его съели. О том, как он сказал: «Ничего страшного».
Тогда ему правда казалось, что ничего страшного. Что это просто торт. Что Лариса преувеличивает. Что все можно замять, забыть, пережить.
Теперь он понимал. Это был не торт. Это была граница. Последняя. Которую он не защитил.
И Лариса ушла.
Правильно сделала.
Он бы на ее месте тоже ушел.
Но было поздно это понимать. Поздно хотеть все исправить. Поздно становиться тем мужем, которым надо было быть с самого начала.
– Андрюша, ты чай будешь? – позвала мама.
– Буду, – ответил он автоматически.
Она пошла на кухню. Гремела посудой. Напевала.
Счастливая. Потому что добилась своего. Сын рядом. Навсегда.
А он сидел в кресле, в квартире мечты, которая стала его клеткой, и думал: а как бы сложилось, если бы тогда, в тот самый день, он встал на сторону жены? Если бы сказал: «Мама, это неправильно. Ты не должна была трогать торт. Извинись»?
Может, они бы поссорились с матерью. Может, она бы обиделась. Неделю. Две. Месяц.
Но потом бы простила. Или не простила, но научилась бы уважать границы.
И Лариса бы осталась.
И он бы не сидел сейчас один в квартире, где все решает мама.
Но он тогда промолчал. Испугался. Выбрал привычный путь, путь наименьшего сопротивления.
И потерял все.
Светлана Петровна вернулась с чаем. Поставила перед ним чашку. Погладила по голове.
– Пей, сынок. Не грусти. Все к лучшему.
Он кивнул. Взял чашку.
К лучшему. Для кого?
Для мамы, точно. Она получила то, что хотела. Сына при себе. Контроль. Власть.
А для него?
Он отхлебнул чай. Горячий, сладкий. Точно такой, как любит мама.
Он даже не помнил, как любит чай он сам.
Крепкий или слабый. С сахаром или без. Черный или зеленый.
Потому что всегда пил так, как удобно маме.
Жил так, как удобно маме.
Любил так, как разрешала мама.
А когда пришла женщина, которая попросила его жить по-другому, он не смог.
Не смог измениться. Не смог вырасти. Не смог стать мужчиной, а не сыном.
И теперь сидел здесь. В красивой квартире. С любящей матерью. С горячим чаем.
Один.
Очень, очень один.
