— Сковородка моя, — сказал он не оборачиваясь.
— Ты вообще в своей жизни хоть раз на ней что-нибудь пожарил?
— Я её покупал.
— Ты покупал в том числе потому что я тебе список написала. Ты бы пошёл и купил одну кастрюлю и считал бы что всё нормально.
Витя повернулся. Рубашка голубая в полоску свисала с его плеча как флаг. Он снял её, аккуратно сложил. Потом положил на диван. Потом взял обратно и сунул в сумку.
— Список. Ты мне ещё про список расскажи.
— Расскажу.
— Ну расскажи.
Люда поставила сковородку на плиту. Боком, криво. Та съехала и звякнула. Сосед снизу, Павлик, сразу постучал по трубе. Он всегда стучал. Ему было всё равно, что там наверху делали, он стучал на всякий случай.
— Витя, я хочу чтобы ты взял своё и ушёл. Сегодня.
— Я и ухожу.
— Ты уже третий час уходишь.
— Потому что тут моего половина. Ты хочешь чтобы я за один рейс?
Люда прошла в коридор. Там стояли два пакета, которые она собрала сама. Его пакеты. Она их собрала в восемь утра, пока он ещё спал. Аккуратно, без злости. Положила бритву, пену для бритья, его дурацкий крем для рук который он купил однажды и никогда не использовал, зарядку от телефона запасную, носки новые, трусы новые. Всё что было его и только его, без споров.
Спор начался из-за серванта.
— Сервант остаётся здесь, — сказала Люда.
— Почему.
— Потому что он стоит здесь двадцать лет. Он врос в пол.
— Он моей мамы. Она его нам отдала.
— Она его отдала нам обоим. Это же не как у тебя джинсы, именные.
— Мама его отдала мне. А я привёз его сюда.
— Ты привёз его сюда в том числе моей машиной. Потому что твоя была в ремонте. Помнишь?
Витя помолчал. Открыл холодильник. Посмотрел внутрь. Закрыл.
— Твоя машина тут при чём.
— Ни при чём. Просто напомнила.
Сервант был советский, тёмно-коричневый, с витыми ножками и стеклянными дверцами. За стёклами стояли фужеры на ножках, штук восемь, которые никогда не использовались, и три фарфоровых слоника, которые Люда привезла из Ялты ещё в девяносто третьем. Слоники были её. Это она понимала. Сервант был спорный.
— Слоников я забираю, — сказала она.
— Бери.
— И фужеры.
— Фужеры мамины.
— Витя, фужеры мы купили на рынке в две тысячи восьмом году. Я ещё торговалась, помнишь, и ты стоял и краснел.
— Я не краснел.
— Краснел. Тебе было неловко что я торгуюсь.
— Мне было неловко что ты орала на весь рынок.
— Я не орала. Я разговаривала. Просто громко.
Витя взял фужер. Повертел в руках. Поставил обратно. Стекло звякнуло о полку.
— Ладно. Фужеры твои.
— И сервант.
— Нет.
— Витя.
— Нет, Люда. Сервант я забираю.
Она пошла на кухню. Поставила чайник. Потом подумала и выключила. Вытерла стол тряпкой, хотя стол был чистый. Под рукой попалась крошка, одна, она смахнула её на пол и сразу пожалела. Потому что теперь надо было или подметать или так оставить, а оставить она не могла, это было выше её сил.
Пока она искала веник в кладовке, Витя вышел с двумя сумками.
— Я ещё вернусь, — сказал он.
— За чем.
— За остальным.
— За серверантом значит.
— Люда, ну хватит.
— Я просто уточняю.
Он ушёл. Дверь закрылась. Не хлопнула, просто закрылась, и это было почти обидней. Люда нашла веник, подмела крошку, выбросила её в мусор, поправила коврик у плиты. Коврик был её. Это точно.
Потом она позвонила подруге Тамаре.
— Тамар, он уходит.
— Я знаю, ты мне вчера говорила.
— Нет, он прямо сейчас уходит. Только что вышел.
— И что.
— Ничего. Просто говорю.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Точно?
— Тамара, я веник держу. Я только что мела. Какой плач.
Тамара помолчала. Было слышно как у неё там на фоне бубнил телевизор.
— Слушай, а сервант-то он забирает?
— Пытается.
— Не давай.
— Я и не даю.
— Правильно. Такая вещь. Он его в однушку свою поставит и будет он там стоять, места займёт половину комнаты. Ему и не надо.
— Он говорит мамин.
— Мало ли что он говорит. Двадцать лет у тебя простоял.
Люда прошла обратно в комнату. Села на диван. На подушке лежала заколка, её заколка, она её давно искала. Подняла, повертела. Волосы поправила.
— Тамара, я потом перезвоню.
— Давай. Ты держись там.
— Я держусь.
Она положила трубку и пошла смотреть на сервант. Он стоял как стоял. Тёмный, тяжёлый, с маленьким пятнышком на нижней дверце, которое было там уже лет пять, с тех пор как Витин племянник в гостях опрокинул стакан с компотом. Пятнышко отмылось почти полностью, чуть виднелось если знать куда смотреть.
Вернулся Витя часа через два. Привёл с собой соседа Серёгу с третьего этажа.
— Мы за серверантом, — сказал он прямо с порога.
Люда стояла в дверях комнаты и не двигалась.
— Серёга, здравствуй, — сказала она.
— Здрасьте, Людмила Николавна, — сказал Серёга и посмотрел в пол.
— Витя, мы не договорились.
— Мы не договоримся никогда. Это моего мамы вещь.
— Твоя мама жива.
— И что.
— Пусть она мне сама скажет.
— Ты её сейчас приплетёшь.
— Я не приплетаю. Она отдавала нам или тебе лично?
Витя посмотрел на Серёгу. Серёга изучал линолеум.
— Ладно, — сказал Витя. — Я позвоню маме.
— Звони.
Он позвонил прямо в коридоре. Вышел немного, но всё равно было слышно.
— Мам, ну помнишь когда мы переезжали… Нет, просто вопрос… Сервант, мам… Ну помнишь который… Да тот который в зале… Мам, ты мне его отдавала или нам с Людой… Подожди, не надо так, просто ответь…
Люда не слышала что говорила Витина мать. Только его. Он помолкал. Потом ещё помолкал. Потом сказал:
— Понял. Всё, мам. Нет, всё хорошо. Пока.
Вернулся. Серёга так и стоял.
— Мама говорит, она нам обоим отдавала, — сказал Витя. Тихо сказал. Без выражения.
— Я слышала, — сказала Люда.
— Ну и что теперь.
— Теперь он мой.
— Вы с мамой сговорились.
— Витя, ты сам ей позвонил.
— Потому что ты сказала позвони.
— Ты мог не звонить.
Серёга кашлянул.
— Слушайте, — сказал он, — может я пойду, вы тут разберитесь сами.
— Стой, — сказал Витя.
— Серёж, правда иди, — сказала Люда. — Мы разберёмся.
Серёга посмотрел на Витю. Витя махнул рукой. Серёга ушёл с явным облегчением, даже шаг у него стал легче. Дверь закрылась.
— Ладно, — сказал Витя. — Хорошо. Сервант твой. Но тогда дача.
— Чего.
— Дача моя.
— Дача в совместном владении, ты сам говорил.
— Это я раньше говорил.
— Витя, там половина мой огород. Там мои кусты смородины. Я их сажала.
— Ты смородину теперь делить будешь.
— Я делить не буду. Я просто говорю что это тоже совместное.
— Хорошо. Тогда ты выкупаешь у меня половину.
— У меня нет таких денег.
— Нет так нет. Тогда продаём и делим.
— Продаём дачу из-за смородины.
— Из-за серванта.
Люда прошла на кухню. Налила себе воды из-под крана. Выпила. Поставила стакан. Он встал не ровно, качнулся, она поправила.
— Витя, ты слышишь себя вообще?
— Слышу.
— Мы двадцать лет прожили. Двадцать.
— Слышу я, слышу.
— И теперь мы делим смородину.
— Никто смородину не делит. Я сказал про дачу в целом.
— Дачу мы не будем продавать.
— Значит ты покупаешь мою долю.
— Где я тебе деньги возьму.
— Ну это твоя проблема, Люда.
Она вышла в коридор. Там на полке у зеркала лежали его ключи от дачи, с брелоком в виде рыбки, которую он купил когда они ездили в Суздаль лет шесть назад. Она взяла ключи и подержала.
— Витя, вот твои ключи.
— И что.
— Возьми.
Он подошёл. Взял ключи. Рыбка блеснула.
— Слушай, — сказал он вдруг другим голосом. Устало как-то. — Ну чего мы. Чего мы делим всё это.
— Ты начал.
— Я про сервант.
— Ты с Серёгой пришёл.
— Ладно, я. Ладно.
Он сел на стул в коридоре. Тот скрипнул. Стул был старый, один из четырёх кухонных, и у него давно надо было подтянуть болты на задней ножке.
— Люда, — сказал он. — Ну слушай. Может не сейчас всё это. Может потом спокойно.
— Потом ты снова придёшь с Серёгой.
— Не приду.
— Или с кем похуже.
— Что значит похуже.
— Витя. Давай ты просто возьмёшь своё и уйдёшь. А с дачей решим как решим. Через юриста если надо.
— Через юриста.
— Ну а что.
Он встал. Взял последнюю сумку, которая стояла у двери. Оглянулся на комнату.
— Книги, — сказал он.
— Что.
— Там книги. На второй полке.
— Там вообще-то мои книги тоже.
— Достоевский мой.
— Витя, ты Достоевского не читал никогда.
— Может я теперь начну.
Они пошли к стеллажу. Встали рядом. Полки были плотно забиты, корешки в разный цвет. Люда знала каждую книгу. Вон Чехов в бордовом переплёте, вон справочник по садоводству, вон три тома Пикуля, вон словарь иностранных слов совсем без корешка уже.
— Пикуль твой? — спросила она.
— Мой.
— Хорошо. Бери.
— И Достоевский.
— Бери Достоевского.
Он снял три тома Пикуля. Потом нашёл Достоевского, там было два тома. Подержал. Поставил обратно.
— Не, не возьму. Куда я с ними.
— Ты только что спорил.
— Ну и что. Передумал.
Люда почесала бровь. Не знала что сказать.
— Витя.
— Что.
— Ты точно передумал.
— Точно.
— Тогда иди.
— Иду.
Он взял сумку. Пошёл к двери. Долго возился с замком, потому что ручка у двери была разболтана и её надо было держать особым образом, немного потянуть на себя пока нажимаешь кнопку. Он знал этот способ двадцать лет. Всё равно возился.
— Потяни на себя, — сказала Люда.
— Знаю.
— Ну тяни.
— Да открылась уже, — сказал он. Дверь открылась. — Всё.
Он вышел. На этот раз Люда подождала пока он спустится. Слышала его шаги на лестнице. Потом тишина.
Она закрыла дверь. Прошла в комнату. Остановилась у серванта. Протёрла пальцем пятнышко на нижней дверце. Слоники стояли ровно, хобот к хоботу. Фужеры блестели.
За окном кто-то выгуливал собаку и собака лаяла на что-то, надрывно и зло. Потом замолчала.
Люда взяла с дивана заколку и убрала в ящик комода. Подошла к окну. Поправила штору, она чуть съехала с кольца. Поставила кольцо на место.
Позвонила Тамара.
— Ну что, ушёл?
— Ушёл.
— И сервант?
— Сервант тут стоит.
— Вот и хорошо. Слушай, а как ты вообще?
— Нормально. Суп буду варить.
— Суп. Это правильно. Из чего.
— Курица есть. Картошка.
— Лук не забудь.
— Тамара, я двадцать лет суп варю.
— Ну и ладно, просто говорю.
Люда положила трубку. Пошла на кухню. Достала кастрюлю. Большую. Набрала воду. Поставила на газ. Курица лежала в холодильнике на нижней полке, уже размороженная с утра, она её достала и положила в раковину. Картошка была в сетке под столом, она отсчитала три штуки, потом взяла четвёртую. Луковица нашлась в ящике, там же лежала морковка, одна, крупная.
На подоконнике была засохшая лужица от кофе, она её заметила ещё утром. Взяла мокрую тряпку, оттёрла. В углу у холодильника нашла огрызок яблока, коричневый уже. Выбросила.
Поставила чистить картошку. За окном собака снова залаяла.
Через час позвонил Витя.
— Люда.
— Что.
— Слушай, я тут подумал.
— Витя, я суп варю.
— Я быстро. Там у меня в серванте в нижнем ящике, под скатертями, должен конверт лежать.
Она опустила нож. Картошка осталась наполовину чищеная.
— Конверт.
— Ну да. Там деньги. Я откладывал на карбюратор, ещё в том году, потом починили по-другому, ну и я забыл. Там может тысяч пять.
Люда пошла к серванту. Открыла нижний ящик. Там лежала скатерть, белая, праздничная, они её стелили раз в год на Новый год. Под ней была другая, льняная. Она подняла.
Конверт был. Обычный, почтовый, без подписи. Пухлый.
— Нашла, — сказала она.
— Вот. Я зайду.
— Когда.
— Ну я сейчас недалеко.
— Витя.
— Что.
— Ты это специально или правда забыл.
— Что специально.
— Конверт. Ты реально забыл.
Пауза.
— Реально, — сказал он. — Честно.
— Хорошо. Приходи.
Он пришёл через двадцать минут. Позвонил в дверь. Это было странно, он никогда не звонил, всегда открывал своим ключом. Потом она вспомнила что ключи она ему не отдавала, а его связка была на даче.
Она открыла. Он стоял в куртке, с пакетом в руках.
— Это что, — сказала она.
— Ну купил по дороге. Хлеб там, творог. Ты же суп варишь.
— Витя.
— Что. Просто купил.
— Творог зачем.
— Ну. Ты любишь.
Она взяла пакет. Посмотрела. Там был батон, творог девятипроцентный, её любимый, и банка маринованных огурцов.
— Огурцы зачем.
— Ну к супу.
— К супу огурцы не едят.
— Ну ладно, просто так.
Она поставила пакет на полку у зеркала. Прошла к серванту. Достала конверт. Отдала.
Он взял. Смотрел секунду. Убрал в куртку.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — сказала она.
На кухне зашипело. Суп убегал.
— Беги, — сказал он.
Она побежала на кухню. Схватила крышку, сдвинула, убавила газ. Кастрюля была в пене, пена лезла через край, она сняла её шумовкой, торопливо. Посолила. Бросила лавровый лист, он всплыл сразу.
Вернулась в коридор. Витя всё ещё стоял.
— Ты чего не уходишь.
— Да ухожу.
— Ну так иди.
— Люда, слушай. Я тут думал.
— О чём.
— Ну. Вообще.
Она прислонилась к стене. Смотрела на него.
— Витя, не надо.
— Я ничего не говорю.
— Вот и хорошо.
— Просто. Странно как-то.
— Мне тоже странно.
— Ну и что.
— И ничего.
Он взялся за ручку двери. Потянул. Ручка поддалась сразу.
— Ты починил, — сказала она.
— Что.
— Ручку. Она теперь нормально открывается.
— А. Ну да. Там просто болт подтянуть надо было. Я ещё утром, пока ты спала.
Она посмотрела на ручку. Обычная ручка, белая, простая.
— Спасибо, — сказала она.
— Ладно. Суп не пережги.
— Не пережгу.
Он вышел. Дверь закрылась тихо, мягко, без скрипа.
Люда постояла. Потом пошла на кухню. Суп тихо булькал. Она помешала. Картошка уже почти сварилась, надо было бросать морковку. Она порезала морковку кружочками, бросила. Лук она нарезала ещё раньше, спассеровала на масле, вылила в суп.
На столе лежала луковая шелуха. Она смела её ладонью в ведро.
Тамара позвонила сама, без предупреждения.
— Слушай, — сказала она. — Я тут Зинке рассказала, ну помнишь Зинку с работы, так она говорит у неё при разводе вообще посуду делили. Каждую тарелку.
— Мы не разводимся, — сказала Люда.
— Ну формально.
— Формально мы вообще не женаты были.
— Ну и тем более. Ой, слушай, а как тогда.
— Нормально. Кто что нажил.
— А сервант?
— Тамар, ну хватит про сервант.
— Хорошо, хорошо. Суп готов?
— Почти.
— Ты хлеб купила?
— Витя принёс.
Пауза.
— Витя принёс хлеб.
— Ну да.
— И чего.
— Ничего. Принёс и ушёл.
— За хлебом приходил.
— За конвертом. Деньги там забыл. А хлеб по пути купил.
— Слушай, — сказала Тамара. — Знаешь что я думаю.
— Не надо.
— Нет, я просто.
— Тамара, правда не надо. Потом расскажешь.
Она положила трубку. Суп был готов. Она выключила газ. Взяла глубокую тарелку, налила. Взяла ложку. Села за стол.
За окном было уже темно. Фонарь на улице горел, жёлтый, уютный. Собака уже не лаяла.
Люда ела суп. Он был нормальный. Немного пересоленный, но нормальный.
На следующее утро она обнаружила что Витя взял с собой только пикулевские тома. Достоевский стоял на месте. Два тома, зелёные, без пыли, она их вытирала каждую неделю вместе с другими книгами.
Она достала первый том. Открыла. На форзаце было написано шариковой ручкой, его почерком, крупным. «Куплено 1989. В. Прохоров.» Он вписал своё имя в 89-м году. Тогда ему было восемнадцать.
Она поставила книгу обратно. Ровно, чтобы не выпадала.
Через три дня позвонила Витина мать, Валентина Степановна. Без предупреждения, как всегда.
— Людочка, здравствуй.
— Здравствуйте, Валентина Степановна.
— Ну как ты там.
— Нормально.
— Ну и хорошо. Слушай, Людочка. Я вот о чём. Витя мне звонил, про сервант рассказывал.
— Знаю.
— Так ты слушай. Я ему отдавала, ты уж прости меня, я ему отдавала. Но он у тебя, и ладно. Пусть стоит у тебя. Мне так спокойнее.
— Почему спокойнее?
— Ну. У тебя порядок. Ты его протираешь. Он у Вити будет стоять весь в пыли, он же сам не вытрет никогда.
— Валентина Степановна.
— Что.
— Вы ему так и сказали? Что нам обоим отдавали?
Пауза была секунд пять.
— Сказала. И не жалею. Людочка, он хороший. Но с вещами обращаться не умеет. У тебя лучше будет.
Люда посмотрела на сервант. Слоники смотрели вперёд. Фужеры блестели в полутьме.
— Спасибо, Валентина Степановна.
— Да не за что. Ты заходи. Пирожки буду печь в воскресенье.
— Зайду.
— Ну и хорошо. Пока.
Она положила трубку. Подошла к серванту. Открыла дверцу, взяла один фужер. Подышала на него. Протёрла краем свитера. Поставила.
В дверь позвонили. Она пошла открывать. На пороге стояла почтальонша, молодая, незнакомая, видно новенькая.
— Прохорова здесь живёт? Людмила Прохорова?
— Это я.
— Вот, заказное.
Протянула конверт, казённый, с синей полосой. Люда расписалась в ведомости. Конверт был из налоговой, что-то про перерасчёт. Она положила его на полку, разберётся потом.
— Спасибо, — сказала почтальонша и пошла дальше по лестнице.
Люда закрыла дверь. Ручка щёлкнула ровно, без усилия. Она подёргала. Держала хорошо.
Позвонила Тамара.
— Ну вот, хочу рассказать что думаю.
— Говори.
— Я думаю ты правильно сделала.
— Что именно.
— Ну всё. Что не отдала сервант. Что не стала тянуть. Что.
— Тамара, погоди. Я ничего такого не делала. Само вышло.
— Ну само. Всё равно правильно.
— Откуда ты знаешь.
— Люда. Подруга. Я тебя двадцать пять лет знаю. Двадцать из них ты мне жаловалась.
— Я не жаловалась.
— Жаловалась. Но по-тихому. Вот так говоришь что-нибудь, а потом сразу, ладно, нормально, ерунда. Помнишь когда он твою маму не поздравил с днём рождения в позапрошлом году? Ты сказала, ладно, он занят был.
— Он правда был занят.
— Людмила Николаевна.
— Что.
— Он был занят рыбалкой.
Люда помолчала.
— Ну рыбалка тоже.
— Людмила.
— Тамара, ладно. Всё. Поняла.
— Вот. И сервант пусть стоит. Это твоя вещь теперь.
— Он и раньше был мой.
— Ну вот. Теперь официально.
Вечером Люда взяла тряпку и протёрла сервант. Все поверхности, сверху вниз. Вытащила фужеры, протёрла каждый, поставила обратно. Вытащила скатерти из нижнего ящика, встряхнула, сложила аккуратно. Пятнышко на нижней дверце она тёрла долго. Почти ушло. Совсем чуть-чуть оставалось.
Слоников она переставила чуть ближе к центру. Так лучше было.
В субботу она поехала на дачу. Взяла свой ключ, он висел отдельно на крючке у двери. Автобус шёл сорок минут. Она сидела у окна и смотрела на дорогу. Сосны мелькали, поле, снова сосны. Апрель был холодный, снег ещё не везде сошёл, лежал серыми островками.
На даче всё было как было. Замок открылся нормально. Она прошла в дом, открыла ставни. Пахло деревом и холодом. Она прошлась по комнатам, всё на месте.
Вышла на огород. Смородина стояла чёрными палками, без листьев ещё. Она потрогала ветку. Живая. Почки уже набухли, маленькие, тугие. В этом году будет урожай.
Она постояла. Лопата стояла у сарая, прислоненная к стене. Граблей не было, он наверное забрал граблии.
Она взяла лопату и прошлась по грядкам. Земля была мёрзлая ещё, плохо шла. Она покопала немного, просто так, чтобы что-то делать.
В доме на полочке у входа стояла кружка, его кружка с надписью «Рыбак». Он оставил. Или забыл. Она сполоснула её под краном, поставила обратно.
Автобус назад шёл в шесть. Она успела.
В понедельник с утра позвонил Витя.
— Люда, ты на дачу ездила?
— Откуда знаешь.
— Сосед Коля видел. Говорит, Людмила Николавна приезжала.
— Ну приезжала.
— Смородину смотрела?
— Смотрела.
— Ну и как.
— Живая. Почки хорошие.
— Угу, — сказал он. И замолчал.
— Витя.
— Что.
— Кружку свою забрал бы.
— Какую.
— С надписью. Рыбацкую.
— А, оставь. Там пусть стоит.
— Ладно.
Помолчали.
— Всё, — сказал он.
— Всё.
Она положила трубку. На кухне капал кран, она давно хотела прокладку поменять. Взяла блокнот, написала. Прокладка. Потом дописала. И граблии.
Тамара позвонила в обед.
— Слушай, он звонил?
— Откуда знаешь.
— Людмила, я тебя знаю. У тебя такой голос.
— Какой.
— Спокойный. После того как поговорила с ним ты всегда успокаиваешься.
— Тамара.
— Что Тамара. Я наблюдательная.
— Он про кружку спрашивал.
— Про какую кружку.
— На даче оставил. Рыбацкую. Я сказала заберёт. Говорит пусть стоит.
— Пусть стоит.
— Я и оставлю.
— Конечно оставь. Что ты, не хозяйка что ли.
— Хозяйка.
— Вот именно.
