Андрей Михайлович Костров нашел её зонтик в понедельник утром, три года назад, под лавкой у третьего подъезда. Зонтик был складной, синий, с одной сломанной спицей, и он поднял его просто так, потому что под ногами мешался. Посмотрел, хотел оставить на лавке. Потом увидел, как она выходит из подъезда, и узнал её, и сунул зонтик под мышку, и пошел на работу. Зонтик до сих пор стоял у него в прихожей, за вешалкой, где пылятся зонтики и старые тросточки для скандинавской ходьбы.
Её звали Наталья Сергеевна Ильина, она жила в 38-й квартире на четвертом этаже, и Андрей Михайлович знал о ней больше, чем следовало знать человеку, с которым она едва раскланивалась у почтовых ящиков.
Он знал, что она встает в семь двадцать, потому что свет в её окне загорается ровно в семь двадцать, а он по утрам имел привычку смотреть во двор, пока ждал, когда прогреется вода в душе. Он знал, что по средам она ходит в магазин с большой клетчатой сумкой, а не с пакетом, и берет всегда одну и ту же сторону — левые кассы, у которых чуть длиннее очередь, но зато рядом стойка с журналами, и она листает их, пока продвигается. Он знал, что у неё есть подруга, которая приезжает на старой белой «Ладе» примерно раз в две недели по пятницам, и они идут куда-то пешком, и возвращается Наталья Сергеевна всегда примерно через три часа, раскрасневшаяся, с пакетом из булочной на углу. Он знал, что она скрипит второй ступенькой лестницы, потому что не знает, как правильно наступать, хотя живет здесь уже лет семь. Он знал голос, которым она разговаривает по телефону в лифте, именно этот голос, немного ниже обычного, чуть раздраженный, как будто человек на том конце провода всегда немного опаздывает с пониманием.
Сам он жил в 41-й, на том же этаже, через две квартиры. Ему было сорок восемь лет, он работал в строительном контроле, ездил на объекты на своей машине, возвращался в разное время, иногда поздно, иногда рано. Был разведен шесть лет. Дочь жила с матерью в другом районе, звонила по воскресеньям, и он всегда смотрел на телефон за несколько минут до звонка, уже зная, что вот-вот. С Натальей Сергеевной за все эти годы он разговаривал четыре раза. Два раза в лифте, один раз насчет посылки, которую курьер оставил у его двери по ошибке, и один раз во дворе, когда она спросила, не знает ли он, когда включат горячую воду.
— Обещали в пятницу, — сказал он тогда, и она кивнула, и ушла, и на следующий день горячая вода появилась в четверг, и он почему-то запомнил, что ошибся на день.
Всё это тянулось без особых последствий, как тянется много чего в жизни людей среднего возраста. Он не строил планов, не писал писем, не стоял под окнами. Просто знал, и всё. Иногда ему казалось, что это нормально, что многие так живут, просто не признаются. Иногда, особенно по воскресеньям после разговора с дочерью, казалось, что это немного ненормально. В такие вечера он долго искал пульт от телевизора, хотя пульт лежал на одном и том же месте.
Всё изменилось в обычный ноябрьский вторник, когда он вернулся с объекта раньше обычного и обнаружил у подъезда незнакомую машину.
Машина стояла криво, одним колесом на бордюре, и из неё вышел мужчина лет сорока пяти, в куртке с меховым воротником, и стал что-то быстро набирать в телефоне. Андрей Михайлович прошел мимо, достал ключ, потянул дверь. Услышал за спиной.
— Э, подождите. Вы здесь живете?
— Живу.
— Четвертый этаж, тридцать восьмая, это какой подъезд?
Андрей Михайлович обернулся. Мужчина смотрел на него без выражения, как смотрят люди, которые ждут ответа и не собираются объяснять, зачем им это нужно.
— Третий подъезд. Это третий.
— А, ну ладно. — Мужчина снова уткнулся в телефон, и Андрей Михайлович зашел внутрь.
Он поднялся на четвертый, достал ключи. Услышал, как этажом ниже хлопнула дверь подъезда. Потом шаги на лестнице, быстрые, через ступеньку. Потом звонок в 38-ю.
Андрей Михайлович стоял у своей двери с ключом в руке.
Из 38-й не открывали. Звонок ещё раз. Потом стук, уже кулаком, коротко.
— Наташ, открой. Я знаю, что ты дома. Машина во дворе.
Молчание.
— Наташ, ну хватит. Я не уйду.
Андрей Михайлович наконец вставил ключ и зашел к себе. Закрыл дверь. Поставил сумку. Через стенку почти ничего не слышно было, только отдельные слова, высокий голос и низкий, потом, кажется, снова стук, и потом тишина.
Он переоделся, поставил греться суп. Почесал затылок. Посмотрел в окно. Машина с меховым воротником всё ещё стояла у бордюра.
Через двадцать минут он услышал, как хлопнула дверь в квартиру напротив, вернее, в сторону лестницы, потому что в 38-й нет квартиры напротив, а есть небольшая площадка и пожарный щит. Потом шаги. Андрей Михайлович подошел к двери, приоткрыл. Наталья Сергеевна стояла у лифта в пальто, застегнутом на все пуговицы, кроме нижней, которую, кажется, пришивали второпях и пришили не к тому месту. В руке у неё была небольшая сумка. Лифт не шел.
— Не едет, — сказала она в воздух, ни к кому конкретно. Нажала кнопку ещё раз.
Андрей Михайлович вышел на площадку.
— Он застрял утром, кнопку уже вызов нажали, едет медленно.
Она посмотрела на него. Узнала, чуть кивнула. Отвернулась к лифту.
— Понятно.
Лифт дополз через минуту. Она зашла. Андрей Михайлович придержал дверь.
— Вам вниз?
— Да.
Он зашел. Двери закрылись.
В лифте было тесно, как всегда в этих старых кабинках. Она стояла чуть боком, смотрела в стену, где кто-то нацарапал слово из трёх букв и потом зачем-то зачеркнул. Сумку держала двумя руками перед собой, как держат сумки люди, которым надо чем-то занять руки.
— Всё нормально? — спросил он, и сразу понял, что не надо было.
— Нормально, — сказала она.
Лифт открылся. Она вышла быстро. Он за ней. Во дворе мужчина в куртке с воротником уже сидел в машине, и когда увидел Наталью Сергеевну, открыл дверцу.
— Наташ, сядь, поговорим нормально.
— Не хочу.
— Да не кусаюсь я. Сядь на минуту.
— Игорь, я сказала нет.
— Ты вообще слышишь себя? Что за ребячество. Тебе сколько лет?
Она шла мимо машины, не поворачивая головы. Андрей Михайлович шел немного сзади, потому что идти ему было в ту же сторону, к стоянке, и ничего с этим не поделаешь.
Мужчина вышел из машины, пошел следом.
— Наташ, ну подожди. Я же не прошу ничего особенного.
— Игорь.
— Что, «Игорь»? Нормальным голосом можешь?
Она остановилась. Андрей Михайлович тоже остановился, потому что она остановилась ровно там, где тропинка сужалась между припаркованными машинами, и обойти было неловко.
— Ты сейчас при постороннем человеке будешь это продолжать? — сказала она, не оборачиваясь к Игорю, и Андрей Михайлович понял, что это включает и его тоже.
— Прошу прощения, — сказал он и пошел немного быстрее, протиснулся мимо, кивнул никому конкретно.
Добрался до своей машины, достал ключи. Услышал ещё несколько слов, потом хлопок дверцы, потом мотор. Машина с меховым воротником выехала со двора. Наталья Сергеевна стояла посреди тропинки одна, с сумкой в руках, и смотрела вслед.
Потом достала телефон, набрала кого-то.
— Ал, привет. Ты можешь сейчас? Да нет, я во дворе просто стою, ничего. Можешь приехать? Ну… да. Хорошо.
Убрала телефон. Посмотрела по сторонам. Андрей Михайлович возился с замком машины, замок барахлил третью неделю и всегда требовал двух попыток.
— Это не ваша собачья?
Он обернулся. Под его машиной сидел рыжий пес, маленький, с ошейником, без поводка, смотрел на него снизу вверх.
— Нет, не моя.
— Потерялся, наверное. — Она присела на корточки, протянула руку. Пес обнюхал, не убежал. — Вот бестолочь.
Андрей Михайлович закрыл машину обратно. Неизвестно зачем.
— Может, с соседней улицы. Там таксы у кого-то.
— Это не такса.
— Я и говорю, может, похожая.
Она подняла пса, посмотрела на ошейник.
— Телефон есть? Написано что-то.
— Написано. Дайте, я посмотрю.
Она передала ему пса. Пес не сопротивлялся, только переставил лапы. Андрей Михайлович поднес ошейник ближе.
— Арчи. И номер. Подождите.
Он набрал. Гудки. Потом ответили.
— Алло?
— Здравствуйте, у вас собачка не пропадала?
— О господи, Арчик? Нашелся?
— Нашелся. Мы во дворе дома номер… — он посмотрел на Наталью Сергеевну.
— Семнадцать, — сказала она.
— Семнадцать, по улице Корабельной.
— Да это наш! Подождите там, я сейчас, я быстро, я через десять минут!
Он убрал телефон.
— Едут.
Наталья Сергеевна кивнула. Взяла пса обратно. Тот лизнул её в щеку, она поморщилась, но не отстранилась.
— Куда-то торопились? — спросила она, не глядя на него.
— Нет, в общем-то.
— Ну и я никуда не тороплюсь. — Это прозвучало немного горько, и она, кажется, сама это услышала, потому что чуть дернула плечом. — Подруга едет. Ждать всё равно.
Они встали у лавки. Она поставила пса на лавку, чтобы не держать на руках. Пес сел и принял вид достойного существа.
— Вы в 41-й? — спросила она.
— Да.
— Давно здесь?
— Восемь лет.
— А я семь. Вот и познакомились. — В этом не было ни насмешки, ни особой теплоты. Просто факт.
Андрей Михайлович поправил воротник куртки. Ноябрь вечером имел свойство оказываться холоднее, чем казался в три часа дня.
— Игорь этот, — начал он и остановился, потому что это было совсем не его дело.
— Бывший муж. — Она сказала это так, как говорят о хронической болячке, без особых эмоций. — Вот так.
— Понятно.
— Чего понятно, ничего не понятно. — Она перебирала собачьи уши пальцами. — Три года, как разошлись, а всё равно находит поводы. То документы, то вещи, то «поговорить надо». Устала уже.
Арчи попытался слезть с лавки. Она удержала.
— Сиди.
Через семь минут прибежала запыхавшаяся женщина в халате под пуховиком, схватила Арчи, прижала, заохала, потом долго благодарила обоих, как будто они вместе проделали серьезную работу.
Когда женщина ушла, стало тихо. Со стороны улицы слышно было, как кто-то паркуется, и всё никак не может попасть в пятно, въезжает и выезжает снова.
— Холодно, — сказала Наталья Сергеевна.
— Зайдите подождать, пока подруга не приехала.
Она посмотрела на него.
— К вам?
— Ну. Не на лавке же.
Пауза.
— Вы всегда так? Незнакомых людей зовете?
— Вы не незнакомая. Вы из 38-й.
Она немного помолчала, потом пожала плечами.
— Ладно. Если ненадолго.
В прихожей он взял её пальто, повесил на вешалку. Зонтик за вешалкой успел заметить раньше, чем она вошла, и аккуратно подвинул его ногой за картонную коробку со старыми журналами.
На кухне он поставил тарелку с хлебом, потому что надо же что-то поставить, и суп всё ещё стоял на плите, и запах, надо думать, шел по всей квартире.
— Суп будете?
— Нет, спасибо.
Она села за стол, положила сумку на колени. Огляделась.
— Один живете?
— Один.
— Дети есть?
— Дочь. Взрослая уже, отдельно.
Она кивнула.
— У меня сын. Тоже отдельно. В Екатеринбурге.
Андрей Михайлович помешал суп. Поставил ложку. Сел с другой стороны стола. Окно выходило во двор, и он видел, как на стоянке всё ещё маневрирует чья-то серебристая машина.
— Он часто так приезжает? — спросил он, имея в виду Игоря. И снова понял, что не его дело.
— Когда хочет что-то добиться, то часто. — Она покрутила на столе соль. — У нас квартира записана на меня, а он хочет, чтобы я её продала и поделилась. Типа, совместно нажитое.
— А по суду?
— По суду уже было. Не вышло у него. Вот он и пытается так. Давит.
— И что вы?
— Что я. — Она поставила соль обратно. — Держусь. Устала держаться, но держусь.
Телефон у неё завибрировал.
— Але, Ал. Ты где? Ага. Окей, я во дворе встречу, я у соседа сижу. Нет, всё нормально, просто холодно было. Давай.
Она убрала телефон.
— Приехала уже. Спасибо за тепло.
— Да пожалуйста.
Встала, надела пальто. Застегивала пуговицы, и нижняя, конечно, не сходилась с петлей сразу.
— Вас Андрей зовут? — спросила она, не поднимая головы.
Он чуть замер.
— Да. Андрей Михайлович.
— А я Наташа. — Она наконец справилась с пуговицей. — Ну, то есть, вы, наверное, и так знали. Почтовые ящики.
— Да, знал.
Она вышла. Он вернулся на кухню. Посмотрел на стул, где она сидела. Посмотрел на соль, которую она крутила. Налил себе супа и поел, глядя в окно, где во дворе к Наталье Сергеевне подходила женщина из белой «Лады», та самая, которую он видел по пятницам.
На следующий день он встретил её у ящиков. Она доставала рекламные листовки, смотрела на них и сразу складывала обратно.
— Утро, — сказал он.
— Утро. — Она не обернулась. — Листовки только. Каждый день листовки.
— Ящик можно заклеить скотчем.
— Пробовала. Отклеивают.
Он взял своё, нашел среди листовок квитанцию за воду, остальное выбросил в урну у стены.
— Наталья Сергеевна, вы вчера сказали… насчет мужа. Если давление продолжится, можно в управляющую компанию. У вас договор на квартиру переоформлен?
Она наконец обернулась.
— Переоформлен. А при чем управляющая?
— Да ни при чем. Я просто. Если нужна будет помощь с чем-нибудь документальным, я в этом немного разбираюсь. Строительный контроль, там документов много.
Она смотрела на него чуть дольше обычного.
— Спасибо. Вряд ли понадоблюсь.
— Ну, мало ли.
Она кивнула и пошла к лестнице. Лифт снова не работал, табличка «Ведутся технические работы» висела с вечера.
— Опять пешком, — сказала она, не к нему, просто так.
Они поднимались вместе, молча. На третьем этаже она немного отстала, придерживая сумку. На четвертом разошлись в разные стороны.
Недели через две Андрей Михайлович возвращался с работы поздно, уже начало девятого, и у подъезда снова стояла машина с меховым воротником. Игорь стоял рядом и разговаривал по телефону, громко, как разговаривают люди, которым важно, чтобы слышали.
— …я не обязан тут стоять, я жду добровольно, понимаешь. Добровольно. Она сама…
Андрей Михайлович прошел в подъезд.
Поднялся к себе. Переоделся. Услышал звонок в дверь в 38-ю. Потом голоса в коридоре, уже через стену плохо слышно, просто фон.
Он сел в кресло с папкой документов по объекту, но не открыл. Смотрел на стену.
Это было неправильно. Он это знал. Не то, что он знал про неё много, это-то можно объяснить, люди живут рядом, что-то замечают, это нормально. Неправильным было другое, то, что он это знание копил, держал, как держат вещь, которую не знают куда положить. Зонтик за вешалкой.
Через полчаса он услышал, как хлопнула дверь. Потом ещё раз. Потом тишина.
Утром, в среду, он специально вышел из квартиры в ту минуту, когда знал, что она пойдет с клетчатой сумкой в магазин. Сказал себе, что это совпадение. Прошел мимо 38-й, спустился. Она догнала его у выхода.
— В магазин? — спросила она.
— Да, за хлебом.
— Я тоже.
Они шли рядом. Она шла чуть быстрее своего обычного темпа, он это заметил, потому что знал её обычный темп. Это тоже было неправильно.
В магазине она взяла корзину, он взял корзину. В молочном отделе она долго выбирала между двумя видами творога, держала оба, читала состав.
— Разницы никакой, — сказал он.
— Жирность разная. — Она положила один обратно. — Вы знаете жирность наизусть?
— Нет, просто предположил.
— Ну вот, а у одного четыре процента, у другого девять. Это не одно и то же.
Они дошли до касс. Она привычно встала к левым, там где очередь из четырех человек. Он встал рядом, хотя правые кассы были свободнее.
Она взяла журнал со стойки, полистала, поставила обратно.
Перед ней расплачивалась пожилая женщина, долго искала нужную купюру в большом кошельке. Наталья Сергеевна ждала без раздражения, просто смотрела куда-то в сторону. Одна прядь выбилась из-под шапки и лезла к глазу. Она не поправляла.
— Вы вчера слышали? — спросила она неожиданно, не поворачивая головы.
— Что именно?
— Ну, Игоря.
— Краем.
— Он опять приходил. — Пауза. — Скандал был.
— Я понял.
— Вы в курсе, что по закону, если человек систематически… — она остановилась. — Ладно, неважно. Извините, вы строительный контроль, не юрист.
— Я знаю немного. Если систематическое преследование, это участковый. Заявление.
— Участковый. — В её голосе это слово прозвучало как что-то из другой жизни. — Я не хочу участкового.
— Почему?
— Потому что двадцать лет вместе. Потому что сын. Потому что… не знаю. Просто не хочу.
Очередь подошла.
Они вышли на улицу. Она поправила наконец прядь. На улице светило ноябрьское солнце, белое, без тепла. Стекла в соседнем доме горели оранжевым, и только одно окно на пятом этаже оставалось темным, как выбитый зуб.
— Андрей Михайлович, — сказала она.
— Да.
— Вы вчера специально вышли?
Он не сразу ответил.
— В каком смысле?
— В прямом. Вы вышли, когда я выходила.
Молчание. Мимо прошел мужчина с собакой, пес тащил его в сторону газона.
— Нет, — сказал Андрей Михайлович.
Она смотрела на него.
— Ладно, — сказала она. — Ладно.
И пошла к подъезду.
Андрей Михайлович стоял секунду, потом пошел следом, потому что идти было в ту же сторону, и ничего с этим не поделаешь.
На площадке перед лифтом она нажала кнопку, и лифт, на удивление, отозвался сразу.
— Наталья Сергеевна, — сказал он.
— Что?
— Я… знаю, как вы ходите в магазин. По средам, с клетчатой сумкой, всегда к левым кассам.
Лифт открылся. Она не зашла. Смотрела на него.
— Откуда?
— Живем рядом. Восемь лет. Иногда замечаешь.
— Иногда.
— Да.
— И что ещё вы замечаете?
Андрей Михайлович поправил пакет с хлебом. Пакет сказал что-то тихое, шуршащее.
— Ну. Что подруга ваша приезжает по пятницам на белой «Ладе». Что свет у вас в семь двадцать загорается. Что вы скрипите второй ступенькой.
Она смотрела на него ровно.
— Что ещё?
— Всё, наверное.
Лифт закрылся. Уехал пустой.
— Это нормально, по-вашему? — спросила она тихо, без злости, просто спросила.
— Нет, — сказал он. — Не нормально.
— То есть вы понимаете, что это не нормально.
— Понимаю.
Она нажала кнопку снова. Лифт пополз обратно. На площадке было холодно, кто-то открыл форточку на лестнице, и тянуло сквозняком.
— Вы за мной следили?
— Нет. Просто… смотрел. Когда видел. Замечал.
— Три года?
— Примерно.
Лифт открылся. Она зашла. Он остался.
— Спасибо за честность, — сказала она, и двери закрылись.
Он поднялся пешком. Вторая ступенька скрипнула под ним тоже.
Три дня он её не видел. Нет, видел один раз, в пятницу, она уходила с подругой, та же белая «Лада» у подъезда, и Наталья Сергеевна не посмотрела в его сторону. Андрей Михайлович в это время нёс мусор, и мусорные пакеты у него всегда были большие, неудобные, тащил двумя руками. Может, не заметила. Может, заметила.
В субботу утром он нашел в почтовом ящике листовку о продаже квартир в новом районе и квитанцию за свет. И записку.
Записка была на листке из блокнота, аккуратный почерк, буквы не мелкие и не крупные.
«Хочу поговорить. Если хотите, конечно. В воскресенье в 16 есть? Н.»
Он перечитал три раза. Поднялся к себе. Сел на диван. Записка лежала на колене.
В воскресенье в пятнадцать пятьдесят он стоял у двери и не мог решить, взять ли что-то с собой. Обычно когда идешь к людям, берут что-нибудь. Он посмотрел на кухню. Там было печенье в открытой пачке, немного, и нести открытую пачку не имело смысла. Он пошел без ничего.
Позвонил. Открыли сразу, как будто ждали у двери.
Она была в домашнем свитере, волосы убраны в хвост. В квартире пахло чем-то вроде пирога, или нет, скорее просто выпечкой, пряным.
— Проходите.
Прихожая у неё была уже его, но светлее. На вешалке висели три куртки и одна мужская, старая, которую, видимо, не трогали давно. На полке стояло что-то глиняное, непонятное назначение.
В кухне на столе лежали бумаги, несколько листов. Она сдвинула их, положила лицом вниз.
— Садитесь.
Он сел. Она осталась стоять, облокотилась на подоконник.
— Я три дня думала.
— Угу.
— Вы меня не пугаете, если что. Я просто хочу понять.
— Понять что.
— Зачем. Ну вот зачем вы это всё… запоминаете? Что вам с этого?
Андрей Михайлович посмотрел на стол. На столе была вазочка с сухими цветами, бумажными, видимо, сделанными вручную, неровно, но аккуратно.
— Не знаю.
— Серьезно?
— Серьезно не знаю. Не планировал. Просто так получилось.
Она помолчала. За окном проехала машина с громкой музыкой, на секунду заглушила всё, потом стихло.
— Вы одинокий человек? — спросила она.
— Наверное, да.
— Я тоже одинокий. — Она поправила что-то на подоконнике, сдвинула горшок с засохшим цветком на два сантиметра, потом вернула обратно. — Это не оправдание, я понимаю. Я не к тому.
— А к чему?
— Я к тому, что одинокие люди иногда делают странные вещи. Не страшные, просто странные. Я не говорю, что это норма. Говорю, что понимаю, откуда это.
Андрей Михайлович поднял на неё взгляд.
— Вы что, оправдываете меня?
— Нет. — Она чуть нахмурилась. — Я объясняю себе. Разница есть.
— Есть.
Она отошла от подоконника, взяла со стола одну из бумаг, потом положила обратно.
— Вот эти бумаги, — сказала она. — Это от Игоря. Через адвоката. Он хочет раздела.
— Квартиры?
— Да. Говорит, что он вносил деньги в ремонт, и это можно считать улучшением имущества, и тогда часть его.
— Это сложно доказать.
— Адвокат у него, по всему видно, хороший. — Она снова облокотилась на подоконник. — Я не знаю, что делать.
— Наталья Сергеевна.
— Наташа.
— Наташа. Чеки сохранились? За ремонт?
— Чьи?
— Его. Если он платил, у него должны быть чеки или переводы. Или у вас есть подтверждение, что платили вы?
— У меня есть квитанции, я платила за материалы. Часть. Он платил рабочим, наличкой.
— Наличка без расписки не считается.
— А если он скажет, что расписка есть?
— Расписка с рабочими? Они ему её не дадут, они давно не в Москве, наверное. И потом, даже если дадут, это ещё не улучшение имущества в юридическом смысле. Нужен акт.
Она смотрела на него.
— Вы откуда это знаете?
— Я в строительном контроле. У нас такие споры по объектам постоянно. Кто платил, кто не платил, что считается неотделимым улучшением.
Она отлепилась от подоконника, взяла бумаги и положила перед ним.
— Посмотрите?
Он просмотрел. Три листа, претензия от имени адвоката, с датами. Потребовал доли в размере одной четверти стоимости, обосновал двумя пунктами.
— Этот пункт второй, — сказал он, — насчет совместного проживания после развода. Вы жили вместе после развода?
— Три месяца, пока он не нашел жилье.
— Это они неправильно написали. Совместное проживание после официального расторжения брака не восстанавливает имущественные права. Они либо ошиблись, либо блефуют.
— А первый пункт?
— Первый реальнее. Тут нужно смотреть, что у вас есть. Квитанции, договоры с подрядчиками, если были официальные.
— Договор был один. На окна. Он на меня.
— Хорошо. Это уже что-то.
Она собрала бумаги, выровняла края.
— Андрей Михайлович.
— Да.
— Вы мне помогаете, потому что хотите помочь? Или потому что…
Она не договорила. Он понял.
— Потому что хочу помочь, — сказал он.
Долгая пауза.
— Ладно, — сказала она. И потом, чуть тише. — Хорошо.
Он уходил в половине шестого. В прихожей она дала ему пакет с хлебом, там лежало несколько кусков от того, что выпекала.
— Не надо, — сказал он.
— Надо. Я пекла много, куда мне.
Он взял. В прихожей, пока он надевал куртку, он увидел у вешалки зонтик. Не его. Другой, черный, целый. Но всё равно увидел и отвел взгляд.
— Наташа, — сказал он.
— Да?
— У меня стоит ваш зонтик. С прошлой весны. Нет, три года назад.
Она смотрела на него.
— Синий, сломанная спица.
— Я думала, потеряла.
— Я нашел у лавки. Хотел вернуть. Не вернул.
Она молчала.
— Завтра принесу.
— Принесите, — сказала она.
На лестничной площадке он нажал на кнопку лифта. Лифт пришел быстро, почти сразу. Он зашел. Двери стали закрываться.
— Андрей Михайлович, — сказала она, стоя в открытой двери своей квартиры.
Он удержал дверь рукой.
— Вы всё это время жили напротив и ни разу не позвонили. Три года.
— Да.
— Почему?
Двери давили на руку. Он отпустил.
— Не знал, что сказать, — ответил он уже в закрывающиеся двери, не зная, услышала ли она.
Лифт поехал вниз.
Во дворе было темно, фонарь у второго подъезда снова не горел, и только свет из окон давал что-то. Он посмотрел наверх. Окно четвертого этажа, второе справа, светилось. Потом кто-то подошел к окну, постоял секунду и отошел.
Он пошел к машине, потом вспомнил, что не ехал никуда, просто вышел прогуляться перед сном, такая привычка. Постоял. Зашел обратно в подъезд.
На следующий день, в понедельник, он вышел в восемь утра, взял зонтик из-за вешалки, стряхнул с него что-то невидимое, позвонил в 38-ю.
Она открыла в халате, волосы не убраны.
— Ой. Я думала, попозже.
— Я на работу. Вот.
Протянул зонтик. Она взяла, посмотрела на сломанную спицу. Подняла на него взгляд.
— Три года, — сказала она.
— Три года.
Она повертела зонтик в руках. Спица торчала в сторону, как вопросительный знак.
— Починить можно?
— Можно. Там проволокой если.
— Угу. — Она убрала зонтик за спину. — Спасибо.
— Не за что.
Он пошел к лифту. Нажал кнопку.
— Андрей Михайлович.
Обернулся.
— Вы бы позвонили. Тогда, три года назад. По поводу зонтика.
— Наверное.
— Надо было позвонить.
Лифт открылся. Он зашел.
— Надо было, — сказал он, и двери закрылись, и лифт поехал вниз, и пока он ехал, он думал, что она всё ещё стоит в дверях с зонтиком со сломанной спицей, хотя, конечно, уже зашла обратно и, наверное, поставила его куда-нибудь, за вешалку или в угол у двери, туда, куда ставят вещи, которым пока не нашли места.
Во дворе было хмуро, ветер гнал по асфальту несколько листьев, мокрых, они прилипали к плитке и не двигались дальше. Андрей Михайлович сел в машину. Завел. Посидел минуту, прежде чем ехать.
В кармане лежал телефон, и он не достал его, и не набрал никакого номера. Просто выехал со двора и поехал на работу. В зеркале заднего вида двор уменьшался, и фонарь у второго подъезда так и не горел, и серое небо отражалось в лужах на асфальте одинаково во всех сразу.
Он уже добрался до светофора на углу, когда телефон в кармане завибрировал. Он покосился. Незнакомый номер. Сбросил, потому что светофор переключился. Проехал квартал. Телефон завибрировал снова, тот же номер.
Он остановился у обочины, поднял трубку.
— Алло.
— Андрей Михайлович? Это Наташа.
— Да, Наташа.
— Вы мне свой номер не давали, я в справочнике нашла, по фамилии с ящика. Надеюсь, ничего?
— Ничего, всё хорошо.
— Я вот что. Эти бумаги от адвоката, там срок ответа указан, две недели. Неделя уже прошла. Я хотела спросить, можно я вам покажу ещё раз, нормально, не так второпях? Если вам не сложно.
— Не сложно.
— Хорошо. Тогда вечером? Если вы не поздно.
— Я постараюсь не поздно.
— Ладно. — Пауза, в которой что-то было, неясное, недосказанное. — Ладно, тогда вечером.
— Договорились.
Он убрал телефон. Посмотрел на дорогу впереди. Светофор снова был красным, потом зеленым, и машины впереди поехали, и он поехал вместе с ними.
