— Ты чего такая бледная? Или опять эти твои диеты? — голос свекрови разнесся по прихожей, даже не поздоровавшись.
Я стояла у плиты в старом халате, помешивала овсянку и думала о том, что суббота наконец-то моя. Вся. С восьми утра до позднего вечера. Геннадий уехал на рыбалку с Колей из соседнего подъезда, сказал, вернется к ужину. Я уже мысленно расписала день: сначала завтрак в тишине, потом погулять вдоль парка, потом лечь с книжкой и никуда не торопиться. Такие дни случались редко. Можно сказать, почти не случались.
И вот.
Я обернулась. Валентина Петровна уже входила на кухню, снимая на ходу пальто, которое она просто перекинула через спинку стула, не глядя. Пальто соскользнуло на пол. Она не заметила.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказала я. Голос вышел ровный. Я этому давно научилась.
— Ну здравствуй, здравствуй. Где Гена?
— На рыбалке.
Она остановилась посередине кухни и посмотрела на меня с таким видом, будто я сообщила ей что-то совершенно невероятное.
— Как на рыбалке? Он мне ничего не говорил.
— Наверное, забыл предупредить, — сказала я и снова повернулась к плите.
Овсянка булькала. Я убавила огонь. За окном было серое октябрьское небо, но тихое, без ветра, и я еще полчаса назад думала, что выйду погулять, что воздух сейчас, наверное, мягкий и пахнет листьями. Теперь я смотрела на эту овсянку и думала о том, что день уже не мой.
Валентина Петровна подняла пальто с пола, повесила его на крючок в прихожей и вернулась. Села за стол. Достала из сумки большой целлофановый пакет и поставила на клеенку.
— Я тут пирожков напекла. С капустой. Гена любит с капустой.
— Спасибо.
— Ты хоть попробуй, не морщись заранее.
Я не морщилась. Я просто стояла спиной к ней и наливала кашу в тарелку. Руки были спокойны. Внутри, где-то под ребрами, было что-то похожее на сжатую пружину, но снаружи я была спокойна. Семь лет практики.
— Садись, поешь со мной, — сказала я. Вежливость была автоматической, как дыхание.
— Я уже ела. Мне чаю только.
Я поставила чайник. Сама села за стол напротив нее и принялась за овсянку. Валентина Петровна смотрела на мою тарелку.
— И это весь завтрак? Каша на воде?
— На молоке.
— Все равно. Гена хоть яичницу ел перед рыбалкой?
— Не знаю, Валентина Петровна. Он уехал в шесть утра, я спала.
Она покачала головой. Этот жест я тоже знала наизусть. Он означал: вот такая жена, спит, пока муж уходит голодным.
Я ела овсянку и смотрела в окно. По карнизу ходил голубь. Переступал лапами, клевал что-то невидимое. Жил своей жизнью.
— Ты бы хоть шторы поменяла, — сказала Валентина Петровна, оглядывая кухню. — Эти уже какие-то серые стали.
— Мне нравятся.
— Тебе нравятся. А Гена говорил, что тоже хочет поменять.
Геннадий никогда ничего подобного не говорил. По крайней мере, мне. Может быть, ей. Может быть, в том разговоре, который я не слышала и никогда не услышу, потому что они разговаривали обо мне и о нашей квартире без меня.
Чайник закипел. Я встала, заварила чай. Поставила перед ней кружку, вазочку с сахаром, ложку.
— Спасибо, — сказала она. Взяла ложку, начала мешать. — Ты бы позвонила Гене, сказала, что я приехала.
— Он на рыбалке, Валентина Петровна. Там нет связи.
— Как нет связи? Что за место такое?
— Ну вот такое место. Он сам говорил.
Она поджала губы. Отпила чай. Посмотрела на пакет с пирожками.
— Достань блюдо какое-нибудь, переложу по-человечески.
Я достала блюдо. Поставила рядом с ней. Она начала выкладывать пирожки, один за другим, ровно, аккуратно. Пирожки были большие, румяные, я чувствовала запах капусты и теста. В другое время, в другом настроении я бы, наверное, взяла один.
Сейчас я просто смотрела.
— Ты вот мне скажи, — начала Валентина Петровна, не отрываясь от пирожков. — Вы с Геной вообще разговариваете?
— Разговариваем.
— Он мне звонит каждый день. Рассказывает. А ты что-то молчишь всегда.
— О чем рассказывает?
Она на секунду остановилась, потом снова взялась за пирожок.
— Ну, разное. Что устает. Что дома неспокойно.
Я отложила ложку.
— Неспокойно, — повторила я. Не вопросом, просто так.
— Ну, сама понимаешь. Напряжение какое-то между вами. Я же вижу.
— Вы видите, хотя бываете здесь от силы раз в две недели.
— Я мать. Я чувствую.
Я встала, унесла свою тарелку в раковину. Постояла немного, глядя на двор за окном. Там мужчина выгуливал собаку, маленькую рыжую, та тянула поводок к кустам, и мужчина шел за ней, не торопясь, засунув свободную руку в карман куртки. Мирная картина. Очень мирная.
— Ира, — позвала Валентина Петровна.
— Да.
— Ты не обижаешься?
Я обернулась. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я давно научилась читать. Это было не раскаяние. Это было ожидание того, что я скажу: нет, что вы, все хорошо. Чтобы можно было продолжать.
— Нет, — сказала я. — Не обижаюсь.
Она кивнула, удовлетворенная. Взяла кружку.
— Вот и хорошо. Я ведь не враг тебе. Я хочу, чтобы у вас все было нормально.
— Я знаю.
Мне было сорок восемь лет. Геннадию пятьдесят один. Его матери семьдесят три. Мы были женаты семь лет. Второй брак для нас обоих. Я думала, что во втором браке люди мудрее. Что умеют договариваться. Что знают, чего хотят и чего не хотят.
Оказалось, это зависит от человека.
Валентина Петровна допила чай и встала.
— Покажи, что у тебя в холодильнике.
— Зачем?
Она уже шла к холодильнику.
— Посмотрю, что приготовить к Гениному возвращению. Он придет голодный, с рыбалки всегда голодные приходят.
— Валентина Петровна.
— Что?
Я помолчала. Потом сказала:
— Я сама приготовлю ужин.
Она остановилась, взялась за ручку холодильника и посмотрела на меня с легким удивлением.
— Ира, ну я же помочь.
— Я знаю. Но я справлюсь.
— Ты всегда так говоришь. Я же вижу, как вы едите. Геннадий похудел.
— Геннадий сам выбирает, что есть.
— Он мужчина, он не будет сам себе готовить.
— Он живет не один.
Мы смотрели друг на друга. Она с холодильником за спиной, я у раковины. Между нами было, наверное, два метра линолеума в бежевую клеточку. Этот линолеум мы с Геннадием выбирали вместе, еще до свадьбы, когда я переехала в его квартиру и мы решили сделать маленький ремонт. Я выбирала, он соглашался. Теперь Валентина Петровна говорила мне, что линолеум надо бы поменять, потому что края у порога начали загибаться.
— Ладно, — сказала она наконец. — Как хочешь.
Она вернулась к столу и начала собирать сумку. Я подумала, что сейчас уйдет, и внутри что-то чуть расслабилось.
— Я у вас посижу, подожду Гену, — сказала она.
Пружина снова сжалась.
— Он вернется только к вечеру.
— Ничего. Мне торопиться некуда.
Она достала из сумки вязание. Клубок шерсти, спицы. Устроилась на стуле поудобнее. Как человек, который никуда не уходит.
Я смотрела на нее. На спицы в ее руках. На клубок шерсти на столе рядом с блюдом пирожков. На ее пальто, снова переброшенное через спинку стула, потому что с крючка в прихожей оно, видимо, само собой переместилось.
Потом я молча взяла свою кружку, налила себе чаю и вышла в комнату.
Там я села на диван, поджала ноги под себя и уставилась в стену. На стене висел маленький пейзаж в рамке, который я купила на рынке три года назад. Речка, луг, старая ива над водой. Спокойная картина. Я ее очень любила.
Из кухни доносился стук спиц.
Я взяла телефон и написала подруге Тамаре: «Она снова здесь». Тамара ответила через минуту: «Без предупреждения?» Я написала: «Ключи же есть». Тамара прислала смайл с закрытыми глазами и написала: «Ира, ну сколько можно. Ты когда-нибудь поговоришь с ним нормально?»
Я убрала телефон.
Говорила. Говорила не один раз. Первый разговор был еще года через два после свадьбы, когда я поняла, что Валентина Петровна приходит не к нам, а к Геннадию, в квартиру, которая до меня была только его. Я тогда сказала: Гена, нужно предупреждать. Он сказал: она мать, она привыкла так. Я сказала: это наш дом. Он сказал: ну и что, пусть приходит. Я сказала: без звонка нельзя. Он сказал: ты преувеличиваешь.
Второй разговор был когда она пришла и переставила все баночки со специями на полке, объяснив, что так удобнее. Я пришла домой, увидела и просто стояла минут пять посреди кухни, пытаясь понять, что именно меня так задело. Потом поняла. Это была моя полка. Мои специи. Я знала, где что стоит. Теперь не знала.
Геннадий тогда сказал: ну ты же можешь переставить обратно. Я сказала: это не в специях дело. Он сказал: а в чем? Я не смогла объяснить так, чтобы он понял. Или не хотела. Или устала объяснять.
Третий разговор был после того, как она пришла, пока меня не было дома, и вымыла всю квартиру. Это звучит дико. Кто обижается, когда квартиру вымыли? Но я обиделась. Потому что это означало, что она может входить в мое отсутствие. Что она заходила в нашу спальню. Что она видела мои вещи, мои книги на тумбочке, мои тапки у кровати. Что она, возможно, смотрела на все это и думала что-то свое.
Геннадий тогда сказал: мама старалась. Я сказала: я знаю. Он сказал: ну тогда в чем проблема? Я сказала: в том, что у нее есть ключи. Он сказал: это моя квартира. Я сказала: я тоже здесь живу. Он сказал: я не понимаю, чего ты хочешь.
Вот это я запомнила отдельно. Я не понимаю, чего ты хочешь. После семи лет совместной жизни.
Я сидела на диване и слышала, как на кухне Валентина Петровна встала, включила воду, что-то начала мыть. Потом открылся холодильник. Потом зашуршал пакет.
Я встала и пошла на кухню.
Она стояла у разделочной доски и резала лук.
— Что вы делаете? — спросила я.
— Борщ поставлю. Гена любит борщ.
— Валентина Петровна. Я просила не трогать продукты.
— Ира, ну это же борщ. Что тут такого.
— Я сама решаю, что готовить в моей кухне.
Она опустила нож и посмотрела на меня. Долго посмотрела.
— В твоей, — повторила она.
— Да.
— Ну, знаешь. — Она снова взялась за лук. — Ладно.
Нож снова начал двигаться по доске. Ритмично, уверенно. Как будто я ничего не говорила.
Я взяла доску из ее рук. Лук остался на столе, недорезанный.
— Пожалуйста, не надо, — сказала я.
Мы стояли очень близко. Я видела морщины у нее на лбу, и то, как она сжала губы, и то, как в глазах появилось что-то острое.
— Ты мне запрещаешь готовить?
— Я прошу уважать то, что здесь мой дом тоже.
— Дом Гены. Его квартира. Он здесь с рождения вырос.
— Он вырос давно. И я здесь живу семь лет.
Она забрала доску из моих рук. Аккуратно, без рывка, но твердо. Положила обратно на стол.
— Я поговорю с Геной, — сказала она.
— Поговорите.
— Ты ведешь себя неприлично.
— Я прошу уважать мое пространство.
— Какое пространство. Ты смотришь телевизор много, набралась этих слов.
Я отошла от нее. Встала у окна. Голубь на карнизе давно улетел. Мужчина с собакой тоже. Двор был пустой, мокрый, по асфальту ползли рыжие листья.
— Ира, — сказала Валентина Петровна уже мягче. — Ну ты не злись. Я же хочу как лучше.
— Я знаю.
— Гена без домашней еды чахнет. Ты же работаешь, тебе некогда.
— Я нахожу время.
— Ну и хорошо. Ну пусть и я помогу.
Она снова взялась за нож. Она умела это делать. Слышать ровно столько, сколько ей было удобно. Все остальное просто не задерживалось.
Я вышла из кухни. Прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать. За дверью слышалось шкварчание, потом тихое позвякивание кастрюли. Она готовила борщ.
Я взяла книгу. Открыла на той странице, где оставила закладку. Прочитала абзац. Потом еще раз тот же абзац. Слова не складывались в смысл. Я закрыла книгу.
Позвонила Тамаре.
— Она готовит борщ, — сказала я.
— В твоей кухне.
— В моей кухне.
— Ира.
— Да.
— Ты должна поговорить с Геной сегодня. Не завтра, не в следующий раз. Сегодня, как он приедет.
— Я говорила.
— Нет. Ты намекала. Это разные вещи.
Я помолчала. Тамара была права, я это знала. Мы дружили двадцать лет, она знала меня лучше, чем я сама иногда. Она говорила мне то же самое еще года три назад: Ира, не намекай, говори прямо. Но прямо было страшно. Не потому что я боялась Геннадия. Он не был злым человеком. Он был усталым, привычным к определенному порядку вещей, человеком, который очень любил свою мать и очень не любил конфликты, а потому предпочитал не замечать ничего, что могло бы к конфликту привести.
Это называется инфантилизм. Тамара употребляла это слово без колебаний. Я долго не могла. Мне казалось, это слишком жестко. Потом привыкла.
— Я поговорю, — сказала я.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Хорошо. Как поговоришь, позвони.
Я убрала телефон и легла на кровать, глядя в потолок. Из кухни пахло борщом. Запах был хорошим, честно говоря. Свекла, капуста, что-то еще. В другой жизни я бы обрадовалась.
Я лежала и думала о том, что мне сорок восемь лет. Что я работаю бухгалтером в небольшой фирме, пять дней в неделю, и нахожу время готовить. Что у меня есть своя жизнь, свои привычки, свои мысли о том, как должна выглядеть суббота. Что я не просила этого борща. Что я никогда не просила, чтобы кто-то решал за меня, как расставить специи на полке.
Потолок был белый, с маленькой трещиной у карниза. Я знала эту трещину наизусть.
Часа через два я вышла из спальни. Прошла в ванную, умылась, причесалась. Посмотрела на себя в зеркало. Обычное лицо. Усталые глаза. Я не была бледной, как сказала Валентина Петровна при входе. Просто обычная.
На кухне она уже накрыла на стол. Три тарелки, три ложки, хлеб, пирожки на блюде.
— Садись, поешь, — сказала она. — Борщ готов.
— Спасибо. Я пообедаю позже.
— Он остынет.
— Разогрею.
Она смотрела на меня. В этом взгляде была обида, которую она не собиралась прятать.
— Ира, ну что не так-то?
— Все так.
— Нет, не так. Ты весь день в комнате просидела. На меня не смотришь нормально. Что я такого сделала?
Я остановилась у холодильника, достала воду, налила стакан.
— Валентина Петровна, — сказала я. — Давайте поговорим честно.
— Давай.
— Вы приходите без предупреждения. Каждый раз. Вы приходите, когда хотите, потому что у вас есть ключи. Я это чувствую. Каждый раз, когда прихожу домой, я думаю: а вдруг она уже здесь. Или уже была.
— Ну и что? Я же свой человек.
— Вы свой человек для Геннадия. Для меня вы свекровь. Это немного другое.
Она выпрямилась.
— Как это другое? Мы же семья.
— Семья разговаривает друг с другом. Семья предупреждает. Семья спрашивает, удобно ли приехать.
— Мне надо спрашивать разрешения у невестки?
Вот оно. Это слово. Разрешение. Оно всегда появлялось в таких разговорах. Как будто просьба уважать чужое пространство это что-то унизительное.
— Позвонить и сказать: Ирочка, я хочу приехать в субботу, можно? Это не унизительно, — сказала я. — Это вежливо.
— Я к сыну приехала!
— Которого нет дома.
— Ну а ты здесь.
— Да. Я здесь. Я живу здесь. И я хочу знать заранее, кто придет ко мне домой.
Валентина Петровна встала. Молча убрала свою тарелку. Взяла сумку. Начала надевать пальто. Руки у нее слегка дрожали, я видела это. Не от слабости. От обиды.
— Ладно, — сказала она. — Ладно.
— Валентина Петровна, я не хочу ссориться.
— Я слышу.
— Правда. Я хочу, чтобы у нас были нормальные отношения.
— Нормальные — это звонить и спрашивать разрешения.
— Это звонить и предупреждать. Да.
Она застегнула пальто. Взяла пакет, в котором оставалось несколько пирожков.
— Борщ на плите, — сказала она у двери. — Остальное можешь выбросить.
Дверь она закрыла тихо. Не хлопнула. Это было почти хуже.
Я осталась на кухне одна. Борщ действительно стоял на плите, в большой кастрюле, которую Валентина Петровна достала из шкафа в самом конце, под сковородками. Я не знала, что она знает, где эта кастрюля. Я и сама ею почти не пользовалась.
Я налила себе тарелку борща. Поела молча, глядя в окно. Борщ был хорошим. Это я тоже не собиралась отрицать.
Потом вымыла посуду. Поставила кастрюлю с борщом на другой конфорку. Посмотрела на блюдо с пирожками. Накрыла его тарелкой, чтобы не заветрились.
Села за стол и написала Тамаре: «Поговорила».
Тамара написала: «И?»
Я написала: «Ушла обиженная».
Тамара: «Это ее право. Ты правильно сделала».
Я убрала телефон и подумала о том, что до вечера еще несколько часов. Что Геннадий приедет, увидит борщ и пирожки, и мне придется объяснять. Что объяснения будут долгими. Что он, скорее всего, позвонит маме сразу, как войдет, не переодевшись. Что разговор будет именно таким, каким я его уже много раз представляла. Он скажет: ну зачем ты так. Я скажу: как так. Он скажет: она же просто хотела помочь. Я скажу: я знаю. Он скажет: тогда что не так.
Я взяла книгу, которую не смогла читать в спальне, и пошла на диван. На этот раз слова складывались. Тишина помогала.
Геннадий вернулся около семи. Я услышала, как он возится с ключами у двери, потом вошел в прихожей, стукнул что-то, рыболовный ящик наверное, потом прошел на кухню.
— О, борщ! — сказал он. — Мама приезжала?
Я вошла следом.
— Приезжала. Садись, разогрею.
Он уже снимал куртку, вешал на крючок, смотрел на плиту с предвкушением. Геннадий был крупным, немного грузным мужчиной, с добрым круглым лицом и привычкой всему радоваться, когда все было хорошо, и мрачнеть сразу, когда что-то шло не так. Я знала его семь лет. Я знала, как он держит ложку, и то, как он читает новости перед сном, и то, как он звонит матери каждый день в половину девятого, и то, что он никогда не скажет ей ничего, что ей будет неприятно.
Я разогрела борщ. Поставила перед ним. Он уже сидел за столом, потирал руки, увидел пирожки, обрадовался.
— О, с капустой. Ир, ты попробовала?
— Да.
— Хорошие?
— Хорошие.
Он ел. Я сидела напротив с кружкой чая. Он рассказывал про рыбалку, про то, что Коля поймал хорошего леща, а у него клевало плохо, но воздух был замечательный, прямо дышишь и не можешь надышаться. Я слушала. Кивала. Ждала.
— Мам расстроилась? — спросил он между делом, доедая борщ.
— Немного, — сказала я.
— Ты с ней поговорила?
— Да. Геннадий, нам нужно поговорить.
Он отложил ложку. Посмотрел на меня. Лицо у него сразу стало другим. Чуть закрытым.
— О чем?
— О ключах.
Пауза.
— Ир.
— Геннадий. Я прошу тебя забрать у нее ключи.
— Она мать.
— Я знаю. И именно поэтому она должна предупреждать, когда хочет прийти. Это нормально. Это вежливо. Это уважение к нашей семье.
— Она нас навещает.
— Она приходит без предупреждения, когда ее нет дома, заходит в спальню, переставляет вещи, готовит еду, которую я не просила.
— Ну, приготовила. Что плохого.
— Геннадий. — Я помолчала. Собралась. — Я прошу тебя услышать меня. Не маму. Меня. Я не чувствую себя дома, как дома. Понимаешь? Я всегда жду, что она придет. Я вхожу в кухню и смотрю, не переставила ли она что-нибудь. Это неправильно. Так не должно быть.
Он откинулся на спинку стула. Скрестил руки.
— Ты преувеличиваешь.
Я закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что ты всегда так делаешь. Мама пришла, помогла, а ты…
— Что я?
— Ты устраиваешь из этого событие.
— Геннадий. Она пришла без предупреждения, с ключами, в наш дом. Переставила мои вещи. Готовила в моей кухне без моего разрешения. Это не событие. Это система.
— Система, — повторил он с какой-то невеселой интонацией. — Слушай, Ир, ну что ты хочешь? Чтобы я сказал маме: больше не приходи?
— Чтобы ты сказал маме: звони заранее.
— Она пожилой человек. Она привыкла.
— Ей семьдесят три, не девяносто. Она прекрасно понимает, что такое позвонить.
— Ты требуешь забрать ключи.
— Да. Прошу. Не требую. Прошу.
Он встал. Прошел к раковине, налил воды, выпил стоя. Смотрел во двор за окном. Молчал.
— Ира, — сказал он наконец. — Ты же понимаешь, что она одна. Отец умер восемь лет назад. У нее кроме меня никого.
— Я понимаю.
— Ключи это для нее… ну, как безопасность. Как будто она не совсем одна.
— Геннадий, есть другие способы не быть одной. Можно звонить. Можно приходить, когда приглашают. Ключи от чужой квартиры это не способ не быть одной. Это способ контролировать.
— Чужой квартиры, — сказал он, обернувшись. — Значит, чужой.
— Я имею в виду, что это наша квартира. Не ее.
— Это моя квартира.
Вот это он тоже говорил. Редко, но говорил. Всегда в трудный момент, когда аргументы заканчивались. Это моя квартира. Как последняя карта. Как напоминание о том, где я нахожусь.
— Да, — сказала я тихо. — Твоя.
Мы помолчали.
— Я не заберу у нее ключи, — сказал он.
— Хорошо.
— Хорошо? — Он, кажется, удивился.
— Хорошо. Значит, я знаю, как ты решил.
— Ира. Не надо так.
— Как?
— Вот так вот. Холодно.
— Я не холодная. Я просто поняла.
— Что поняла?
Я встала. Взяла свою кружку.
— Что ты выбрал, — сказала я.
— Я ничего не выбирал. Я просто не хочу обижать мать.
— Я знаю. Ты много лет не хочешь обижать мать. А меня обижать, выходит, можно.
— Никто тебя не обижает.
— Геннадий. — Я остановилась у двери. — Ты когда-нибудь спрашивал ее, каково это. Жить в доме, куда в любой момент может войти кто угодно с ключами. Не спрашивал. Потому что знаешь ответ. И он тебе неудобен.
Я вышла в комнату. Он не пошел следом.
Я сидела на диване и слышала, как он ходит по кухне. Потом набирает номер. Говорит тихо, но я слышала: «Мам, ну ты не переживай… Ира такая… Ну ты же знаешь… Конечно, приезжай когда хочешь…»
Конечно, приезжай когда хочешь.
Я сидела и слушала это. Где-то в груди было тихо. Не больно. Просто тихо. Как в комнате, где выключили свет.
Потом он вошел.
— Ира.
— Да.
— Ну, давай не будем так.
— Как?
— Вот так. В тишине.
Он сел рядом. Я не отодвинулась. Сидела и смотрела на свои руки.
— Ты позвонил ей? — спросила я.
— Ну да. Успокоил.
— Она расстроилась?
— Немного.
— Понятно.
— Ир. — Он взял мою руку. — Я понимаю, что тебе неудобно. Правда. Но ты же можешь чуть-чуть… ну, мягче.
— Мягче.
— Она пожилой человек. Она одна. Она волнуется.
— Геннадий, — сказала я. — Я была мягче шесть лет подряд. Я была мягкой, понимающей, терпеливой. Я говорила: ничего страшного. Я говорила: она же хочет как лучше. Я говорила: ладно. Ладно, ладно, ладно. И вот мы здесь. Она по-прежнему приходит без предупреждения. По-прежнему готовит в моей кухне. По-прежнему говорит Гениной маме, что у нас дома напряженно. И ты по-прежнему говоришь ей: конечно, приезжай когда хочешь.
Он убрал руку.
— Ты не хочешь идти навстречу.
— Я устала идти навстречу в одну сторону.
— Значит что? Разводиться?
Это слово он произнес легко. Почти небрежно. Как будто хотел, чтобы я испугалась. Или отступила. Или сказала: ну что ты, никакого развода, конечно.
Я не сказала ничего.
— Ира. Я спросил.
— Я слышала.
— И?
— Геннадий, я не собираюсь отвечать на вопрос, который ты задал как угрозу.
— Я не угрожаю.
— Ты задал его именно для того, чтобы я сказала: нет, нет, только не развод. Чтобы разговор закрылся. Чтобы можно было ничего не менять.
Он встал. Прошел к окну.
— Ты все усложняешь.
— Может быть.
— Из-за ключей.
— Не из-за ключей. Из-за того, что за ключами. Но ты не хочешь об этом говорить.
— Я говорю.
— Нет. Ты говоришь: она пожилой человек, она одна, ты преувеличиваешь. Это не разговор. Это объяснение, почему я должна молчать.
Он помолчал.
— Я не знаю, что ты от меня хочешь.
Семь лет. Он снова говорил мне это через семь лет.
Я встала. Взяла с полки кошелек, ключи. Накинула куртку.
— Ты куда? — спросил он.
— Пройдусь.
— Ира.
— Мне нужно подышать.
Я вышла. Закрыла дверь. На лестничной клетке было тихо, пахло чьим-то ужином сверху. Я спустилась вниз, вышла во двор.
Было уже темно. Фонари горели, листья на асфальте стали черными от сырости. Я пошла к парку, который начинался через квартал. Там были лавочки, дорожки, тихо.
Я шла и думала. Не о Геннадии, не о Валентине Петровне. О себе. О том, что я стою посреди октября, в темноте, и мне, если честно, не хочется возвращаться. Это было новое чувство. Раньше бывало: не хочется скандала, не хочется разговора, не хочется видеть его лицо, когда он закрывается. Но домой хотелось всегда. Потому что дом это дом.
Сейчас не хотелось домой.
Я остановилась у лавочки, но садиться не стала, лавочка была мокрой. Просто стояла и смотрела на деревья. Деревья стояли темные, тихие, им было все равно.
Я достала телефон, написала Тамаре: «Он сказал маме: приезжай когда хочешь».
Тамара позвонила через полминуты.
— Рассказывай, — сказала она.
Я рассказала. Коротко, без лишних слов. Тамара слушала, не перебивая. Когда я закончила, она помолчала.
— Ира, — сказала она. — Я скажу тебе то, что думаю. Ты обидишься, но я скажу.
— Говори.
— Ты живешь в его квартире. Это важно. Пока это его квартира, ты всегда будешь гостьей. Хорошей, долгосрочной, но гостьей.
— Я это понимаю.
— Нет, не понимаешь. Понимала бы, давно бы что-то сделала. Ира, он никогда не заберет у нее ключи. Потому что ключи это не про мать. Ключи это про то, что квартира его. Что ты пришлая. Что если что, ему есть куда вернуться, а тебе нет.
Я молчала.
— Ир.
— Я слышу тебя.
— Что ты будешь делать?
— Не знаю, — сказала я. — Пока не знаю.
— Хорошо. Не надо торопиться. Просто подумай.
Я убрала телефон. Постояла еще немного. Потом пошла обратно, но не сразу домой. Свернула в сторону, прошла через соседний двор, вышла на улицу, там было несколько магазинов. Один из них, хозяйственный, работал до девяти. Я толкнула дверь и зашла.
Там пахло резиной и металлом. Полки с инструментами, краски, всякая мелочь. Я шла вдоль стеллажей и сама не очень понимала, зачем вошла. Потом увидела.
Замки. Небольшой стеллаж с дверными замками, цилиндрами, накладками. Я остановилась. Взяла одну упаковку, повертела в руках. Поставила обратно.
Взяла другую. Хороший замок, три ключа в комплекте. Посмотрела на ценник.
Я простояла так, наверное, минуты три. Продавец за кассой смотрел в телефон и не обращал на меня внимания.
Потом я взяла замок и пошла к кассе.
Дома Геннадий сидел в комнате, смотрел телевизор. Когда я вошла, оглянулся.
— Где была?
— Гуляла.
— Долго.
— Да.
Я прошла на кухню, поставила пакет из магазина на стул. Налила воды, выпила. Потом взяла пакет и убрала его в шкаф под раковиной.
Геннадий вошел на кухню.
— Что купила?
— Мелочи.
Он кивнул. Налил себе чаю. Встал у окна.
— Ира, — сказал он. — Я думал, пока ты гуляла.
— И?
— Я понимаю, что тебе некомфортно. Правда. Но мама… ну она такая. Она не изменится. Ты же знаешь.
— Знаю.
— Ну и вот. Мы все взрослые люди. Может, просто… принять это?
— Принять, — повторила я.
— Ну да. Она приходит, ну и пусть. Зато борщ, пирожки. — Он чуть улыбнулся.
— Геннадий, — сказала я. — Я не буду принимать это.
Улыбка ушла.
— Тогда я не знаю, что тебе сказать.
— Мне не нужно, чтобы ты что-то говорил. Мне нужно, чтобы ты что-то сделал.
— Что?
— Поговорил с матерью. По-настоящему. Не успокоил ее, а поговорил. Объяснил, что у нас есть правила. Что нельзя приходить без предупреждения. Что нельзя хозяйничать в чужой кухне.
— Она обидится.
— Возможно.
— Она старая.
— Геннадий. Ты слышишь, что говоришь? Она старая, значит, может делать что хочет?
— Я не это имею в виду.
— Тогда что?
Он поставил кружку. Посмотрел на меня долго.
— Ир, если тебе здесь так плохо, может… ну… Я не знаю. Может, стоит подумать, правильно ли ты вообще здесь.
— Правильно ли я здесь.
— Ну. Если тебе так некомфортно.
Я почувствовала, как что-то внутри замерло. Не оборвалось, не упало. Именно замерло. Как вода перед тем, как замерзнуть.
— Ты предлагаешь мне уйти? — спросила я.
— Я предлагаю подумать.
— Хорошо, — сказала я. — Подумаю.
Я взяла кружку и пошла в спальню. Легла. Не стала читать. Просто лежала в темноте и слышала, как в комнате работает телевизор. Потом Геннадий выключил его. Прошел в ванную. Вернулся. Лег рядом.
— Спишь? — спросил он.
— Нет.
— Ир. Ну не дуйся.
— Я не дуюсь, Геннадий. Я думаю.
— Над чем?
— Над тем, что ты сказал.
Он вздохнул. Повернулся на бок. Через несколько минут начал дышать ровнее. Засыпал быстро, всегда так.
Я лежала и смотрела в потолок. Трещина у карниза в темноте не была видна. Но я знала, где она.
Утром Геннадий встал в восемь, позавтракал, уехал на дачу с тем же Колей. Сказал: буду к вечеру. Я кивнула. Он уехал.
Я выпила кофе. Посидела за столом. Потом встала, достала из шкафа под раковиной пакет из хозяйственного магазина. Положила его на стол. Долго смотрела на него.
Потом взяла телефон и написала соседу снизу, Виктору Семеновичу. Мы были в хороших отношениях. Он подрабатывал всякими мелкими ремонтными работами для жильцов дома.
«Виктор Семенович, у вас есть время сегодня? Мне нужно поменять замок на входной двери».
Он ответил через десять минут: «Часика через два могу. Материал ваш или мне взять?»
«Мой», написала я.
«Жду звонка тогда».
Я убрала телефон. Допила кофе. Вымыла кружку. Встала у окна. На карнизе снова был голубь. Или другой. Они все были похожи.
Виктор Семенович пришел в полдень. Высокий, немного сутулый, с большим чемоданчиком инструментов.
— Здравствуйте, Ирина Николаевна. Показывайте, что за замок.
Я показала.
— Хороший выбрали, — одобрил он, покрутив в руках. — Немецкий. Ну, не совсем немецкий, но хороший. Полчасика, и готово.
Я отошла на кухню, пока он работал. Слышала, как он возится с дверью. Снимает старый замок. Примеряет новый. Негромко говорит сам себе что-то, это у него была привычка.
Я заварила чай и думала о том, что сейчас происходит. Что я меняю замок в квартире, которая не принадлежит мне. Что у меня будет три новых ключа. И не будет ни одного лишнего, который я должна кому-то отдать.
— Готово, — крикнул Виктор Семенович из прихожей.
Я вышла.
— Вот, три ключа. — Он протянул мне связку. — Попробуйте.
Я вставила ключ. Повернула. Замок открылся мягко, без усилий.
— Хорошо работает, — сказала я.
— Качество, — согласился он. — Со временем разработается, будет еще легче. Старый вам нужен?
— Нет.
— Ну и ладно. — Он убрал в чемоданчик.
Я заплатила ему, поблагодарила. Он ушел. Я закрыла новую дверь. Постояла в прихожей.
Потом позвонила Тамаре.
— Я поменяла замок, — сказала я.
Тамара помолчала.
— Он знает? — спросила она.
— Нет.
— Когда вернется?
— К вечеру.
— Ира. Ты понимаешь, что это… это уже другой разговор. Это уже не про ключи.
— Понимаю.
— Ты точно хочешь этого?
— Я хочу, чтобы в мой дом не заходили без моего ведома.
— Это его дом.
— Я знаю. Поэтому и думаю о следующем шаге.
Тамара снова помолчала.
— Ты уже думаешь о следующем шаге, — повторила она медленно.
— Да.
— О разводе.
— Да.
Она выдохнула.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда тебе нужен юрист. Я дам контакт. Запиши.
Я записала.
— Тамар. — Я помолчала. — Мне не страшно. Это странно, да? Должно быть страшно, а мне не страшно.
— Это не странно. Это значит, что ты давно внутри уже всё решила. Просто не давала себе признать.
Может быть. Я не знала. Я стояла в прихожей своего, чужого, нашего, его дома, держала в руке три новых ключа и смотрела на дверь с новым замком.
Геннадий вернулся около шести. Слышно было, как он поднимается по лестнице, как достает ключи, как вставляет в замочную скважину.
Пауза.
Еще раз.
Еще.
Потом звонок в дверь.
Я подошла к двери, но не открыла сразу. Постояла секунду.
— Ира, — сказал он за дверью. — Замок не открывается.
— Я знаю, — сказала я. — Я поменяла.
Тишина.
— Что? — голос у него стал другим.
— Я поменяла замок, Геннадий.
— Ира. Открой дверь.
Я открыла. Он стоял на пороге, еще с рыболовным ящиком, с рюкзаком. Смотрел на меня.
— Ты поменяла замок.
— Да.
— В моей квартире.
— Да.
— Почему?
Я отступила в сторону, пропуская его. Он вошел. Поставил ящик у стены. Снял куртку. Все это делал медленно, как человек, который думает о чем-то другом.
— Ира.
— Я слушаю.
— Объясни мне, что происходит.
Я прошла на кухню. Он пошел следом.
— Я поменяла замок, — сказала я. — Потому что у меня больше не будет ситуации, когда кто-то приходит в мой дом без моего разрешения.
— Это мой дом.
— Ты это сказал вчера. Я помню.
— Ира! — В голосе появилось что-то, чего я давно не слышала. Растерянность, что ли. — Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Ты поменяла замок в моей квартире. Это… это же… Я мог бы говорить о праве собственности!
— Можешь говорить.
— Ключи от маминых ключей теперь не подходят.
— Да.
— Ира, — сказал он. — Ты не думала, что я могу быть против?
— Думала.
— И?
— И поменяла.
Он сел. Первый раз за весь разговор сел. Как будто ноги отказали.
— Ты… ты серьезно это все.
— Серьезно.
— Ты хочешь развода.
Это снова не был вопрос. Это было что-то другое. Может, он наконец понял, что произошло. Может, что-то внутри него щелкнуло.
— Да, — сказала я.
— Из-за ключей.
— Не из-за ключей. Из-за семи лет разговоров, в которых ты каждый раз выбирал маму. Из-за того, что ты мне говорил: принять это. Из-за того, что ты мне сказал: может, стоит подумать, правильно ли ты здесь. Я подумала. Оказалось, что ты прав. Не совсем в том смысле, в котором имел в виду. Но прав.
Он смотрел на меня. Долго.
— Ты не шутишь.
— Нет.
— Ира. Подожди. Давай поговорим нормально. Давай…
— Геннадий. Мы разговаривали семь лет. Я устала разговаривать.
— Но так же нельзя. Просто взять и…
— Я не просто взяла. Я долго шла к этому. Ты просто не видел, потому что не хотел видеть.
Он потер лицо ладонями. Встал. Прошелся по кухне. Остановился.
— Что теперь?
— Теперь нам нужно поговорить с юристом. О том, как все это оформить. Квартира твоя, я это знаю, я не претендую. Вещи свои я заберу. Мне нужно время, чтобы найти жилье.
— Ты уже думала об этом.
— Да.
— Давно.
— Наверное.
Он снова сел. Смотрел в стол.
— Мам… — начал он. Потом остановился. Не договорил.
— Позвони ей, — сказала я. — Расскажи. Это твое право.
Я вышла из кухни. В комнате было тихо, и темнело уже, и фонарь за окном начинал светиться в сгущающихся сумерках. Я взяла книгу и положила ее в сумку. Потом достала с полки еще несколько вещей, небольших. Не торопилась. Делала все медленно и аккуратно.
Через стену слышался его голос, тихий. Говорил с матерью. Я не вслушивалась.
За окном октябрь двигался к ночи, и город жил своей жизнью, равнодушной к тому, что происходило в этой квартире на четвертом этаже. Машины проезжали. Чей-то ребенок кричал во дворе, весело и пронзительно. Где-то хлопнула дверь.
Я держала в руках три новых ключа.
Один из них был мой. Только мой. Первый раз за семь лет по-настоящему только мой.
Телефон завибрировал. Тамара написала: «Как ты?»
Я подумала. Потом написала: «Тихо».
Она прислала в ответ: «Это хорошо. Тишина это начало».
Может быть. Я убрала телефон. Завтра будет много дел. Позвонить юристу. Начать смотреть варианты аренды. Понять, что и как. Впереди стояло много вещей, сложных и бумажных, и длинных, и утомительных, и я знала об этом.
Но сейчас было тихо.
В прихожей лежали три ключа на маленькой полочке. Рядом с ними лежал его ключ, тот, что не подошел к новому замку.
Гена вышел из комнаты. Остановился в дверях.
— Ира, — сказал он. — Ты правда уверена?
Я посмотрела на него. На его усталое круглое лицо, на сутулые плечи, на руки, которые он держал в карманах брюк. Я знала этого человека семь лет. Я знала, как он держит ложку. Я знала его привычки и его страхи и его любовь к матери, которая была настоящей и большой, и именно поэтому не оставляла места ни для чего другого.
— Да, — сказала я. — Уверена.
Он кивнул. Медленно. Как человек, который принимает что-то, не соглашаясь с этим.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно.
И это слово повисло в прихожей, между нами, рядом с новым замком и тремя ключами и пальто на крючке, и я не знала, что оно означает. Принятие. Или просто усталость. Или что-то третье, для чего у меня пока не было слова.
Я взяла сумку.
— Я переночую у Тамары.
— Хорошо.
Я открыла дверь. Новый замок щелкнул легко, без усилий. Хорошее качество, как сказал Виктор Семенович.
— Ира, — сказал он у меня за спиной.
Я обернулась.
— Ты позвонишь?
Я посмотрела на него. Долго.
— Да, — сказала я. — Позвоню.
И пошла вниз по лестнице.
