– Ты куда мясо дела?
– Какое мясо? Не было никакого мяса.
– Виктор, я вчера купила кило говядины. Положила в холодильник. На нижнюю полку.
– Нина, ты что–то путаешь. Я утром заглядывал, там только колбаса была и сыр.
Она стояла у открытого холодильника и смотрела на пустую тарелку. Та самая, с синими цветочками по краям, на которой вчера лежал кусок мяса, завернутый в целлофан. Нина помнила точно: купила в магазине после работы, еще думала, что дорого, но надо мужу сварить бульон. У него спина болит от сидения за рулем, врач говорил, что нужно питательно кормить.
– Может, ты его уже приготовила? – спросил Виктор из комнаты. Он сидел в кресле перед телевизором, смотрел вечерние новости.
– Нет, не приготовила. Я собиралась сегодня.
– Ну значит, не покупала. Забыла или переложила куда–то.
Нина закрыла холодильник. Села на табурет возле кухонного стола. Руки сами собой потянулись к фартуку, стала комкать его край. Нет, она точно купила. Помнит, как продавщица взвешивала, как заворачивала в бумагу сначала, потом в пакет. Помнит, как несла домой, как пакет оттягивал руку.
– Может, я правда что–то путаю, – сказала она тихо, больше себе.
Виктор вышел на кухню, обнял её за плечи.
– Ты устала просто. На работе небось опять эти отчеты. Не переживай, я куплю завтра мясо сам.
– Хорошо.
Она прижалась к нему, вдохнула запах его свитера. Пахло троллейбусом, немного бензином и его одеколоном. Родной запах. Тридцать лет вместе, как можно не доверять?
Через неделю пропала банка тушенки. Та, что стояла в шкафчике над мойкой. Нина хранила там запасы: крупы, консервы, сахар. Все по полочкам, все на своих местах. Она точно помнила, что банка была. Даже этикетку рассматривала, проверяла срок годности.
– Вить, ты не брал тушенку из шкафа?
– Нет, а что?
– Пропала банка.
– Нин, ну может, ты сама съела и забыла?
– Я не ем тушенку просто так.
– Ну тогда не знаю. Может, еще когда съели, давно.
Она полезла в шкаф, стала перебирать банки. Рис, гречка, горох. Компот вишневый, килька в томате. Тушенки действительно не было. Но она же видела её! Или нет? Нина попыталась вспомнить точно, когда последний раз открывала этот шкаф. Позавчера? Или неделю назад?
– Может, я и правда что–то путаю, – сказала она вслух.
Виктор обнял её, поцеловал в макушку.
– Не бери в голову. У всех бывает. Это возраст, память уже не та.
Возраст. Сорок семь лет. Неужели уже склероз начинается? Нина работала бухгалтером в ЖЭКе двадцать лет, никогда не путала цифры, документы. А тут мясо, тушенка. Что дальше?
Она стала записывать. Завела тетрадку, обычную школьную в клетку, и начала фиксировать покупки. Пришла из магазина, сразу записала: два батона, молоко, яйца десяток, масло сливочное. Открывала холодильник вечером, проверяла. Все на месте.
Неделю все было спокойно. Нина даже расслабилась, подумала, что действительно просто переволновалась тогда. Работа была нервная: проверка из города приехала, документы требовали, она две ночи не спала, перепроверяла расчеты.
А потом исчез пакет пельменей. Половина килограмма. Нина точно помнила: вчера вечером положила в морозилку, специально засунула поглубже, чтобы не примерзли к стенке. Открыла утром, хотела мужу на обед разогреть, а пакета нет.
– Вить, ты пельмени не ел?
– Какие пельмени?
– Я вчера купила. В морозилку положила.
– Нина, я не трогал.
– Но они же были!
– Может, ты в другой пакет положила? Посмотри везде.
Она перерыла весь холодильник. Вытащила все из морозилки, из холодильной камеры. Пельменей не было. Полезла в тетрадь. Вот запись: пельмени «Сибирские», половина килограмма, купила в универсаме «Продукты» на Советской улице. Вчера. Точно вчера.
– Виктор, я записывала! Вот, смотри!
– Зачем ты записываешь продукты? Ты что, мне не доверяешь?
– Нет, просто… Просто я думала, что память подводит.
– А может, ты и не покупала? Написала по ошибке?
– Нет, я покупала!
Голос у неё сорвался. Виктор посмотрел на неё внимательно, нахмурился.
– Нина, тебе к врачу надо. Это ненормально. То мясо, то тушенка, теперь пельмени. Может, у тебя что–то с головой?
– Со мной все нормально!
– Тогда прекрати. Ты меня пугаешь.
Он ушел в комнату. Нина осталась на кухне. Села на табурет, положила голову на руки. Неужели она правда сходит с ума? Неужели это все выдумки? Но она же помнит, как покупала, как несла, как клала в морозилку.
Или нет?
Прошло еще две недели. Нина перестала записывать покупки. Тетрадь спрятала на дно шкафа, под полотенца. Старалась не думать о пропажах. Может, Виктор прав, может, ей действительно к врачу надо.
Она пришла домой с работы. Повесила пальто в прихожей, переоделась в домашнее платье. Виктор сидел на кухне, пил чай. Лицо у него было какое–то странное, смущенное.
– Нин, садись. Мне надо тебе кое–что сказать.
– Что случилось?
– Садись, пожалуйста.
Она села. Сердце забилось. Господи, только не болезнь. Только не увольнение. У них кредит еще за холодильник не выплачен.
– Нина, помнишь, у тебя продукты пропадали?
– Да.
– Так вот. Это я брал.
– Ты?
– Да. Я тебе соврал. Прости.
Нина смотрела на него, не понимая. Он брал? Зачем? Куда?
– Я не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать. Но теперь вижу, что ты места себе не находишь, думаешь, что с памятью что–то. Нельзя так. Поэтому решил признаться.
– Виктор, куда ты брал продукты?
– В детский дом. На Заречной улице. Помнишь, месяца два назад по телевизору показывали, что им помощь нужна? Я ездил мимо каждый день, зашел, спросил. Говорят, да, нужна. Вот я и стал носить. По чуть–чуть. Чтобы ты не заметила.
– Ты носил наши продукты в детский дом?
– Да. Прости, что не сказал сразу. Думал, ты будешь против. Денег у нас и так немного.
Нина сидела молча. В голове крутились мысли, перемешивались. Он брал продукты. Носил детям. Не говорил ей, чтобы не расстроить. А она думала, что сходит с ума.
– Ты мог бы сказать, – тихо произнесла она.
– Мог. Но я боялся, что ты будешь против. Ты же знаешь, у нас каждый рубль на счету.
– Я бы не была против. Детям помогать, это правильно.
– Правда?
– Правда.
Он обнял её. Нина прижалась к нему, почувствовала, как отпускает напряжение. Значит, она не больная. Значит, память в порядке. Просто муж помогал детям и скрывал это.
– Вить, а почему ты не просто деньги относил? Зачем продукты?
– Да там заведующая сказала, что им продукты нужнее. Они сами закупают, а денег не хватает. Вот я и решил помочь.
– Понятно.
Она погладила его по руке. Какой он хороший. Тридцать лет замужем, а все еще открывает его с новой стороны.
– Знаешь что, – сказала Нина, – давай вместе будем помогать. Я буду покупать чуть больше, а ты будешь носить.
– Правда?
– Конечно. Только давай я буду знать, что и сколько.
– Договорились.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном темнело. Нина смотрела на мужа и думала, как же ей повезло. Не каждый мужик в их возрасте думает о чужих детях.
Она стала покупать больше. Лишний батон хлеба, банку компота, пачку печенья. Не много, но регулярно. Виктор брал пакет и уходил. Возвращался довольный, рассказывал, как дети обрадовались, как заведующая благодарила.
Нина слушала и радовалась. Даже коллегам на работе рассказала. Те удивлялись: надо же, какой муж сознательный.
Прошел месяц. Потом еще один. Все было хорошо. Нина перестала переживать из–за пропаж. Теперь она сама следила, чтобы в доме было достаточно продуктов и для них, и для детского дома.
Но потом начались новые странности.
Она заметила это случайно. Зашла в кладовку на лоджии, хотела достать банку огурцов. И увидела, что мешок картошки почти пустой. А она только неделю назад купила двадцать килограммов. Сама таскала из магазина, руки потом болели.
– Вить, ты много картошки брал для детского дома?
– Немного. Килограмма три, наверное.
– А мешок почти пустой.
– Да ладно, не может быть.
Он вышел на лоджию, посмотрел. Покачал головой.
– Ну да, немного. Я, наверное, больше взял, чем думал. Прости, не уследил.
– Вить, там же килограммов пятнадцать не хватает.
– Не может быть.
– Я сама считала!
– Нина, ну откуда я знаю. Может, ты неправильно посчитала, когда покупала.
Она промолчала. Не хотела опять начинать этот разговор. Но осадок остался.
Через несколько дней она почувствовала запах. Виктор пришел с работы, повесил куртку в прихожей. Нина подошла обнять его, и нос уловил что–то чужое. Духи. Женские. Тяжелые, сладкие. Явно не её.
– Вить, ты чем–то пахнешь.
– Чем?
– Духами какими–то.
– Да ну, ерунда. Наверное, в троллейбусе кто–то надушенный ехал.
– Сильно пахнет.
– Ну бывает. Баба села рядом, вся в духах. Чуть не задохнулся.
Он прошел в ванную, умылся. Нина стояла в коридоре и смотрела на его куртку. Подошла ближе, понюхала. Запах был явный. Не просто след от пассажира. Запах въелся, как будто кто–то долго прижимался к ткани.
Она отошла. Не надо думать глупости. Виктор ездит на работу, народ разный попадается. Мало ли кто чем душится.
Но запах преследовал её. Когда она гладила его рубашки, стирала вещи, всюду чудился этот сладкий, приторный аромат. Нина не пользовалась духами почти никогда. Только одеколон «Ландыш» по праздникам. А это было что–то другое.
Однажды утром, собирая куртку Виктора в стирку, она нашла волос. Длинный, светлый, почти белый. Он лежал на плече куртки, приклеился к ткани.
Нина встала как вкопанная. У неё короткая стрижка. Она уже лет десять не отращивала волосы, некогда, да и возраст не тот. Красилась в каштановый, ровный, темный цвет.
Этот волос был чужой.
Она взяла его двумя пальцами, поднесла к свету. Длинный, сантиметров тридцать. Светлый, с желтоватым оттенком. Крашеный, точно крашеный.
– Вить, – позвала она.
– Что? – откликнулся он из комнаты.
– Иди сюда.
Он вышел, посмотрел на неё вопросительно.
– Смотри, что я нашла на твоей куртке.
Она протянула ему волос. Виктор взглянул, пожал плечами.
– Ну и что?
– Это не мой волос.
– Ну да, не твой. Наверное, в троллейбусе прилип.
– Виктор, он же длинный! И светлый!
– Ну бывает. Народ ездит разный. Может, какая баба стряхнула, а он на меня упал.
– Но он на плече! Как будто кто–то головой прислонялся!
– Нина, ты чего? Опять начинаешь?
В его голосе прозвучало раздражение. Нина замолчала. Он прав, наверное. Просто случайность.
Но сомнения не проходили. Они копились, нарастали, как снежный ком. Запах духов. Волос. Пропажа картошки. Все это крутилось в голове.
Она стала замечать, что Виктор стал другим. Нервным. Раньше он приходил с работы, ужинал, смотрел телевизор. Спокойный, размеренный. А теперь вскакивал, когда звонил телефон. Прятал экран, отходил в коридор разговаривать.
– С кем это ты? – спросила Нина однажды.
– С работы звонят. По поводу смены.
– А почему в коридор ушел?
– Да телевизор громко, не слышно.
Она кивнула. Но телевизор был выключен.
Нина стала следить. Не специально, просто внимание само цеплялось за мелочи. Виктор стал дольше задерживаться после работы. Раньше приходил в семь, теперь в восемь, иногда в девять. Говорил, что подработка появилась, дополнительные рейсы.
Она позвонила в троллейбусное депо. Попросила соединить с диспетчером. Спросила, есть ли у Виктора дополнительные смены.
– Нет, – ответила диспетчер. – У него обычный график, без изменений.
Нина положила трубку. Руки дрожали.
Значит, врет.
Она не стала устраивать сцену. Решила подождать. Может, у него правда какие–то дела. Может, он помогает кому–то еще, как детскому дому, и просто не хочет говорить.
Но сердце сжималось от тревоги.
Вечером Виктор пришел поздно. Без пакета. Обычно он брал продукты для детского дома по четвергам. Сегодня четверг, но пакета не было.
– Вить, ты не брал продукты?
– А, забыл. Завтра возьму.
– Хорошо.
Она накрыла на стол. Борщ, хлеб, сметана. Виктор ел молча, не поднимая глаз. Нина смотрела на него и пыталась понять: что не так? Что изменилось?
– Как работа? – спросила она.
– Нормально.
– Устал?
– Да, устал.
– Может, в выходные куда–нибудь съездим? Давно никуда не выбирались.
– Посмотрим.
Раньше он радовался таким предложениям. Любил съездить на дачу к друзьям, в парк прогуляться. А сейчас даже не поднял головы.
Ночью Нина не спала. Лежала и смотрела в потолок. Виктор спал рядом, дышал ровно. Она повернулась к нему, посмотрела на его лицо в полутьме. Родное, знакомое. Седые виски, морщины у глаз. Её муж. Тридцать лет вместе.
Неужели он может врать?
Утром она приняла решение. Надо узнать правду. Пусть даже страшную.
Она взяла отгул на работе. Сказала, что к врачу надо. В четверг вечером, когда Виктор собирался уходить, она ждала.
– Я пошел, – сказал он, надевая куртку.
– Куда?
– Ну как куда, в детский дом. Продукты несу.
– А, точно. Я забыла.
Он взял пакет, который она приготовила с утра. Хлеб, масло, банка тушенки, пачка печенья. Вышел.
Нина быстро оделась. Накинула темное пальто, повязала платок. Вышла следом.
На улице было темно. Февраль, вечер, фонари светили тускло. Виктор шел впереди, метров на пятьдесят. Нина держалась сзади, старалась не шуметь.
Он дошел до остановки, сел в троллейбус. Нина успела запрыгнуть в заднюю дверь. Встала так, чтобы он не видел. Спряталась за полной женщиной с сумками.
Виктор проехал три остановки. Вышел. Нина вышла следом.
Он свернул с главной улицы в переулок. Нина знала этот район. Здесь старые хрущевки стояли, пятиэтажки облезлые. Детского дома тут не было. Детский дом был на Заречной, в другом конце города. Нина специально узнавала адрес, когда Виктор признался, что носит туда продукты.
Сердце билось так сильно, что, казалось, его слышно.
Виктор дошел до одной из хрущевок. Зашел в подъезд. Нина подождала, потом заглянула в дверь. Он поднимался по лестнице. Она пошла следом.
Он остановился на первом этаже. Постучал в дверь квартиры справа. Нина прижалась к стене, чтобы он не видел.
Дверь открылась. Голос женский, молодой:
– Проходи.
Виктор вошел. Дверь закрылась.
Нина стояла на лестнице. В квартире окно выходило во двор. Она спустилась, вышла на улицу, обошла дом. Встала под окном.
Свет горел. Шторы не задернуты. Нина видела комнату. Диван, стол, телевизор. Виктор стоял посреди комнаты, держал пакет. Рядом с ним женщина. Молодая, лет тридцати. Светлые волосы до плеч, крашеные, желтоватые. Тонкая, в домашнем халате.
Виктор отдал ей пакет. Она заглянула внутрь, улыбнулась. Потом обняла его за шею. Он обнял её за талию.
Они поцеловались.
Нина стояла под окном и смотрела. Смотрела, как её муж целует чужую женщину. Смотрела, как он гладит её по спине. Смотрела, как они отходят от окна, садятся на диван.
Потом развернулась и пошла домой.
Шла пешком. Не помнила дороги. Ноги сами несли. В голове пусто. Ничего не было. Ни мыслей, ни чувств. Просто пустота.
Дома разделась. Прошла на кухню. Села на табурет. Смотрела на стену. На обои в мелкий цветочек. Их клеили десять лет назад. Виктор клеил. Она подавала ему полотна, намазанные клеем.
Время шло. Она сидела. Не включала свет. Темнота наступила полная, только из окна падал свет фонаря.
Дверь щелкнула. Виктор вошел. Прошел в прихожую, повесил куртку. Зашел на кухню.
– Ты чего в темноте сидишь? – спросил он, включая свет.
Нина подняла голову. Посмотрела на него.
– Где ты был?
Он замер.
– Как где? В детском доме.
– Не ври.
– Нина, я…
– Я видела.
Он побледнел. Опустился на стул напротив.
– Что ты видела?
– Все. Как ты зашел в подъезд на Строительной улице. Как ты вошел в квартиру на первом этаже. Как ты целовал эту женщину.
Он молчал. Смотрел в пол.
– Сколько? – спросила Нина.
– Что сколько?
– Сколько времени это длится?
– Полтора года.
Полтора года. Она повторила про себя. Полтора года он ходил к другой. Носил ей продукты из их дома. Врал про детский дом.
– Кто она?
– Просто знакомая.
– Виктор, кто она?
– Её зовут Светлана. Она… она одна живет. Денег у неё мало. Я помогаю.
– Помогаешь.
– Да.
– А почему нашими продуктами?
– Потому что денег у меня тоже нет лишних.
Нина засмеялась. Странный смех, хриплый.
– Ты кормил любовницу нашей едой. Той едой, которую я покупала. На свои деньги, которые я зарабатывала.
– Нина, я не хотел…
– Что ты не хотел? Врать? Изменять?
– Я не хотел тебя обижать.
– Но обидел.
– Да.
Они сидели молча. Нина смотрела на него. Виктор сидел ссутулившись, руки на коленях. Старый. Усталый. Виноватый.
– Ты её любишь? – спросила Нина.
– Нет.
– Тогда зачем?
– Не знаю. Просто так вышло.
Просто так вышло. Полтора года просто так. Полтора года лжи, обмана, украденных продуктов.
– Детского дома не было, – сказала Нина. – Никогда не было.
– Нет.
– Ты все время носил ей. Мясо, тушенку, картошку.
– Да.
– А я думала, что схожу с ума. Думала, что память теряю. Ты заставил меня в это поверить.
– Прости.
Она встала. Прошла к окну. Посмотрела во двор. Там стояли машины, голые деревья чернели на фоне снега. Обычный двор, в котором она прожила двадцать лет.
– Уходи, – сказала она тихо.
– Что?
– Уходи. Собирай вещи и уходи.
– Нина, давай поговорим…
– Не о чем говорить. Уходи.
– Нин, пожалуйста…
– Виктор, я сказала. Уходи.
Он встал. Постоял. Потом медленно пошел в комнату. Нина слышала, как он открывает шкаф, достает сумку. Слышала шуршание вещей, скрип половиц.
Через час он вышел. Сумка в руке, куртка на плечах.
– Я позвоню, – сказал он.
– Не надо.
– Нина…
– Иди.
Он ушел. Дверь закрылась. Тишина.
Нина стояла посреди кухни. Смотрела на стол, на табурет, на холодильник. Все такое знакомое, родное. Тридцать лет они здесь жили. Ели, пили чай, спорили, мирились. Тридцать лет.
А теперь пусто.
Она села на табурет. Положила руки на стол. Посмотрела на свои ладони. Старые руки, в морщинах, в венах. Работящие руки. Эти руки готовили ему еду, стирали его вещи, гладили его рубашки. Эти руки покупали продукты, которые он носил другой.
Нина сидела и думала. О том, как они познакомились. Ей было семнадцать, ему двадцать два. Он работал водителем автобуса, она училась в техникуме. Встретились на остановке. Он подошел, заговорил. Красивый такой был, статный.
Поженились через год. Снимали комнату у чужих людей. Потом получили эту квартиру. Радовались, обнимались на пороге. Своя квартира, свой угол.
Детей не было. Нина не могла. Врачи сказали, что проблема в ней. Виктор не упрекал. Говорил, что и так хорошо, что вдвоем проще.
Они жили. Работали, копили, ездили на юг раз в три года. Смотрели телевизор по вечерам. Ходили в гости к друзьям. Обычная жизнь. Не богатая, не бедная. Средняя.
И вот это. Полтора года обмана. Полтора года, когда она верила, что он помогает детям. Гордилась им. Рассказывала коллегам, как у неё муж хороший, сознательный.
А он кормил любовницу.
Нина встала. Прошла в комнату. Открыла шкаф. Его вещи ушли, но запах остался. Тот самый одеколон, которым он пользовался тридцать лет. И чужие духи, сладкие, приторные.
Она закрыла шкаф. Легла на кровать. Посмотрела в потолок. Трещина там шла от угла к люстре. Они собирались делать ремонт, но все откладывали. Денег не хватало.
Теперь не надо. Она одна. Одна в этой квартире, в этой кровати, в этой жизни.
Нина закрыла глаза. Слезы не шли. Внутри была пустота. Холодная, тяжелая. Как будто выгребли все, что было, и оставили только стены.
Утром она встала. Умылась, оделась, пошла на работу. Коллеги спрашивали, что случилось, лицо бледное. Нина отвечала, что голова болит.
Работала как обычно. Цифры, документы, отчеты. Все точно, все правильно. Бухгалтер она хороший, никогда не ошибалась.
Вечером пришла домой. Квартира встретила тишиной. Нина разделась, прошла на кухню. Открыла холодильник. Полный. Продукты, которые она купила впрок. Для него. Для детского дома. Для никого.
Она закрыла холодильник. Села на табурет. Посмотрела на телефон. Виктор не звонил.
Не звонил и на следующий день. И через неделю. Нина ходила на работу, возвращалась домой. Готовила себе, ела одна. Телевизор не включала. Сидела в тишине.
Коллега на работе, Галина Петровна, спросила однажды:
– Нина, что с тобой? Ты какая–то не такая.
– Все нормально.
– Да нет, вижу, что не нормально. Муж твой как?
– Ушел.
– Как ушел?
– Так. К другой ушел.
Галина Петровна ахнула.
– Господи, Нина. А ты что?
– Ничего. Живу.
– Одна?
– Одна.
– Так нельзя. Надо же с кем–то поговорить, душу отвести.
– Не хочу.
Галина замолчала. Потом сказала:
– Ну ты хоть держись. Не падай духом.
– Держусь.
Нина держалась. Ходила на работу, покупала продукты, готовила. Но еда казалась безвкусной. Все казалось безвкусным.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. Нина открыла. На пороге стоял Виктор. Осунувшийся, помятый.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
– Можно войти?
– Зачем?
– Поговорить надо.
Нина пропустила его. Он прошел на кухню, сел на табурет. Она осталась стоять у двери.
– Я хотел сказать… Прости меня.
– Хорошо.
– Нина, я серьезно. Я виноват. Я все понимаю.
– И что?
– Я хочу вернуться.
– Нет.
– Нина, пожалуйста. Я порвал с ней. Совсем. Больше не встречаюсь.
– Мне все равно.
– Как все равно? Нин, мы же тридцать лет вместе!
– Были вместе.
Виктор опустил голову.
– Я знаю, что поступил плохо. Знаю, что обидел тебя. Но прости, пожалуйста. Давай начнем сначала.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я тебе не верю.
Он поднял глаза.
– Нина, я больше не буду. Клянусь.
– Ты и раньше клялся. Когда женились, клялся. Верность, любовь. Помнишь?
– Помню.
– И что? Полтора года ты врал мне. Заставлял думать, что я больная, что память теряю. Кормил другую моими продуктами. И теперь хочешь, чтобы я поверила?
– Нина…
– Нет.
Он встал. Постоял молча.
– Значит, все?
– Да.
– И ты не простишь?
– Нет.
Виктор кивнул. Пошел к двери. Обернулся на пороге.
– Если что, я всегда рядом. Если надумаешь, позвони.
– Не надумаю.
Он ушел. Нина закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла так. Потом пошла на кухню.
Села на табурет. Тот самый, на котором он сидел только что. Посмотрела на стол. Вспомнила, как они сидели здесь, когда он признался про детский дом. Как она обрадовалась, гордилась им.
Какая же она была глупая.
Нина встала. Прошла в комнату. Открыла шкаф. Его вещи лежали внизу, те, что он не забрал. Старый свитер, запасные брюки. Она взяла свитер, поднесла к лицу. Понюхала.
Пахло им. Родным, знакомым. Пахло троллейбусом, одеколоном, домом.
Она положила свитер обратно. Закрыла шкаф.
Дни шли. Нина жила одна. Привыкала к тишине, к пустой квартире, к холодной постели. Иногда ей казалось, что она слышит его шаги в коридоре. Оборачивалась, а там никого.
Галина Петровна на работе спрашивала:
– Ну как ты, Нина?
– Нормально.
– А Виктор?
– Не знаю. Не общаемся.
– Совсем?
– Совсем.
– Может, зря? Тридцать лет же вместе.
– И что? Тридцать лет он был мужем. А теперь нет.
– Ну все мужики грешат. Такая у них природа.
– Может быть. Но мне это не нужно.
Галина вздохнула.
– Ну как знаешь.
Нина знала. Она не хотела прощать. Не хотела возвращаться к человеку, который заставил её думать, что она сходит с ума. Который полтора года врал, смотрел в глаза и врал.
Она не могла.
Прошло три месяца. Нина подала на развод. Виктор не возражал. Квартиру оставили ей, он снимал угол где–то на окраине.
В суде они встретились. Сели на разные скамейки. Нина смотрела прямо перед собой. Виктор иногда бросал на неё взгляды.
Судья спросила:
– Вы уверены, что хотите развестись? Может, помиритесь?
– Нет, – сказала Нина.
– А вы? – судья посмотрела на Виктора.
– Я бы хотел помириться. Но жена не хочет.
– Понятно.
Развод оформили быстро. Никакого имущества делить не надо было, детей нет. Просто печать в паспорт.
Нина вышла из суда. Виктор догнал её на улице.
– Нина, подожди.
– Что?
– Я хотел сказать… Если тебе что–то понадобится, звони. Я помогу.
– Спасибо, не надо.
– Нина, ну пожалуйста. Мы же не чужие.
– Мы теперь чужие.
Она пошла прочь. Он стоял и смотрел ей вслед.
Нина села в троллейбус. Доехала до дома. Поднялась на пятый этаж. Открыла дверь. Вошла.
Квартира встретила тишиной. Пустая, холодная. Нина разделась, прошла на кухню. Поставила чайник. Села на табурет.
Посмотрела на стол, на стулья, на холодильник. Все такое знакомое. И такое чужое теперь.
Она вспомнила, как мечтала об этой квартире. Как радовалась, когда получили ключи. Как клеили обои, как выбирали мебель. Как жили здесь тридцать лет.
А теперь пусто.
Чайник закипел. Нина заварила чай. Села, стала пить. Горячий, крепкий.
За окном темнело. Фонари зажигались один за другим. Люди шли домой с работы. Чья–то жизнь продолжалась. А её остановилась.
Нина допила чай. Помыла кружку. Вытерла руки. Прошла в комнату. Легла на кровать.
Смотрела в потолок. На трещину от угла к люстре. Та самая трещина, которую они собирались замазать.
Не замазали.
Нина закрыла глаза. В голове крутились мысли. О нем, о ней, о той женщине. О продуктах, которые он носил. О лжи, которой он кормил её полтора года.
О том, как она верила.
И вот итог. Пустая квартира. Холодная постель. Тишина.
Нина лежала и думала: что дальше? Работа, дом, работа. Одна. Навсегда одна.
Это и есть её жизнь теперь.
Она открыла глаза. Посмотрела в окно. Там светились окна соседних домов. В каждом жили люди. Семьи, пары, одинокие. У каждого своя история.
У неё теперь тоже своя. История о том, как муж тридцать лет был рядом, а потом оказался чужим.
Нина встала. Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.
Город жил своей жизнью. Машины ехали, люди ходили. Мир не остановился.
Только её мир сузился. До размеров этой квартиры. Этой пустой, тихой квартиры.
Нина стояла у окна и понимала: вот оно, её будущее. Вот эти стены, эта тишина, эта пустота.
И ничего уже не вернуть.
