— Вы знаете, Ирина Михайловна, я тут подумала, — девушка оторвалась от планшета и посмотрела на нее с какой-то странной улыбкой, — может, стоит всю эту стену сделать в светлых тонах? Молочный, например. Или слоновая кость. Дмитрий Петрович говорил, что вы любите классику, но иногда хочется чего-то свежего, правда?
Ира застыла с чашкой в руках. Кофе уже остыл, но она все равно держала ее, будто это была последняя вещь, за которую можно было ухватиться в этой беседе. Девушка сидела напротив, в кресле, которое Ира купила пять лет назад в антикварной лавке на Арбате. Тогда Дима посмеялся: «Зачем тебе это старье?» А она ответила: «Это не старье, это история». И вот теперь эта Анна, или как ее там, дизайнер из «Атейлер Нова», сидит в этом кресле и говорит о том, как надо переделать ее дом. Их дом. Двадцать лет она его обустраивала, каждый угол, каждую мелочь.
— Дмитрий Петрович? — переспросила Ира, и голос прозвучал глуше, чем она ожидала. — Вы с ним обсуждали?
— Ну да, конечно, — Анна кивнула, как будто это самое естественное дело на свете. — Мы с ним уже месяца два работаем над концепцией. Он хотел вас удивить, но я думаю, что лучше все-таки согласовывать с хозяйкой. Хотя, честно говоря, он говорил, что вы вообще редко сюда приезжаете теперь, правда?
Сердце упало. Вот так, резко, как будто кто-то дернул за веревку внутри. Ира поставила чашку на стол, потому что руки вдруг стали ватными. Редко приезжает? Она жила здесь. Постоянно. Каждый день. Уезжала только в город, к младшему, Мише, помогать с внуками. Но это было раз в неделю, максимум два. А Дима действительно последние месяцы все чаще оставался в городской квартире, ссылаясь на работу, на пробки, на усталость.
— Я живу здесь, — сказала Ира, и слова прозвучали почти жестко. — Всегда живу здесь.
Анна моргнула, и что-то в ее лице изменилось. Улыбка стала чуть острее, что ли. Она наклонилась вперед, положила планшет на колени и посмотрела Ирине прямо в глаза.
— Ирина Михайловна, — сказала она мягко, почти сочувственно, — а вы точно не в курсе?
— В курсе чего?
— Ну… — Анна помолчала, и в этой паузе Ире показалось, что воздух в комнате сгустился, стал тяжелым и липким. — Дима не говорил? Мы думали, что вы уже все обсудили. Я не декоратор, вообще-то. То есть, я дизайнер, да, но я пришла не совсем по работе.
Ира смотрела на нее и не понимала. Не хотела понимать. В голове проносились обрывки мыслей, бессвязные, панические. Что она имеет в виду? Почему она так смотрит? И почему Ира вдруг ощутила, что сейчас произойдет что-то страшное, непоправимое?
— Я с Димой, — сказала Анна просто, почти буднично. — Уже год. И он собирался… ну, вам сказать. Мы планировали вместе жить здесь. Он говорил, что вы, в общем, уже обо всем договорились. Что вы съедете в городскую квартиру, а дом останется ему. Нам.
Все внутри оборвалось. Ира сидела и смотрела на эту девушку, на ее аккуратный маникюр, на дорогую блузку, на уверенное лицо, и не могла вымолвить ни слова. Где-то внутри поднималась волна, огромная, ледяная, но она пока не накрыла, она просто стояла на горизонте, готовая обрушиться.
— Вы… что? — только и смогла выдавить Ира.
Анна вздохнула, и в этом вздохе была почти жалость.
— Я думала, он уже все вам объяснил. Извините, я правда не хотела так. Просто он говорил, что вы взрослые люди, что все цивилизованно. Я не хотела…
Ира встала. Резко, так, что чашка на столе звякнула. Девушка замолчала и тоже поднялась, взяла сумку.
— Наверное, мне лучше уйти, — сказала она тихо. — Поговорите с Димой. Он все объяснит.
Она прошла к двери, обулась, и уже на пороге обернулась:
— Ирина Михайловна, мне правда жаль. Но иногда так бывает. Люди меняются.
Дверь закрылась. Тихо, аккуратно. И Ира осталась одна в своем доме, который вдруг перестал быть домом.
Она стояла посреди гостиной и не могла пошевелиться. Просто стояла и смотрела на стену, на ту самую, которую Анна хотела перекрасить в молочный цвет. Эта стена была персиковой. Ира сама выбирала оттенок, семь лет назад, когда они делали ремонт. Дима тогда сказал: «Делай как хочешь, ты же у нас хозяйка». И она делала. Все. Каждую деталь. Обои в спальне, плитку в прихожей, занавески на кухне. Она сажала яблони весной, когда Миша был еще совсем маленьким и бегал по участку с лопаткой. Она выбирала мебель, ездила по магазинам, сравнивала цены, торговалась. Этот дом был ее жизнью. Ее миром.
И вот теперь какая-то девчонка, которой тридцать от силы, сидит в ее кресле и говорит, что будет здесь жить. С ее мужем.
Ира достала телефон. Руки дрожали так, что она едва смогла разблокировать экран. Набрала номер Димы. Гудки. Один, второй, третий. Сбросил. Она набрала снова. Снова сбросил. Тогда написала: «Дима, приезжай. Немедленно».
Ответа не было.
Ира опустилась на диван и закрыла лицо руками. В голове был хаос. Обрывки фраз, которые говорила Анна. «Уже год». «Мы планировали». «Он говорил, что вы договорились». Как это — договорились? Она ни о чем не договаривалась. Она вообще ничего не знала. Как можно было не знать целый год? Как она не заметила?
А потом, как удар, вспомнилось. Дима последние месяцы действительно был странным. Отстраненным. Он все реже приезжал в Сосновый Бор, все чаще оставался в городской квартире. Говорил, что устает, что дорога выматывает, что у него важный проект. Она верила. Она всегда верила. Тридцать шесть лет в браке, четверо сыновей, общий дом, общая жизнь. Зачем ей было не верить?
Вспомнилось, как месяц назад она хотела поехать с ним в город, и он вдруг резко сказал: «Не надо, Ир, я быстро, по делам». Вспомнилось, как он перестал отвечать на ее сообщения сразу, как раньше. Как стал спать отвернувшись. Как все чаще смотрел в телефон и быстро убирал его, когда она входила в комнату.
Господи, как она могла быть такой слепой?
Телефон завибрировал. Сообщение от Димы: «Сейчас не могу. Вечером поговорим».
Вечером. Он приедет вечером и скажет ей, что уходит. Что у него другая. Что дом, который она строила двадцать лет, теперь не ее. Что жизнь, которую она прожила, больше не имеет значения.
Ира встала и пошла по комнатам. Медленно, будто во сне. Гостиная. Кухня. Спальня. Кабинет Димы, где на стене висели фотографии: их свадьба, рождение Алексея, первого сына, потом Сергея, Андрея, Миши. Все мальчики. Четверо. Она мечтала о дочке, но Дима хотел сыновей, и она рожала, одного за другим, и радовалась, потому что он радовался. Она кормила их, растила, сидела ночами, когда болели, водила в школу, на секции, помогала с уроками. Дима работал. Зарабатывал. Строил карьеру. А она строила семью.
И вот теперь оказалось, что ее семья — это просто иллюзия, которую можно разрушить одной фразой: «Я с Димой. Уже год».
Она вернулась в гостиную и села на диван. Попыталась собраться, подумать. Надо было что-то делать, но что? Позвонить сыновьям? Сказать им, что отец уходит? Что у него любовница? Но что они скажут? Алексей живет в Питере, у него своя семья, двое детей. Сергей в Москве, но вечно на работе, он юрист, у него нет времени даже позвонить матери раз в неделю. Андрей уехал в Екатеринбург два года назад, открыл там свой бизнес. Миша, младший, единственный, кто иногда приезжал, но и у него жена, дети, свои проблемы.
Что она им скажет? «Мальчики, ваш отец меня бросает»? Ей пятьдесят восемь. Она не девочка, которую бросил парень. Она жена, мать, бабушка. У нее за плечами больше половины жизни. И вот теперь ей говорят: все, что ты построила, не твое. Уходи.
Она открыла телефон и начала листать контакты. Остановилась на имени Алексея. Хотела набрать, но не смогла. Что она ему скажет? Как объяснит? Села и начала писать сообщение, но удалила. Потом снова начала. И снова удалила.
В голове крутилась одна мысль: как это могло произойти? Когда? Где она была, когда это началось? Что она делала не так?
Может, она действительно стала скучной? Унылой? Дима всегда любил общение, компании, он был душой любой вечеринки. А она предпочитала тихие вечера дома, книгу, чай. Может, ему стало с ней неинтересно? Может, она слишком погрузилась в быт, в заботы, в детей, и забыла о нем?
Но ведь она все делала для него. Для них. Она готовила, убирала, стирала, гладила. Она следила за домом, за садом, за всем. Она была хорошей женой. Разве нет?
Слезы подступили, но она их сдержала. Не сейчас. Нельзя сейчас.
Вечер наступил как-то незаметно. Ира сидела в темноте, не включая свет, и смотрела в окно. За окном было темно, только фонарь у ворот светил тускло. Она слышала, как подъехала машина. Дверь хлопнула. Шаги по дорожке. Ключ в замке.
Дима вошел. Включил свет в прихожей, разделся, прошел в гостиную. Увидел ее и остановился.
— Ир, — сказал он тихо. — Я думал, ты уже спишь.
Она молчала. Смотрела на него и пыталась найти в этом лице что-то знакомое. Мужа, отца ее детей, человека, с которым она прожила тридцать шесть лет. Но видела чужого. Чужого и усталого.
— Что она тебе сказала? — спросил он, и в голосе не было ни страха, ни вины. Просто усталость.
— Все, — ответила Ира. — Она сказала все.
Дима кивнул, прошел к креслу и сел. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, откинулся на спинку.
— Я собирался тебе сказать, — начал он. — Просто не знал, как. Не хотел делать больно.
— Не хотел делать больно? — голос Иры дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты привел сюда свою любовницу. В наш дом. И она мне сказала, что будет здесь жить. Со всеми подробностями. И ты не хотел делать больно?
Дима вздохнул.
— Я не думал, что она так сделает. Я просил ее подождать. Но она… она импульсивная. Молодая.
Молодая. Это слово резануло. Ира впервые за весь день почувствовала не боль, а гнев. Он поднялся откуда-то из глубины, горячий и едкий.
— Сколько ей? — спросила она жестко.
— Тридцать один.
— Тридцать один, — повторила Ира. — Тебе шестьдесят, Дима. Шестьдесят. У тебя четверо взрослых сыновей. Пятеро внуков. Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?
— Я понимаю, — сказал он спокойно, слишком спокойно. — Я понимаю лучше, чем ты думаешь.
— Что ты понимаешь? — Ира встала, подошла ближе. — Что ты устал от меня? Что я стала старой и неинтересной? Что тебе хочется новых ощущений?
— Ир, не надо так, — Дима поднял руку, как будто хотел ее остановить. — Дело не в этом.
— А в чем? Объясни мне, в чем?
Он помолчал, потом посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то жесткое, холодное.
— В том, что мы давно уже не муж и жена, — сказал он ровно. — Мы просто живем рядом. Ты занята своим, я своим. У нас нет ничего общего, кроме прошлого. И я не хочу так доживать.
— Не хочешь доживать? — Ира почувствовала, как внутри все сжалось. — А как ты хочешь? С девчонкой, которая младше твоего старшего сына?
— Аня не девчонка, — сказал Дима, и в голосе появилась нотка раздражения. — Она взрослая, умная женщина. С ней интересно. Она понимает меня. Она не пилит за каждую мелочь, не ноет, не закатывает сцены.
— Я не ною, — сказала Ира тихо. — Я никогда не ныла.
— Ты ноешь, Ира, — отрезал он. — Ты ноешь постоянно. То дом, то сад, то внуки. То тебе плохо, то устала, то болит что-то. Я прихожу домой, а ты встречаешь меня с этим унылым лицом и душными претензиями. Мне это надоело. Понимаешь? Надоело.
Ира стояла и смотрела на него, и не верила, что это говорит ее муж. Тот самый Дима, который тридцать шесть лет назад стоял перед ней в загсе и клялся любить в горе и в радости. Который держал на руках их новорожденных сыновей и целовал ее в лоб, говоря: «Спасибо, что ты у меня есть». Который обещал, что они будут вместе всегда.
— Унылым лицом? — переспросила она, и голос стал совсем тихим. — Душными претензиями?
— Да, — сказал Дима и встал. — Именно так. Ты превратилась в… в домохозяйку, которой больше ничего не надо, кроме кастрюль и грядок. Ты забыла, что ты женщина. Ты забыла, как улыбаться, как радоваться жизни. Ты просто существуешь, Ира. И тянешь меня за собой в это болото.
— Я рожала твоих детей, — сказала Ира, и слезы наконец-то хлынули. — Я растила их. Я отказалась от работы, от карьеры, от всего, чтобы быть здесь, с ними, с тобой. Я убирала, готовила, стирала. Я строила этот дом. Этот чертов дом, Дима! Я выбирала каждый гвоздь, каждую плитку. Это моя жизнь!
— Твоя жизнь? — он усмехнулся, и это было хуже всего. — Это мой дом, Ира. Я его купил. Я заплатил за него. Я делал ремонт. Ты просто выбирала обои. И теперь этот дом мой. Юридически. Полностью.
Она замерла. Вот оно. Вот то, чего она боялась больше всего.
— Что ты хочешь сказать? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Я хочу сказать, что ты съедешь, — сказал Дима твердо. — В городскую квартиру. Там две комнаты, тебе хватит. А дом останется мне.
— Но… — Ира не могла выговорить ни слова. — Но мы в браке, Дима. Это совместно нажитое имущество.
— Дом оформлен на меня, — сказал он. — Еще до брака я купил участок. И строил его на свои деньги. Юристы уже все проверили. Ты можешь претендовать на компенсацию, но не на дом.
— Юристы? — голос Иры сорвался. — Ты уже к юристам ходил?
— Да, — сказал он просто. — Я хочу развода, Ира. Цивилизованного. Без скандалов. Ты получишь квартиру и деньги. Этого тебе хватит.
— Этого мне хватит, — повторила она, и вдруг засмеялась. Истерически, страшно. — Ты отнимаешь у меня дом, жизнь, семью, и говоришь, что мне хватит квартиры?
— Не драматизируй, — Дима поморщился. — Жизнь не заканчивается. Ты еще молодая, найдешь себе занятие, увлечение какое-нибудь. Живи спокойно.
— Спокойно, — она смотрела на него и не узнавала. — А дети? Ты им сказал?
Дима отвел взгляд.
— Сказал.
— И что они?
— Поняли, — сказал он тихо. — Они взрослые люди, Ира. У них своя жизнь. Они не будут вмешиваться.
Сердце остановилось. Они знали. Ее сыновья знали, что отец уходит, что у него другая, что мать останется одна. И молчали. Никто не позвонил, не приехал, не спросил, как она. Они просто знали и молчали.
— Когда ты им сказал? — спросила Ира, и голос был чужим, механическим.
— Неделю назад. Собрал всех, объяснил ситуацию.
Неделю назад. И никто из них не счел нужным ей позвонить. Предупредить. Поддержать.
— Они предали меня, — сказала Ира тихо. — Мои собственные дети.
— Они не предали, — Дима вздохнул. — Они просто поняли, что это дело между нами. Взрослыми людьми. И не стали в это лезть.
— Не стали в это лезть, — Ира опустилась на диван. — Господи, Дима, как ты можешь так спокойно об этом говорить? Как будто речь о продаже машины, а не о том, что ты разрушаешь семью.
— Семья уже разрушена, Ира, — сказал он жестко. — Давно. Просто ты не хотела этого видеть. Ты жила в своем мирке, со своими грядками и вареньями, и не замечала, что вокруг все давно изменилось.
Он встал, поправил рубашку.
— Я переночую в городе, — сказал он. — А завтра приеду, заберу вещи. Тебе лучше начать собираться. Я дам время, месяц, может, два. Но потом ты должна будешь съехать.
Он пошел к двери. Ира смотрела ему в спину и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Что сейчас он уйдет, и все закончится. Тридцать шесть лет. Четверо сыновей. Двадцать лет в этом доме. Все закончится вот так, одним разговором, где ее назвали унылой, ноющей, скучной.
— Дима, — позвала она, и он обернулся. — Ты хоть когда-нибудь любил меня?
Он помолчал. Посмотрел на нее долгим взглядом, и в этом взгляде не было ничего. Ни жалости, ни вины, ни боли.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Может, и любил. Давно. А может, просто так получилось. Ты была удобной. Хорошей матерью. Хорошей хозяйкой. Но это не любовь, Ира. Это просто… привычка.
Дверь закрылась. Она услышала, как завелась машина, как отъехала. И осталась одна в доме, который больше не был ее домом.
Она сидела в темноте и плакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли сами по себе, и она даже не вытирала их. Просто сидела и плакала, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Может, надежда. Может, вера. Может, просто та Ира, которая верила в семью, в любовь, в то, что если ты отдаешь всю себя, то это имеет смысл.
Оказалось, не имеет.
Она была удобной. Хорошей хозяйкой. Привычкой.
И теперь привычка больше не нужна.
Утром она проснулась на диване. Тело затекло, болела шея. Она встала, пошла умыться, посмотрела на себя в зеркало. Опухшие глаза, бледное лицо, седые волосы у корней. Когда это случилось? Когда она стала такой? Она всегда следила за собой, красилась, ходила в парикмахерскую. Но последние годы как-то забросила. Некогда было. То внуки, то огород, то дом. Всегда было что-то важнее.
А теперь вот стоит перед зеркалом пятидесятивосьмилетняя женщина, которую назвали унылой. И, может, так и есть.
Она спустилась на кухню, поставила чайник. Достала телефон. Три пропущенных от Миши. Она набрала его номер.
— Мам, — голос сына был осторожным. — Ты как?
— Ты знал? — спросила Ира сразу.
Молчание. Потом вздох.
— Да, — сказал Миша тихо. — Папа сказал. Неделю назад.
— И ты молчал.
— Мам, я не знал, что делать, — голос срывался. — Он сказал, что сам тебе скажет. Что это ваше дело. Я не хотел влезать.
— Ты мой сын, Миша, — сказала Ира, и слезы снова подступили. — Мой сын. Как ты мог молчать?
— Прости, мам, — он явно плакал. — Прости. Я думал… я не знаю, что я думал. Может, что вы сами разберетесь. Что это временно. Что папа образумится.
— Он не образумится, — сказала Ира устало. — У него там молодая. Красивая. Ей тридцать один. Он не образумится.
— Мам, приезжай к нам, — сказал Миша. — Поживи с нами. Тебе нельзя сейчас одной.
— Не надо, — Ира покачала головой, хотя он не видел. — Мне надо побыть здесь. Пока могу.
— Мам…
— Все нормально, Миш, — она постаралась сделать голос тверже. — Правда. Я справлюсь.
Она положила трубку и села за стол. Чайник вскипел, но она не стала заваривать чай. Просто сидела и смотрела в окно. На яблони, которые она сажала. На клумбу, которую разбивала каждую весну. На дорожку из камня, который она выбирала в питомнике, торгуясь с продавцом.
Этот дом был ее душой. Каждый его сантиметр. И теперь его отнимали.
Она встала и пошла по комнатам. Медленно, внимательно. Останавливалась у каждой вещи, вспоминала. Вот комод в спальне, который они купили на первую зарплату Димы после повышения. Вот картина в коридоре, которую она нашла на блошином рынке. Вот ваза на полке, подарок от Алексея на юбилей. Каждая вещь была частью истории. Их истории. Которая теперь оказалась ничем.
Телефон снова зазвонил. Сергей.
— Мам, Миша сказал, что вы разговаривали, — голос был деловым, сдержанным. — Слушай, я могу помочь с юристом. Надо проверить, действительно ли дом только на папе оформлен. Может, можно что-то сделать.
— Не надо, Сережа, — сказала Ира тихо.
— Как не надо? Мам, это твой дом.
— Нет, — она покачала головой. — Это его дом. Он так сказал. И, наверное, так и есть. Он покупал, он строил. Я просто… выбирала обои.
— Мам, ну что ты говоришь, — Сергей явно нервничал. — Ты там двадцать лет жила, вкладывалась. Это совместно нажитое имущество.
— Участок он купил до брака, — сказала Ира устало. — Так он сказал. И строил на свои деньги. Так что все законно.
— Тогда надо требовать компенсацию, — не унимался Сергей. — Или алименты. Или…
— Не надо, — повторила Ира тверже. — Я не хочу ничего требовать. Не хочу судов, разборок. Просто хочу, чтобы все это кончилось.
— Но, мам…
— Сережа, пожалуйста. Спасибо, что позвонил. Но я сама разберусь.
Она снова положила трубку. И вдруг поняла, что не хочет говорить ни с кем. Не хочет слышать жалость, советы, попытки помочь. Потому что ничего уже не поможет. Все уже случилось.
Прошла неделя. Дима приезжал дважды, забирал вещи. Они почти не разговаривали. Он складывал костюмы, книги, документы. Выносил коробки в машину. Она стояла в стороне и смотрела. Один раз он спросил: «Ты начала собираться?» Она кивнула, хотя это была неправда. Она ничего не собирала. Просто ходила по дому и пыталась понять, как жить дальше.
Алексей приехал из Питера. Позвонил в дверь, вошел, обнял ее. Молча. Они сидели на кухне, пили чай.
— Мам, я не знал, что так будет, — сказал он. — Я думал, папа просто переживает кризис среднего возраста. Что пройдет.
— Ему шестьдесят, Леш, — сказала Ира. — Это не средний возраст.
— Ну, в общем, да, — Алексей потер лицо руками. — Он говорил, что вы с тобой обо всем договоритесь. Что все будет мирно. Я не думал, что он тебя из дома выгонит.
— Он меня не выгоняет, — сказала Ира машинально. — Он просто… хочет здесь жить. С ней.
— Это одно и то же, мам. Он тебя выгоняет.
Она промолчала. Что тут скажешь.
— Может, тебе к нам, в Питер? — предложил Алексей. — У нас места хватит. Дети будут рады.
— Нет, — Ира покачала головой. — Спасибо, Леш, но нет. Я поеду в городскую квартиру. Там привыкну.
— Ты там сойдешь с ума, мам, — сказал Алексей жестко. — Одна, в двушке, после этого дома.
— Не сойду, — она попыталась улыбнуться. — Я крепче, чем вы думаете.
Алексей уехал вечером. Обнял на прощание, сказал, что позвонит. Она смотрела, как отъезжает его машина, и думала о том, что сыновья выросли и живут своей жизнью. У каждого свой мир. Свои заботы. Она была нужна им, когда они были маленькими. А теперь она просто мать, которой можно позвонить раз в неделю и спросить: «Как дела?»
И дела у нее никакие. Потому что жизнь рушится, а они живут дальше, и это нормально. Так и должно быть. Дети не обязаны спасать родителей. Они имеют право на свою жизнь.
Но почему так больно?
Еще через неделю Дима прислал сообщение: «Мне нужен дом через две недели. Пожалуйста, освободи его к этому времени. Деньги за квартиру я переведу». Она прочитала и почувствовала, как внутри снова что-то оборвалось. Две недели. Ей дали две недели, чтобы собрать жизнь, прожитую здесь двадцать лет.
Она начала упаковывать вещи. Медленно, через силу. Складывала одежду в коробки. Снимала со стен фотографии. Заворачивала в газеты посуду. С каждой вещью всплывали воспоминания. Вот эта чашка, из которой Миша пил молоко, когда был маленьким. Вот эта скатерть, которую они купили на юбилей. Вот эта рамка с фотографией их свадьбы. Она смотрела на себя двадцатидвухлетнюю, в белом платье, счастливую, и не узнавала. Та девушка верила, что любовь навсегда. Что если ты отдаешь себя полностью, то это ценят. Что семья — это крепость.
Оказалось, крепость строилась на песке.
Когда она упаковала половину вещей, поняла, что не может больше. Просто не может. Села на пол среди коробок и заплакала. Навзрыд, как ребенок. Потому что это было несправедливо. Она ничего плохого не делала. Она была хорошей женой, хорошей матерью. Она отдала всю себя. И что получила взамен? «Ты была удобной. Привычкой».
Она плакала долго, пока не кончились слезы. Потом встала, умылась, вернулась к коробкам. Надо было заканчивать. Жалость к себе ничего не изменит.
За день до переезда позвонил Андрей из Екатеринбурга.
— Мам, как ты? — голос был встревоженным.
— Нормально, — соврала Ира. — Собираюсь.
— Я хотел приехать, но не могу сейчас вырваться, — сказал он виноватым тоном. — У нас тут аврал на работе. Но ты держись, ладно? Это все временно. Переживешь и забудешь.
Переживешь и забудешь. Как будто речь о простуде, а не о том, что рушится вся жизнь.
— Ладно, Андрюш, — сказала Ира устало. — Спасибо, что позвонил.
На следующий день приехали грузчики. Дима их прислал. Она стояла в сторонке и смотрела, как выносят коробки, мебель, вещи. Как опустошается дом. Ее дом. Когда вынесли последнюю коробку, она прошлась по комнатам. Пустым, чужим. Эхо от шагов. Голые стены. Ничего не осталось. Ни одного следа того, что здесь когда-то жила семья. Что здесь были счастливы. Или она думала, что были счастливы.
Она вышла на крыльцо, закрыла дверь. Ключ оставила под ковриком, как договаривались. Села в такси и уехала, не оглядываясь.
Городская квартира встретила ее тишиной. Двушка на четвертом этаже, старый дом в спальном районе. Грузчики внесли коробки, расставили мебель. Она дала им на чай, закрыла дверь за ними. И осталась одна.
Села на диван и огляделась. Маленькая гостиная, крошечная кухня, спальня. Все чужое. Не ее. Она попыталась представить, как будет здесь жить, но не смогла. Не видела себя здесь.
Телефон зазвонил. Дима.
— Ты освободила дом? — спросил он деловито.
— Да.
— Ключ оставила?
— Да.
— Хорошо. Спасибо. Деньги переведу завтра.
Пауза.
— Ира, я надеюсь, мы сможем общаться нормально, — сказал он. — Как взрослые люди. У нас дети, внуки. Давай без ненависти, ладно?
Она молчала. Что ему сказать? Что она не ненавидит? Что просто больше ничего не чувствует? Что внутри пустота?
— Ладно, — сказала она наконец.
— Береги себя, — сказал Дима и положил трубку.
Береги себя. Как будто он друг, который позвонил справиться о здоровье. Не бывший муж, с которым прожила тридцать шесть лет.
Она положила телефон и посмотрела в окно. За окном была серая московская весна. Дождь стучал по стеклу. Где-то внизу сигналили машины. Жизнь шла своим чередом.
А у нее больше не было жизни. Было только существование.
Прошел месяц. Она привыкала. Вставала, готовила завтрак, убирала квартиру. Ходила в магазин, в поликлинику. Звонили сыновья, спрашивали, как дела. Она говорила: «Нормально». Они верили или делали вид, что верили.
Миша приезжал пару раз, приводил внуков. Дети бегали по квартире, шумели, смеялись. Она пекла им печенье, как раньше. Они ели и просили добавки. А потом уезжали, и снова наступала тишина.
Однажды вечером, когда дождь особенно сильно барабанил по окнам, она включила компьютер и набрала в поиске: «как пережить развод после пятидесяти». Вышло много статей. Она читала и узнавала себя в каждом слове. Потеря идентичности. Ощущение, что жизнь прожита впустую. Страх перед будущим. Одиночество.
Прочитала и закрыла. Статьи не помогали. Они просто констатировали то, что она и так знала.
Она была одна. Без дома. Без мужа. Без смысла.
И единственное, что ей оставалось, — это научиться с этим жить.
Как-то Сергей позвонил и сказал, что Дима женился на Анне. Тихо, без гостей, просто расписались.
— Мам, ты как? — спросил он осторожно.
— Нормально, — ответила Ира автоматически.
— Правда?
— Правда, Сережа. Я уже привыкла.
И это было правдой. Она действительно привыкла. К боли, к пустоте, к тому, что ее прошлое больше не имеет значения. Что дом, который она строила, теперь чужой. Что мужчина, которому она отдала всю жизнь, теперь с другой. Что дети выросли и живут своими жизнями.
Она привыкла.
Но это не значит, что стало легче.
Как-то вечером, сидя у окна с чашкой чая, она подумала о том, что ей пятьдесят восемь. Это не старость еще. Впереди могут быть годы, десятилетия. Как она проживет их? В этой квартире? Одна? Ожидая редких звонков от сыновей и еще более редких визитов внуков?
А может, стоит что-то изменить? Найти работу? Записаться на курсы? Поехать куда-нибудь? Жить, в конце концов?
Но когда она пыталась представить себя в новой роли — работающей женщиной, студенткой, путешественницей, — ничего не получалось. Она не видела себя там. Она вообще не видела себя. Потому что та Ира, которая была, умерла в тот день, когда Анна сказала: «Я с Димой».
И кто она теперь, она не знала.
Телефон зазвонил. Неизвестный номер.
— Алло?
— Ирина Михайловна? — женский голос, молодой, бодрый. — Это из центра социальной поддержки. Вас записали на курсы компьютерной грамотности для пенсионеров. Подтверждаете участие?
Ира хотела сказать «нет». Хотела положить трубку и вернуться к своему чаю, к своему окну, к своей пустоте.
Но вместо этого услышала собственный голос:
— Да. Подтверждаю.
— Отлично! Занятия начинаются в понедельник, в десять утра. Адрес вам пришлют в СМС. До встречи!
Она положила трубку и посмотрела на телефон. Кто ее записал? Наверное, кто-то из сыновей. Может, Миша. Или Сергей. Неважно.
Важно другое.
Она сказала «да».
И это было что-то. Маленькое, незначительное. Но что-то.
Может, этого пока достаточно.
Дождь за окном стих. Выглянуло солнце, робкое, весеннее. Ира допила чай и встала. Надо было разобрать вещи в шкафу, она все откладывала. Теперь, наверное, пора.
Жизнь продолжалась. Даже если ты не хочешь. Даже если не знаешь, как. Она просто продолжалась.
И надо было продолжать вместе с ней.
Как-то.
Она открыла шкаф и начала перебирать вещи. Нашла старую коробку с фотографиями. Хотела закрыть, но не удержалась, открыла. Свадьба. Рождение Алексея. Первые шаги Сергея. День рождения Андрея. Миша на руках у Димы. Семейные праздники, поездки на море, Новые годы.
Счастливые лица. Улыбки. Объятия.
Было ли это настоящим? Или просто красивой картинкой, за которой скрывалась пустота?
Она не знала. И, наверное, уже никогда не узнает.
Закрыла коробку и убрала на верхнюю полку. Подальше.
Телефон снова завибрировал. СМС от Миши: «Мам, как ты? Может, заедем в воскресенье?»
Она набрала ответ: «Хорошо. Буду ждать».
И это тоже было что-то.
Маленькое.
Но что-то.
Вечером она легла спать рано. Лежала в темноте и слушала звуки города. Машины, сирены, чьи-то голоса во дворе. Все чужое, незнакомое.
Но со временем станет привычным. Как и эта квартира. Как и жизнь без Димы. Как и одиночество.
Все становится привычным. Рано или поздно.
Она закрыла глаза и попыталась заснуть.
А за окном город жил своей жизнью, равнодушный к ее боли, к ее потерям, к ее попыткам найти смысл в том, что осталось.
И где-то в загородном доме, в Сосновом Бору, в ее доме, который больше не был ее, зажигался свет. Дима и Анна возвращались после работы. Быть может, смеялись, обсуждали планы на выходные, готовили ужин на той самой кухне, где Ира провела тысячи часов.
И яблони, которые она сажала, цвели так же, как раньше. Не зная и не заботясь о том, кто теперь живет в доме.
Потому что дом — это просто стены. А жизнь — это то, что ты с ними делаешь.
И если ты отдал всю свою жизнь стенам, которые оказались не твоими, что тогда остается?
Ира не знала ответа.
Но знала, что завтра снова встанет. Снова сварит кофе. Снова будет жить.
Потому что другого выхода нет.
В понедельник она пришла на курсы. Сидела в аудитории среди таких же женщин, как она. Кто-то овдовел, кто-то развелся, кто-то просто одинок. Все с похожими глазами — потерянными, усталыми.
Преподаватель, девушка лет тридцати, рассказывала про электронную почту. Ира слушала и думала о том, что Анне столько же. Тридцать один. Целая жизнь впереди.
А у нее что впереди? Курсы компьютерной грамотности и редкие визиты внуков?
После занятия она вышла на улицу. Было солнечно, тепло. Весна в самом разгаре. Люди шли по своим делам, торопились, разговаривали по телефонам, смеялись.
Жизнь продолжалась.
И она продолжала вместе с ней.
Медленно, через силу, но продолжала.
Вечером позвонил Алексей.
— Мам, как курсы?
— Нормально. Интересно.
— Вот и хорошо. Мам, слушай, мы тут подумали с братьями… может, тебе завести хобби какое-нибудь? Или съездить куда-то? Отдохнуть?
— Может быть, — сказала Ира неопределенно.
— Подумай, ладно? Жизнь ведь продолжается.
Жизнь продолжается. Все так говорят. Как заклинание.
— Ладно, Леш. Спасибо.
Она положила трубку и подошла к окну. Смотрела на город, на огни, на вечернее небо.
Где-то там, за этими домами, за этими улицами, был Сосновый Бор. Ее дом. Который больше не был ее.
И это навсегда.
Но она все еще жива.
И это что-то значит.
Наверное.
— Мам? — голос Миши в трубке был встревоженным. — Ты точно нормально? Может, правда к нам переедешь на время?
Ира смотрела на свое отражение в темном окне. Пятьдесят восемь лет. Седые корни. Усталые глаза. Чужая квартира за спиной.
— Нет, Миш. Я здесь останусь. Привыкну. Правда.
— Ладно, — он вздохнул. — Но ты звони, если что. Всегда звони.
— Хорошо.
Она положила трубку.
И осталась одна.
Как и всегда теперь.
