Лариса сидела на кухне, положив голову на руки, и слушала, как в чайнике закипает вода. Веки наливались свинцом, в висках стучало, а перед глазами всё ещё мелькали столбцы цифр из квартального отчёта. Три дня она буквально жила на работе, проверяя каждую копейку, каждую проводку, потому что новый директор оказался придирчивым до невозможности. Сейчас, в девять вечера пятницы, она наконец-то добралась домой, скинула туфли прямо в прихожей и мечтала только об одном: выпить чаю с чем-нибудь сладким, принять душ и завалиться спать.
Чайник щёлкнул. Лариса с трудом поднялась, достала из шкафа свою любимую кружку с ромашками, насыпала заварки. Аромат бергамота чуть развеял туман усталости. Она открыла холодильник, нашла пачку печенья, которую прятала от самой себя, и улыбнулась. Вот оно, маленькое счастье: тишина, покой, никаких срочных звонков, никаких требований.
Резкий звонок в дверь разорвал эту тишину, как удар топором.
Лариса вздрогнула, обожгла палец кипятком, выругалась сквозь зубы. Кто, чёрт возьми, может прийти в такое время? Она не ждала никого. Соседка? Но соседка обычно предупреждает. Лариса накинула халат поверх домашних штанов и футболки, подошла к двери, глянула в глазок.
На площадке стояла Ирина.
Старшая сестра выглядела взволнованной, даже растрёпанной. Волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, на щеках горели красные пятна, в руках она сжимала сумочку так, будто боялась, что её отнимут. Лариса машинально отметила, что Ирина постарела, морщины у глаз стали глубже, а под глазами залегли тёмные круги.
Лариса открыла дверь.
– Ты должна мне помочь, – выпалила Ирина без всякого приветствия, шагнув в прихожую. – У меня катастрофа. Мы на улице окажемся.
Никакого «здравствуй», никакого «извини, что поздно», никакого «как ты, сестрёнка». Просто требование, брошенное в лицо.
Лариса медленно закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и посмотрела на Ирину. Усталость навалилась с новой силой, придавила плечи, стянула виски железным обручем.
– Ир, проходи на кухню, – сказала она тихо. – Я как раз чай заварила.
– Какой чай! – воскликнула Ирина, но всё же пошла на кухню, стуча каблуками по паркету. Она швырнула сумку на стул, оперлась руками о стол и посмотрела на Ларису горящими глазами. – Ты меня слышишь вообще? Нас выселят! Банк забирает квартиру!
Лариса налила себе чай, потом налила вторую кружку и поставила перед Ириной. Села напротив, обхватила свою кружку ладонями, почувствовала приятное тепло.
– Сядь, – попросила она. – И расскажи всё спокойно. Что случилось?
Ирина села, но не притронулась к чаю. Её руки дрожали.
– Меня уволили, – выпалила она. – Два месяца назад. С работы. Из «Весны». За прогулы, говорят. А я просто заболела, температура была, но они не поверили, сказали, что я справку поддельную принесла, хотя это неправда! Неправда!
Лариса молчала. Она знала свою сестру достаточно хорошо, чтобы понимать: если Ирину уволили за прогулы, значит, прогулы были. Ирина всегда умела находить себе оправдания, всегда была уверена, что мир несправедлив к ней.
– Два месяца назад, – медленно повторила Лариса. – А почему ты мне не сказала сразу?
– Да я думала, что быстро новую работу найду! – Ирина махнула рукой. – Думала, что всё образуется. Вот Андрюшка учится, я хотела его не расстраивать. Да и тебя не хотела беспокоить, ты же вечно занята.
Знакомая песня. Всегда виноваты обстоятельства, всегда виноваты другие.
– И что с ипотекой? – спросила Лариса.
– Просрочка, – Ирина сглотнула. – Три месяца. Сначала я как-то выкручивалась, у подруги заняла, потом в микрозайм пошла, но это же проценты такие! А потом уже нечем стало платить. И вот банк прислал уведомление: либо мы гасим долг, либо выселение.
– Сколько? – коротко спросила Лариса.
– Триста тысяч, – прошептала Ирина. – Триста тысяч рублей. Мне дали срок до конца месяца. Это всего две недели.
Лариса отпила глоток чая. Он показался ей горьким, хотя она положила сахар. Триста тысяч. Сумма немаленькая. Для неё, конечно, не критичная: у Ларисы была подушка безопасности, накопления, она всегда жила расчётливо, откладывала. Но это были её деньги, заработанные тяжёлым трудом, бессонными ночами над отчётами, годами экономии на себе.
Она вспомнила, как десять лет назад взяла ипотеку на эту самую квартиру. Как каждый месяц, не пропуская ни одного платежа, отдавала банку почти половину зарплаты. Как отказывала себе в новой одежде, в отпусках на море, в походах в театр. Как радовалась, когда пять лет назад выплатила последний взнос и стала полноправной хозяйкой своих квадратных метров.
А Ирина… Ирина всегда жила по-другому. Легко, не задумываясь о завтрашнем дне. Если хотелось новое платье – покупала, не глядя на цену. Если хотелось куда-то съездить – ехала. Зарплата кассира в супермаркете была не такой уж большой, но Ирина умудрялась спускать её за две недели, а потом жила в долг до следующей получки.
И ведь это была не первая просьба о деньгах.
Лариса закрыла глаза, и перед ней поплыли картинки из прошлого. Вот Ирина плачет, просит денег на ремонт машины мужу, который через полгода после этого ушёл к другой и бросил семью. Тридцать тысяч тогда было. Не вернула ни копейки. Вот Ирина снова просит: Андрюше нужно зубы лечить, дорогая клиника, имплантаты. Пятьдесят тысяч. «Я отдам обязательно, вот только премию получу». Премию получила и купила себе новую шубу, а про долг забыла.
И ещё были бесконечные просьбы посидеть с маленьким Андрюшкой. Лариса тогда жила одна, работала, мечтала о своей семье, но Ирина звонила: «Ларочка, выручай, мне надо на свидание», или «Ларочка, у меня встреча важная», или «Ларочка, я так устала, дай мне хоть один вечер отдохнуть». И Лариса ехала, брала племянника, кормила его, укладывала спать, читала сказки. А Ирина возвращалась поздно, навеселе, иногда с новым ухажёром, и небрежно бросала: «Спасибо, сестрёнка, ты у меня золотая».
Золотая. Удобная. Всегда готовая помочь.
Лариса открыла глаза и посмотрела на Ирину. Та сидела, опустив голову, и тихо всхлипывала.
– Я понимаю, что я плохая, – пробормотала Ирина. – Понимаю, что я тебе уже много должна. Но мне больше не к кому обратиться. Мама пенсию всю мне отдала, но это же капля в море. Подруги все сами еле концы с концами сводят. А ты… ты же у меня крепко стоишь. У тебя работа хорошая, квартира своя, ты не замужем, детей нет, тебе только на себя тратить…
Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тебе только на себя тратить. Словно она не работала наравне со всеми, словно деньги сами падали ей в руки. Словно у неё не было права на свою жизнь, на свои планы, на свои мечты.
– Ира, – сказала она тихо, но твёрдо. – Я дам тебе эти деньги.
Ирина вскинула голову, глаза заблестели от слёз и надежды.
– Правда? Ларочка, спасибо, я знала, что ты…
– Но только по-честному, – перебила Лариса. – Под расписку. Мы сядем, составим график выплат, даже без процентов. Ты будешь возвращать мне по частям, когда сможешь. Но всё должно быть официально.
Лицо Ирины изменилось. Надежда сменилась недоумением, потом обидой, потом гневом.
– Расписка? – переспросила она, и голос её стал высоким, пронзительным. – Ты меня, свою родную сестру, заставляешь расписку писать?
– Я прошу, – поправила Лариса. – Это не оскорбление, Ира. Это просто порядок. Ты берёшь у меня большую сумму, и я хочу быть уверена, что ты вернёшь её.
– Значит, ты мне не доверяешь! – Ирина вскочила, оперлась руками о стол, навалилась на Ларису. – Значит, для тебя я просто чужой человек! Должница какая-то! Ты забыла, как я за тобой ухаживала, когда ты болела в детстве? Как я ночами не спала, когда у тебя ангина была? Как я тебе свои игрушки отдавала, свои конфеты?
Лариса молчала. Она помнила эти истории. Ирина повторяла их каждый раз, когда хотела вызвать чувство вины. Да, в детстве Ирина иногда была доброй старшей сестрой. Но это было так давно. И это не давало ей права сейчас, в пятьдесят восемь лет, требовать бесконечных жертв.
– Ира, пожалуйста, успокойся, – попросила Лариса. – Я не хочу с тобой ссориться. Я хочу помочь. Но я не хочу, чтобы это снова превратилось в ситуацию, когда ты берёшь деньги и забываешь о них.
– Так я что, по-твоему, мошенница? – Голос Ирины стал ещё громче. – Воровка? Да как ты смеешь!
– Я ничего такого не говорила, – устало ответила Лариса. – Я просто хочу, чтобы между нами всё было честно.
– Честно! – Ирина схватила свою сумку, швырнула её через плечо. – Знаешь что, сестрёнка? Наша семья для тебя просто чужие люди. Суд, расписки, графики! Что дальше, проценты начислишь? Залог потребуешь?
Она развернулась и пошла к выходу. Лариса хотела её остановить, но слова застряли в горле. Входная дверь распахнулась, ударилась о стену, и захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в окнах.
Лариса осталась сидеть на кухне. Чай остыл. Печенье так и лежало нетронутым. Она положила голову на руки и закрыла глаза.
Усталость накрыла её целиком, растворила в себе, и вместе с ней пришло знакомое, липкое, противное чувство вины. Может, она действительно неправа? Может, она слишком жёсткая, слишком бездушная? Ведь Ира правда может остаться на улице. А Андрюша, племянник, он же ни в чём не виноват. Ему двадцать лет, он студент, у него вся жизнь впереди. Неужели она позволит им оказаться без крыши над головой из-за какой-то глупой расписки?
Лариса встала, механически убрала кружки в раковину, выключила свет на кухне и пошла в спальню. Она легла, не раздеваясь, и долго смотрела в темноту.
Сон не шёл.
На следующий день, в субботу, Лариса проснулась с тяжёлой головой и больным сердцем. Она попыталась отвлечься: убралась в квартире, постирала, приготовила себе обед. Но мысли постоянно возвращались к вчерашнему разговору.
В четыре часа дня она не выдержала и позвонила матери.
Валентина Степановна ответила не сразу, и когда ответила, голос её звучал осторожно, почти настороженно.
– Лариса? Здравствуй, доченька.
– Здравствуй, мама, – Лариса присела на диван, взяла в руки подушку, прижала к себе. – Как ты?
– Да вот, живу помаленьку. Ноги болят, спина болит, погода меняется, чувствую. А ты как?
– Мам, Ира приходила вчера, – сказала Лариса, решив не тянуть. – Она рассказала про увольнение, про ипотеку.
Молчание на том конце провода было красноречивым.
– Ты знала? – спросила Лариса.
– Ларочка, ну… Ира мне говорила, да. Она переживает так, бедная. Просила не рассказывать тебе, не хотела тебя беспокоить.
Не хотела беспокоить или не хотела, чтобы Лариса заранее подготовилась и выставила условия?
– Мама, она просит у меня триста тысяч рублей, – сказала Лариса. – Это большие деньги.
– Я понимаю, доченька, – вздохнула Валентина Степановна. – Но она же твоя сестра. Родная кровь. Неужели ты хочешь, чтобы её с Андрюшей выгнали на улицу?
– Я не хочу, – ответила Лариса. – И я готова дать ей деньги. Но я хочу, чтобы она дала мне расписку, чтобы мы договорились о возврате.
Ещё одно молчание, более долгое.
– Ларочка, а зачем эти расписки? – голос матери стал укоризненным. – Вы же не чужие люди. Это же семья. Она отдаст, когда сможет.
– Мама, она не отдала мне ни разу, – тихо сказала Лариса. – За все годы. Ни одного рубля.
– Ну так у неё же денег не было! – Валентина Степановна заговорила быстрее, оправдываясь. – Она одна растила Андрюшу, мужа у неё нет, работа была не очень… Ты же знаешь, как ей тяжело.
– А мне разве легко? – не выдержала Лариса. – Я тоже одна, мама. Я тоже работаю, плачу за квартиру, за всё. Почему я должна постоянно жертвовать своим, а Ира имеет право жить как хочет?
– Ну ты же крепче стоишь на ногах, – сказала мать, и в её голосе прозвучала усталость. – Ты у меня сильная, Лариса. Ты всегда была сильнее Иры. У неё характер слабее, она мягче. А ты справишься.
Ты справишься. Эти слова Лариса слышала всю жизнь. Когда Ире не хватало денег на школьные принадлежности, мама покупала Ире, а Ларисе говорила: «Ты же справишься, ты умница, обойдёшься». Когда Ира выходила замуж и нужно было накрыть стол, мама брала последние деньги, а Ларисе говорила: «Ты же справишься, ты у меня самостоятельная». Когда Ира разводилась и плакала ночами, мама утешала её, а Ларису просила: «Не обижайся на сестру, ты же справишься».
– Мама, я устала справляться, – сказала Лариса, и голос её дрогнул. – Я устала быть той, которая всегда должна уступить, всегда должна помочь, всегда должна понять.
– Ларочка, милая, – голос матери стал мягче, умоляющим. – Ну пойми, она моя дочь. И ты моя дочь. Мне больно видеть, как вы ссоритесь. Помоги ей, пожалуйста. А там видно будет. Может, она действительно вернёт, когда на ноги встанет.
Может. Видно будет. Те же самые слова, которые мать говорила всегда.
Лариса положила трубку и расплакалась. Она плакала долго, навзрыд, как не плакала много лет. Плакала от обиды, от усталости, от беспомощности. Плакала, потому что понимала: что бы она ни сделала, она всё равно будет виновата. Если даст деньги без расписки – останется дурочкой, которую можно обманывать бесконечно. Если не даст или даст с условиями – станет бессердечной эгоисткой, предавшей семью.
Вечером она открыла свой банковский счёт и долго смотрела на цифры. Триста тысяч. Это была почти половина её накоплений. Деньги, которые она собирала на ремонт, может быть, на какую-то поездку, на старость. Деньги, которые давали ей чувство безопасности.
Она закрыла приложение и легла спать. Сон снова пришёл не скоро.
Неделя прошла в тяжёлых раздумьях. Лариса ходила на работу, делала свои отчёты, разговаривала с коллегами, но внутри у неё всё кипело и бурлило. Ирина не звонила. Мать тоже не звонила. Лариса чувствовала себя отрезанной от семьи, одинокой и виноватой одновременно.
Она проверяла свои счета снова и снова. Да, триста тысяч – это много, но не критично. Она не останется без средств к существованию. Квартира оплачена, коммунальные платежи небольшие, зарплата стабильная. Она может это сделать. Вопрос был не в том, может ли она, а в том, должна ли.
По ночам ей снились странные сны. То ей снилось, что Ирина с Андрюшей стоят на пороге с чемоданами, и их выгоняют из дома охранники. То ей снилось, что она сама стоит на улице, а её квартира заперта, и ключа у неё нет. То ей снилась мать, которая отворачивается от неё и уходит, не оглядываясь.
В среду вечером, когда Лариса сидела дома и пыталась читать книгу, снова раздался звонок в дверь.
Она посмотрела в глазок и увидела Ирину.
Сестра выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз. Лицо осунулось, под глазами были тёмные круги, губы сжаты в тонкую линию. Она не стучала, не звонила снова, просто стояла и ждала.
Лариса открыла дверь.
Ирина молча вошла, прошла в комнату и присела на край дивана. Она держала в руках сложенный листок бумаги.
Лариса закрыла дверь и подошла ближе, но не села, стояла.
– Держи, – сказала Ирина, протягивая листок. Голос её звучал устало и горько. – Всё как у порядочных людей.
Лариса взяла листок, развернула. Это была расписка, написанная от руки, неровным почерком.
«Я, Ирина Николаевна Круглова, паспорт серия… номер…, получила от Ларисы Николаевны Кругловой, паспорт серия… номер…, денежные средства в размере трёхсот тысяч рублей. Обязуюсь вернуть данную сумму в течение двух лет частями по пятнадцать тысяч рублей ежемесячно. Дата, подпись».
Лариса смотрела на этот листок, и внутри у неё всё сжалось. Ирина написала расписку. Она действительно написала. Это было унизительно для неё, это было больно, но она сделала это. Потому что выбора не было. Потому что банк не шутит. Потому что у неё есть сын, который может остаться на улице.
Лариса подняла глаза на сестру. Та сидела, опустив голову, и её плечи слегка дрожали.
– Ир, – тихо сказала Лариса и присела рядом. – Ира, ну что ты…
– Не надо, – оборвала её Ирина. – Не надо жалеть меня. Ты права. Я действительно плохо распоряжаюсь деньгами. Я действительно не отдавала тебе долги. Я… я всегда думала, что потом, что как-нибудь само решится. А оно не решилось.
Она подняла на Ларису глаза, полные слёз.
– Я не хочу, чтобы Андрюша оказался на улице, – прошептала она. – Он единственное, что у меня есть. Он хороший мальчик, учится, старается. Это всё моя вина, что мы в такой ситуации. Не его.
Лариса обняла сестру. Та прижалась к ней, и они сидели так несколько минут молча. Лариса чувствовала, как напряжение уходит, как жалость растекается по груди тёплой волной.
– Да ну тебя, что эта расписка, – сказала она, отстраняясь. – Главное, чтобы дом не забрали. Давай я сейчас переведу тебе деньги.
Ирина вытерла глаза, кивнула.
Лариса достала телефон, открыла банковское приложение. Пальцы дрожали, когда она набирала сумму. Триста тысяч рублей. Она нажала кнопку подтверждения, ввела код, и через несколько секунд на экране появилось сообщение: «Операция выполнена успешно».
– Всё, – сказала Лариса. – Деньги у тебя на карте.
Ирина проверила свой телефон, и её лицо осветилось.
– Пришли, – прошептала она. – Лара, спасибо. Спасибо тебе огромное. Я… я правда постараюсь вернуть. Честно.
Лариса кивнула, стараясь улыбнуться.
– Проценты не нужны, – сказала она. – Возвращай, когда сможешь. Главное, не тяни, ладно? Хотя бы понемногу.
– Обязательно, – заверила Ирина. Она встала, всё ещё держа в руках свой телефон. – Мне надо бежать, в банк, пока не закрылся, погашу долг сегодня же.
Она обняла Ларису ещё раз, крепко, и убежала.
Лариса осталась одна в пустой квартире. Она посмотрела на расписку, которую всё ещё держала в руках, сложила её и положила в ящик стола. Потом села на диван и долго сидела неподвижно.
Мир на время был восстановлен. Но почему-то внутри Ларисы не было спокойствия. Было какое-то странное, смутное беспокойство, которое она не могла объяснить.
Прошёл месяц.
Ирина не звонила и не писала. Вообще. Лариса сначала подумала, что это нормально, что сестре нужно время прийти в себя, найти новую работу, разобраться с долгами. Она сама не звонила, не хотела казаться назойливой, не хотела напоминать о деньгах. Расписка лежала в ящике стола, и Лариса старалась о ней не думать.
Но с каждым днём беспокойство росло. Обычно Ирина хотя бы изредка выходила на связь: позвонит, спросит, как дела, пожалуется на жизнь, расскажет о Андрюше. Теперь – полная тишина.
Лариса написала ей сообщение: «Ира, как у тебя дела? Как Андрюша?»
Ответ пришёл через несколько часов, короткий и сухой: «Всё нормально».
«Ты работу нашла?» – написала Лариса.
«Пока ищу. Занята».
И снова тишина.
Через неделю Лариса позвонила. Ирина не взяла трубку. Потом не взяла ещё раз. На третий звонок она всё-таки ответила, но голос был холодным и спешащим.
– Лариса, я сейчас не могу разговаривать. Занята очень.
– Ир, я просто хотела узнать, как ты, – сказала Лариса. – Мы месяц не общались.
– Да всё хорошо, сказала же. Слушай, мне правда надо идти. Перезвоню, ладно?
Она не перезвонила.
Лариса начала волноваться всерьёз. Она позвонила матери.
– Мам, ты с Ирой общаешься?
– Конечно, доченька, – ответила Валентина Степановна. – Она иногда заезжает, продукты привозит. Хорошая девочка.
– А она что-нибудь говорила… ну, про работу, про жизнь?
– Говорила, что устроилась куда-то, вроде в магазин опять. Радовалась. А что?
– Да нет, ничего, – солгала Лариса. – Просто она мне не отвечает почти.
– Ну так занята, наверное, – беззаботно ответила мать. – Не переживай ты так.
Но Лариса переживала. Что-то было не так. Она это чувствовала. Какая-то занозой в душе сидела мысль, которую она не могла сформулировать.
В конце второго месяца после того, как она дала деньги, Лариса не выдержала. Она решила поехать к Ирине. Просто так, неожиданно. Проведать, убедиться, что всё в порядке. Заодно купила большой торт и маленький подарок Андрюше – книгу, которую тот хотел, но всё откладывал покупку.
Была суббота, середина дня. Лариса села в метро и поехала на другой конец города, где жила Ирина. Квартира была в новом районе, на окраине, где стояли высотные дома-коробки, однообразные и серые. Лариса нашла нужный адрес, поднялась на лифте на двенадцатый этаж.
Когда она вышла из подъезда и пошла к нужному подъезду, то увидела во дворе парковку. И на месте, где обычно стояла старая белая «Ладога» Ирины, стояла новая, блестящая малолитражка яркого салатового цвета. Марка «Каприз», модель свежая, явно из автосалона.
Лариса остановилась как вкопанная.
Нет. Это не может быть машина Ирины. Это просто совпадение, просто кто-то другой поставил машину на это место.
Но сердце стучало всё быстрее, и в горле пересохло.
Лариса подошла ближе. На заднем стекле машины болталась игрушка – плюшевый зайчик, который она видела раньше в старой машине Ирины. Тот самый зайчик, которого подарил маленький Андрюша много лет назад.
Мир поплыл перед глазами.
Лариса прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Нет. Не может быть. Ирина не могла. Она же просила денег на ипотеку, на спасение квартиры, она плакала, она писала расписку…
Лариса заставила себя двигаться дальше. Она поднялась по лестнице, нашла нужную квартиру, нажала на звонок.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла незнакомая женщина, лет сорока, в домашнем халате.
– Вам кого? – спросила она.
Лариса открыла рот, но слова не шли. Она сглотнула, попыталась снова.
– Здравствуйте. Простите, а Ирина Круглова… она здесь живёт?
Женщина нахмурилась.
– Какая Круглова? Мы здесь два месяца живём. Купили квартиру.
– Купили? – переспросила Лариса, и голос её дрогнул. – У кого?
– У какой-то женщины, Ирина, да, кажется, так её звали. Она нам квартиру продала. Сказала, что переезжает. А что случилось?
Лариса отступила на шаг. Торт в руках вдруг стал невыносимо тяжёлым. Она развернулась и пошла к лифту, не попрощавшись. Женщина что-то крикнула ей вслед, но Лариса не слышала.
Она спустилась вниз, вышла из подъезда и почти бегом бросилась прочь, прочь от этого дома, от этой яркой салатовой машины, от правды, которая обрушилась на неё как обвал.
Ирина продала квартиру. Продала. А деньги, которые она, Лариса, дала ей на ипотеку… Ирина потратила их на машину. На новую, блестящую, яркую машину, которую она, видимо, давно хотела.
Не было никакой угрозы выселения. Или была, но Ирина уже тогда планировала продать квартиру. И деньги ей были нужны не для того, чтобы спасти дом. Ей просто были нужны деньги. На машину, на себя, на то, чтобы пожить в своё удовольствие.
Лариса остановилась у метро, оперлась о перила и позвонила матери. Руки тряслись так, что она едва смогла набрать номер.
– Мама, – сказала она, и голос сорвался. – Мама, ты знала?
– Ларочка, что случилось? – встревожилась Валентина Степановна.
– Ты знала, что Ира продала квартиру? – выкрикнула Лариса. – Ты знала, что она меня обманула?
Молчание на том конце провода было долгим. Слишком долгим.
– Ларочка, – наконец прошептала мать, и в её голосе были слёзы. – Ларочка, она просила меня не говорить…
Лариса закрыла глаза. Мир закружился.
– Она просила, – повторила она беззвучно. – Ты знала. Ты знала, что она врёт мне, и ты молчала.
– Доченька, пойми, она так мечтала о машине! – голос матери был жалобным, умоляющим. – Она так устала от этой ипотеки, от вечных долгов. Она решила продать квартиру, снять что-нибудь попроще, а на разницу купить машину и жить свободнее. Она же взрослый человек, я не могла ей запретить…
– Но ты могла предупредить меня! – закричала Лариса, и люди на улице обернулись, но ей было всё равно. – Ты могла сказать мне, что она врёт! Что ей не нужны деньги на ипотеку, что она просто хочет машину!
– А ты бы ей дала, если бы я сказала? – тихо спросила мать.
Лариса замерла. Вопрос повис в воздухе, холодный и беспощадный.
Нет. Конечно, нет. Она бы не дала триста тысяч рублей на то, чтобы Ирина купила себе новую машину. Она бы сказала, что это безумие, что сначала надо найти работу, накопить самой, а не лезть в долги.
– Вот видишь, – голос матери стал почти извиняющимся. – Ирочка это понимала. Она знала, что ты не одобришь. Но она так устала, Лариса. Ей так хотелось хоть немного порадовать себя. И она подумала… ну, ты же не бедствуешь. Для тебя эти деньги не критичны. А для неё – это был шанс начать жизнь заново.
Лариса слушала и не верила своим ушам. Она слушала, как мать оправдывает обман, как объясняет его усталостью и желанием «порадовать себя». Как снова, снова, снова говорит, что Лариса «не бедствует», что Лариса «справится», что Лариса должна понять.
– Мама, она меня обманула, – сказала Лариса медленно, по слогам, словно объясняя ребёнку. – Она врала мне в глаза. Она плакала, писала расписку, говорила, что её выгонят на улицу. А сама просто хотела машину. И ты знала. И молчала.
– Ларочка, милая, не сердись так, – взмолилась мать. – Ну что теперь-то делать? Что случилось, то случилось. Она моя дочь. И ты моя дочь. Мне больно, когда вы ссоритесь. Давай простим её, она же не со зла…
Лариса повесила трубку.
Она стояла у метро, посреди шумной улицы, среди спешащих людей, и чувствовала себя совершенно одинокой. Торт, который она купила для племянника, валялся на земле у её ног – она его уронила, сама не заметив когда. Книга тоже где-то потерялась.
Лариса подняла торт, выбросила его в ближайшую урну и поехала домой.
Всю дорогу она сидела в метро с пустыми глазами, не видя ничего вокруг. Мысли роились в голове, как разъярённые пчёлы. Обман. Предательство. Мать знала. Мать покрывала. Мать снова выбрала Ирину, снова попросила Ларису понять, простить, не сердиться.
Когда она пришла домой, было уже темно. Лариса разделась, налила себе воды, выпила залпом. Потом достала из ящика стола расписку и долго смотрела на неё.
«Я, Ирина Николаевна Круглова… получила от Ларисы Николаевны Кругловой… денежные средства в размере трёхсот тысяч рублей…»
Какой же она была дурой. Какой наивной, глупой дурой. Поверила в эти слёзы, в эту историю про выселение, в эту жалкую расписку, которая ничего не значила, потому что Ирина никогда не собиралась возвращать деньги.
Лариса легла на диван, не раздеваясь, и закрыла глаза. Слёз не было. Была только пустота, холодная и глубокая, как колодец.
На следующий день Лариса не пошла на работу. Она позвонила, сказала, что заболела, и весь день просидела дома, глядя в окно. Она пыталась понять, что чувствует. Злость? Да. Обиду? Да. Боль? Тоже да. Но больше всего было чувство глубокого, непоправимого разочарования.
Не в Ирине. От Ирины она, если честно, ничего другого и не ждала. Ирина всегда была такой – легкомысленной, эгоистичной, живущей одним днём. Ирина всегда умела оправдать себя, всегда умела найти виноватых вокруг.
Но мать. Мать, которая всю жизнь твердила о семейных ценностях, о том, как важно держаться друг за друга, о том, что родные люди – это святое. Мать, которая знала правду и молчала. Которая снова поставила желания Ирины выше честности перед Ларисой.
В понедельник утром Лариса всё-таки собралась и поехала к матери.
Она не звонила заранее, просто приехала и позвонила в дверь старой хрущёвки, где жила Валентина Степановна. Мать открыла сразу, и было видно, что она ждала. Лицо её было бледным, глаза красными от слёз.
– Ларочка, проходи, – тихо сказала она.
Лариса прошла в маленькую кухню, села за стол. Мать суетилась, поставила чайник, достала печенье.
– Не нужно чая, мама, – остановила её Лариса. – Я ненадолго.
Валентина Степановна опустилась на стул напротив и сложила руки на столе. Руки у неё тряслись.
– Я знаю, что ты сердишься, – начала она. – Но, доченька, пойми…
– Нет, мама, – перебила Лариса. Голос её был тихим, но твёрдым. – Это ты пойми. Ира обманула меня. Она взяла у меня триста тысяч рублей под ложным предлогом. Она врала, что её выселяют, что ей грозит улица, что ей нужна помощь. А на самом деле она просто хотела купить машину. И продала квартиру ради этого.
– Она устала от долгов, – попыталась оправдаться мать. – Она хотела начать новую жизнь…
– За мой счёт, – жёстко сказала Лариса. – Она хотела начать новую жизнь за мой счёт. И ты это знала. Ты знала, мама, и ничего мне не сказала.
Валентина Степановна заплакала.
– Я боялась, что вы поссоритесь! – всхлипнула она. – Я боялась, что ты откажешь ей, и тогда она совсем от меня отвернётся. Она же обещала приезжать, помогать мне, ухаживать за мной, когда я совсем старая стану. А если бы ты ей отказала, она бы обиделась, и я бы осталась одна!
Вот оно. Вот настоящая причина. Не желание помочь Ирине. Не вера в то, что Ирина права. Просто страх остаться одной.
Лариса посмотрела на мать и увидела её такой, какая она есть: старой, испуганной женщиной, которая боится одиночества больше, чем предательства собственной дочери. Которая готова закрывать глаза на обман, лишь бы сохранить иллюзию семьи.
– А я? – тихо спросила Лариса. – А я, мама? Я тоже твоя дочь. Разве я не приезжаю к тебе? Разве я не помогаю тебе? Разве я тебя бросила?
– Нет, конечно, нет, – зашептала мать. – Ты хорошая, Ларочка. Ты всегда была хорошей. Но Ира… Ира слабее. Ей нужна поддержка больше. А ты сильная, ты справишься…
Ты справишься. Снова эти слова.
Лариса встала.
– Значит, так, мама, – сказала она медленно и отчётливо. – Я больше никогда не дам Ирине ни копейки. Ни при каких обстоятельствах. Она для меня мертва как должник. И если ты снова будешь просить за неё или скрывать от меня что-то подобное, наши отношения тоже сильно изменятся.
Мать всхлипнула громче.
– Ларочка, не говори так!
– Я не знаю пока, как именно изменятся, – продолжала Лариса, не повышая голоса. – Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Но знай: я не готова больше быть той дурочкой, которую можно обманывать, потому что она «сильная» и «справится».
Она развернулась и пошла к выходу. Мать бросилась за ней.
– Ларочка, не уходи так! Давай поговорим!
– Нам не о чем говорить, – сказала Лариса, надевая куртку. – Во всяком случае, сейчас.
Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Слёз не было. Была только пустота.
Она села в автобус и поехала домой.
Дома она разделась, приняла душ, переоделась в домашнее. Потом достала из ящика стола расписку, которую Ирина написала. Посмотрела на неё долгим взглядом.
Что эта расписка значила теперь? Ничего. Формально она могла подать в суд, потребовать возврата денег. Но на практике это было бессмысленно. Ирина наверняка уже потратила все деньги. Машина куплена, остальное ушло на съём жилья, на жизнь. Судиться – это время, нервы, деньги на адвоката. И ради чего? Ради того, чтобы доказать, что она была права? Она и так это знала.
Лариса села на диван, положила расписку на колени.
Её телефон пиликнул. Сообщение.
Она открыла его и увидела, что это от Ирины.
«Лариса, не дуйся ты так. Мама сказала, что ты всё узнала. Ну подумаешь, соврала немного… Ты же не бедствовала. Давай как-нибудь встретимся, поговорим нормально? Не надо устраивать из мухи слона».
Лариса прочитала это сообщение один раз. Потом ещё раз. Потом ещё.
«Подумаешь, соврала немного».
«Ты же не бедствовала».
«Не надо устраивать из мухи слона».
Ни слова раскаяния. Ни слова извинений. Только оправдания и обвинения в её, Ларисиной, чрезмерной реакции.
Она положила телефон на стол экраном вниз.
Потом взяла расписку. Медленно, очень медленно, разорвала её пополам. Потом ещё раз пополам. Потом ещё. И ещё. Пока от расписки не остались мелкие клочки бумаги.
Она собрала их в горсть и отнесла в ванную, бросила в унитаз. Нажала на кнопку слива и смотрела, как вода уносит последние обрывки.
Триста тысяч рублей. Просто исчезли. Испарились. Вот так.
Лариса вернулась в комнату и села в кресло у окна. Город за окном жил своей жизнью: светились окна в домах напротив, проезжали машины, где-то лаял собака. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Она посмотрела на свой телефон. Ирина не написала больше ничего. Мать не звонила.
Лариса открыла контакты и долго прокручивала список. Остановилась на одном имени: Сергей Владимирович. Её старый друг, с которым она познакомилась ещё в институте. Они много лет общались, потом жизнь развела их по разным городам, он уехал, она осталась. Связь прервалась. Но года три назад он вернулся, написал ей, они встретились пару раз, но потом Лариса снова ушла в свою работу, в свои заботы, в свои проблемы с Ириной и матерью, и общение сошло на нет.
Сергей был хорошим человеком. Спокойным, надёжным, понимающим. Они всегда легко разговаривали, всегда находили общие темы. И сейчас, глядя на его имя в телефоне, Лариса вдруг поняла, что очень хочет услышать его голос.
Она нажала на кнопку вызова.
Гудки. Один. Два. Три.
– Лариса? – удивлённый голос Сергея. – Привет! Сколько лет, сколько зим!
– Привет, Серёжа, – сказала она, и голос её дрогнул. – Извини, что не звонила так долго. У меня… было много всего.
– Ничего страшного, – тепло ответил он. – Я рад тебя слышать. Как ты?
– Честно? – Лариса усмехнулась. – Не очень.
– Что-то случилось?
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– Можем встретиться? – спросила она. – Мне нужно с кем-то поговорить. С кем-то… нормальным.
– Конечно, – без колебаний ответил Сергей. – Хоть сейчас. Где тебе удобно?
Они договорились встретиться завтра вечером в кафе, которое они любили раньше. Лариса попрощалась и положила трубку.
Она снова посмотрела в окно. Закат догорал, небо темнело. На душе было пусто и тяжело. Но где-то глубоко внутри мелькнула крошечная искорка чего-то похожего на облегчение.
Она больше не будет справляться. Она больше не будет той, которая всегда должна понять, простить, помочь. Она больше не будет молча проглатывать обиды и обманы.
Она будет жить для себя. И, может быть, это будет началом чего-то нового.
Лариса встала, подошла к окну и распахнула его. Прохладный вечерний воздух ворвался в комнату, принёс запах осени и свежести. Она вдохнула полной грудью и закрыла глаза.
Жизнь продолжалась. И это была её жизнь. Только её.
