Телефон завибрировал в кармане фартука, пока Анна перебирала гречку на столе. Она вытащила его, мазнула пальцем по экрану и прочитала сообщение в чате «Крепкий узел».
Елена написала в четырнадцать сорок две.
— Анна, мы решили, что в этот раз обойдемся без тебя. Юбилей мамы пройдет в тесном семейном кругу. Ты ведь понимаешь.
Анна положила телефон экраном вниз. Потом снова подняла и перечитала. Гречка рассыпалась по клеенке. Она смахнула крупинки ладонью, часть упала на пол. Соседская собака залаяла за окном резко, как будто тявкнула в самое ухо, и замолчала.
Анна открыла чат и пролистала выше. Там был Борис, там была тетя Тамара. Там была мать, Вера Павловна. Мать написала позавчера, что ждет всех в воскресенье к двум. Всех. Потом появилась Елена с этим сообщением, и больше никто ничего не написал. Борис поставил сердечко под словами Елены. Тетя Тамара написала «конечно, Леночка, ты права».
Анна открыла клавиатуру. Написала «я». Стерла. Написала «почему». Стерла. Закрыла чат.
Она вышла в коридор и долго смотрела на вешалку. Куртка висела косо, почти падала. Анна поправила ее, одернула, нащупала пуговицу на манжете. Одна держалась на честном слове, на одной нитке. Анна дернула ее и сунула в карман.
Вернулась на кухню. Налила воды в стакан, поставила на подоконник, не выпила.
Телефон завибрировал снова. Чат «Крепкий узел». Тетя Тамара прислала смайл с тортиком.
Анна зашла в настройки чата. Прочитала «выйти из группы». Палец завис над кнопкой. Потом убрала телефон.
Она села к столу и стала перебирать гречку дальше. Крупинка за крупинкой. Собака за окном снова взялась лаять, теперь долго, занудно, не останавливаясь.
Тридцать пять лет. Октябрь. Маленький город, где все знают всех, а значит, никто не знает никого по-настоящему. Анна жила здесь одна уже четыре года, с тех пор как умер отец и нужда держать её в родительском доме отпала сама собой. До этого она провела там семь лет рядом с отцом, который угасал медленно и тяжело. Семь лет она ставила ему уколы, возила в районную больницу, ночью вставала на каждый скрип кровати. Елена приезжала на Новый год. Борис звонил по воскресеньям, иногда. Мать была рядом, но мать сама была из тех людей, которым нужно помогать, а не которые помогают.
Потом, когда отца не стало, мать слегла с сердцем. Анна снова осталась. Купила тонометр, научилась читать кардиограммы, готовила протертые супы, которые мать отвергала и требовала борщ. Анна варила борщ. Елена в это время переехала в новую квартиру и делала ремонт. Борис жил в другом городе и говорил, что у него работа.
Через год мать встала на ноги и как будто забыла, что Анна вообще куда-то никуда не уходила все это время.
Анна перебрала всю гречку. Встала. Сполоснула миску. Поставила на полку.
Телефон лежал на столе. Она смотрела на него, не подходя. Потом подошла, взяла и набрала Елене.
Гудки шли долго. Елена взяла перед самым отбоем.
— Да.
— Елена, объясни мне.
— Что объяснять, Анна. Я написала в чате.
— Ты написала. Мама что, согласна.
— Это мамин юбилей. Она решает.
— Я тебя спрашиваю, она согласна.
Пауза. За спиной у Елены что-то звякнуло, как будто она переставила посуду.
— Анна, ты же понимаешь, что каждый раз получается напряжение.
— Какое напряжение.
— Ты знаешь.
— Не знаю. Говори прямо.
— Ты всегда находишь повод для конфликта. Что-то не так, кто-то не то сказал, ты обижаешься и всем портишь настроение.
Анна прислонилась к холодильнику. Холодный металл через рубашку.
— Когда это было.
— На Пасху. Ты ушла раньше и хлопнула дверью.
— Я ушла, потому что Борис сказал, что я трачу мамины деньги.
— Он пошутил.
— Нет.
— Анна, не надо снова.
— Хорошо. А мама что говорит.
— Мама устала от этого.
— От чего от этого.
— От напряжения.
Анна отошла от холодильника и подошла к окну. Во дворе соседка тащила тяжелый пакет, останавливалась через каждые несколько шагов.
— Елена, я семь лет ухаживала за отцом.
— Мы все это помним.
— И год за мамой.
— Анна.
— Я просто хочу понять. За что меня не зовут на мамин юбилей.
— Я уже объяснила.
— Нет. Ты сказала «напряжение». Это не объяснение.
Елена помолчала. Потом вздохнула с таким звуком, как будто разговор ее очень утомил.
— Мы хотим, чтобы праздник прошел спокойно. Без выяснений. Ты сама виновата, что у тебя такая репутация в семье.
— Репутация.
— Да.
— Хорошо, — сказала Анна. — Хорошо.
Она нажала отбой. Телефон положила на стол. Взяла со стола пуговицу, которую оторвала раньше, покрутила в пальцах, поставила на ребро. Пуговица покатилась и упала за край стола.
Анна опустилась на корточки и нашла ее под холодильником. Положила в карман фартука рядом с крупинками гречки.
Потом она пошла в комнату и открыла комод. В нижнем ящике, под старыми письмами и чьей-то театральной программкой, лежала брошь. Фамильная. Серебро с чернением, гроздь калины из рубинов, три ягоды потемнели, одна совсем светлая, почти розовая. Брошь принадлежала бабушке по отцовской линии, потом перешла к матери. Мать убрала ее «на потом», и «потом» так и не наступило. Когда отец слег, он позвал Анну и показал, где лежит брошь. Сказал «это твое, ты знаешь». Анна взяла и убрала к себе. Мать про это не знала, или делала вид, что не знала.
Анна держала брошь в ладони. Рубины в сумрачном октябрьском свете были просто темными, почти черными. Она сжала ладонь, почувствовала, как острая застежка колет кожу, разжала.
Положила брошь обратно. Закрыла ящик.
Вернулась в кухню, взяла телефон. Снова открыла чат «Крепкий узел». Пролистала до конца. Там стояло сердечко от Бориса и тортик от тети Тамары. И ее сообщение — то, что она не написала, его там не было, только пустота на месте ее голоса.
Анна написала одно слово. «Поняла».
Борис сразу поставил лайк. Елена не отреагировала. Мать ничего не написала.
Анна снова зашла в настройки. «Выйти из группы». Нажала. Телефон спросил «вы уверены». Она нажала «да».
Экран показал пустой список чатов.
Анна поставила телефон на зарядку и пошла в ванную. Долго мыла руки, смотрела в зеркало на свое лицо. Тридцать пять лет. Серый октябрь за маленьким окошком. Нитка от пуговицы на манжете.
Она вернулась в комнату, открыла комод. Взяла брошь и положила в карман.
***
Автобус до Старого Поселка шел сорок минут. Анна купила билет у кассирши с накрашенными красным ногтями, нашла место у окна. Рядом сидела женщина с двумя сумками, которые она постоянно перекладывала. Одну поставила на колени, другую под сиденье, потом решила наоборот. Анна смотрела в окно.
Город заканчивался быстро, начинался лес. Октябрьский, уже голый, с пятнами желтого на осинах. Дорога была разбитая, автобус качало. Женщина рядом поймала сумку, которая падала с колен.
— Вы к кому едете, если не секрет, — сказала она.
Анна повернулась.
— К знакомому.
— А я к дочке. Она там фельдшером работает. Вы бывали в Старом Поселке.
— Давно.
— Там тихо. Мне нравится. А вам.
— Тихо, да.
Женщина кивнула и стала смотреть вперед. Анна снова повернулась к окну.
Павел. Сын лесничего Михаила Ивановича. Анне было восемнадцать, ему двадцать два. Она приезжала в Старый Поселок на каникулы к двоюродной бабушке. Он встретил ее на велосипеде у магазина, потому что велосипед упал прямо перед ней и она чуть не споткнулась. Он долго извинялся, чесал затылок, потом предложил показать лесную дорогу к озеру. Она согласилась.
Три недели они ходили к озеру почти каждый день. Он знал имена всех птиц, которые там жили, и сердился, когда она путала чирка с кряквой. Она смеялась над тем, как он сердится. Он говорил, что нельзя смеяться над серьезными вещами. Она говорила, что нельзя делать серьезные вещи из несерьезного. Они спорили каждый раз, и это было лучшее, что Анна помнила из своих восемнадцати лет.
Мать приехала в конце каникул и увидела, как Анна возвращается с озера. Не одна. Вера Павловна расспросила бабушку, узнала про лесничего, что-то там не понравилось. Вечером был разговор.
— Ты же понимаешь, что это несерьезно, — сказала мать.
— Почему.
— Анна, он что, учится где-то.
— Он работает с отцом в лесничестве.
— Чудесно. Лесник. У тебя впереди институт, жизнь. Хватит ерундой заниматься.
— Мы просто гуляем.
— Я же вижу, как ты смотришь.
— Мама.
— Анна. Ты умная девочка. Не делай глупостей.
Анна не сделала. Она уехала с матерью и не попрощалась с Павлом. Написала ему письмо потом, уже из города. Он ответил одним коротким письмом. Она ответила тоже коротко. Переписка сошла на нет к зиме.
Потом был институт, потом отец заболел, потом всё остальное. Павел оставался в Старом Поселке, она это знала через общих знакомых, через двоюродную бабушку, которая жила там до самой своей смерти. Знала, что он работает теперь лесничим вместо отца. Знала, что женился, потом развелся.
Больше не знала ничего.
Автобус затормозил. Женщина рядом схватила обе сумки.
— Старый Поселок, — объявил водитель в микрофон, хрипло и равнодушно.
Анна встала.
***
Лесничество стояло на краю поселка, туда надо было идти минут двадцать по грунтовке. Анна шла быстро, потому что темнело. Октябрь, в шестом вечера уже сумерки. Под ногами была мокрая листва, раз она поскользнулась и поймала себя за ветку. Ветка отломилась, Анна устояла.
Дом был с огнем в окнах.
Она остановилась у калитки. Деревянная, с рассохшейся поперечиной, та же самая, что была семнадцать лет назад. Или не та же, но очень похожая. Во дворе под навесом лежали дрова, аккуратно поколотые. Горела лампочка над крыльцом.
Анна нажала на щеколду.
Собака, которой не было видно, залаяла где-то за домом.
Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Она не сразу поняла, что это Павел, а потом сразу поняла.
Он смотрел на нее. Молчал.
— Это я, — сказала Анна. Глупее ничего нельзя было сказать.
— Я вижу, — сказал он. Голос стал ниже, чем был. Остальное то же самое.
— Можно войти.
Он отступил и пропустил ее в сени. Там пахло хвоей и еще чем-то теплым, деревянным. Анна вытерла ноги о половик.
— Ты откуда, — спросил он.
— Из города. Автобусом.
— Сейчас.
— Да. Прости, что без звонка.
Он прошел на кухню, она за ним. Кухня была большая, с печью. На столе лежала раскрытая карта, придавленная с одного края кружкой. Он переставил кружку, свернул карту, положил на подоконник.
— Садись.
Она села. Он сел напротив. Смотрел на нее.
— Зачем приехала.
Анна поправила рукав. Нитка от пуговицы торчала, она дернула ее и убрала в карман.
— Я не знаю, как объяснить.
— Попробуй.
— Меня не позвали на мамин юбилей. Семья. Сестра написала в чате, что я нежелательна.
Павел чуть прищурился.
— И ты приехала ко мне.
— Да.
— Логично.
— Я знаю, что это звучит странно.
— Звучит.
Собака за домом перестала лаять. Стало слышно, как в печи потрескивает.
— Ты один живешь, — спросила Анна.
— Один.
— Ты не удивился. Когда открыл дверь.
— Удивился, — сказал он. — Просто не сразу.
Анна положила ладони на стол. Карты уже не было, только несколько сосновых иголок, приставших к столешнице.
— Павел. Ты помнишь, как мы ходили к озеру.
— Помню.
— Ты сердился, что я путаю птиц.
— Ты до сих пор путаешь.
— Наверное.
Он встал и подошел к печи, приоткрыл дверцу, посмотрел, закрыл. Не потому что нужно было смотреть. Просто надо было куда-то деть руки.
— Как ты жила все это время, — спросил он.
— Ухаживала за больными. Сначала за отцом. Потом за матерью.
— Работала.
— В библиотеке. До прошлого года. Теперь в архиве районном.
— Одна.
— Одна.
Он вернулся и сел.
— Я слышал, что отец умер. Соболезнования.
— Это давно.
— Все равно.
Анна посмотрела на его руки. Рабочие, с въевшейся смолой под ногтями.
— Павел, я приехала, потому что мне больше некуда было ехать. Это звучит ужасно, я знаю.
— Почему ужасно.
— Потому что мы не виделись семнадцать лет и я приезжаю ночью без звонка.
— Ты написала письмо. Тогда.
— Написала.
— Я тоже написал.
— Написал.
Он поднял взгляд.
— Я ждал следующего.
Анна опустила голову.
— Его не было.
— Не было, — согласился он.
За окном было совсем темно. Лампочка над крыльцом светила в стекло, от этого снаружи казалось черным, а в кухне было желтое, теплое.
— Где я могу переночевать, — спросила Анна.
— Здесь.
— У тебя есть свободная комната.
— Есть. Хочешь, покажу.
— Потом.
Они помолчали. Это было не тяжелое молчание. Просто тишина, которая не требовала заполнения.
— Ты завтра работаешь, — спросила Анна.
— Утром в обход. Вернусь к девяти.
— Я не буду мешать.
— Ты не мешаешь.
Он встал и снял с крючка полотенце, которое висело криво, перевесил ровно. Потом снял снова и перевесил еще раз, уже на другой крючок.
— Поешь что-нибудь. Там хлеб, сыр.
— Не надо.
— Надо. Ты приехала автобусом, небось ничего не ела.
— Я не голодна.
— Анна.
Она посмотрела на него.
— Поешь, — сказал он.
Она взяла хлеб. Он сидел напротив, не смотрел, разбирал какие-то бумаги с подоконника.
— Павел, — сказала она. — Я завтра должна поехать к матери. На юбилей.
Он поднял голову.
— Думала, тебя не зовут.
— Меня не звали. Я сама приеду.
Он смотрел на нее.
— Зачем.
— Потому что мне нужно кое-что сделать.
— Что.
— Отдать подарок. И сказать кое-что.
— Что сказать.
Анна убрала со стола крошку, которую оставила.
— Что уезжаю.
Павел не отвел взгляда.
— Куда уезжаешь.
Анна посмотрела в окно. Там было черное и своя лампочка в стекле.
— Пока не знаю. Хочу чтобы они не знали, где я.
— Это не план. Это побег.
— Наверное.
— Разница есть.
— Я знаю.
Он положил бумаги обратно.
— Поедем вместе, — сказал он.
Анна повернулась.
— Что.
— На юбилей. Поедем вместе.
— Павел.
— Что.
— Ты не обязан.
— Я не из обязанности.
— Мы не виделись семнадцать лет.
— Я считал, — сказал он. — Семнадцать лет, три месяца и несколько дней. Письмо пришло в июле.
Анна молчала.
— Поедем, — повторил он.
— Хорошо, — сказала она.
***
Утром он ушел в обход в шесть. Анна слышала, как хлопнула дверь, как залаяла и умолкла собака. Потом долго лежала в чужой комнате, смотрела в потолок. Потолок был деревянный, с сучком над изголовьем, похожим на кулак.
Встала, умылась. Нашла на кухне чайник, поставила. Пока закипал, вытерла подоконник тряпкой, которая лежала у раковины. Потом переставила на подоконнике банки с крупами, которые стояли без порядка, поставила по размеру. Потом переставила обратно, как было, потому что нечего чужие вещи трогать.
Павел вернулся в половине десятого. Снял куртку, вымыл руки.
— Как спалось.
— Нормально.
— Когда поедем.
— Юбилей к двум. Автобус в двенадцать двадцать.
— У меня машина.
— Хорошо.
Он сел к столу. Потеребил угол карты.
— Анна.
— Да.
— Ты говорила о подарке.
— Да.
— Что подаришь.
Она вышла в комнату и вернулась с брошью. Положила на стол перед ним.
Павел взял. Покрутил в руках, посмотрел на рубины.
— Дорогая вещь.
— Бабушкина. Отцовской бабушки. Отец отдал мне. Мать не знала.
— И ты отдашь матери.
— Да.
— Почему.
Анна взяла брошь обратно, зажала в кулаке.
— Потому что она должна остаться с ними. А я нет.
Он помолчал.
— Понял.
— Ты понял.
— Да. Это не подарок.
— Нет.
— Это прощание.
Анна разжала кулак. Острая застежка оставила красную полосу на ладони.
— Они не поймут разницы.
— Не поймут, — согласился он. — Но ты поймешь.
— Именно.
Он встал, убрал кружку в раковину.
— Выедем в одиннадцать. Успеем.
***
Машина у него оказалась старая, но чистая. Пахло хвоей и чем-то кожаным. Анна смотрела в окно на дорогу. Павел вел молча, только один раз притормозил перед ямой и объехал.
— Павел, — сказала Анна.
— Да.
— Они будут смотреть на тебя. Как на чужого.
— Я и есть чужой.
— Мама может сказать что-то грубое.
— Пусть.
— Елена точно скажет.
— Анна.
— Что.
— Я лесничий. Я медведей видел. Елена не страшнее.
Анна засмеялась. Неожиданно для себя, просто вырвалось.
— Ты не изменился, — сказала она.
— Изменился. Просто некоторые вещи остались.
— Какие.
Он подумал.
— Птиц все еще обидно путать.
Анна снова засмеялась.
Въехали в город. Улицы были знакомые, октябрь делал их серыми и немного чужими. Павел остановился у тротуара, пока Анна показывала дорогу.
— Здесь направо. Потом через квартал.
Он повернул.
— Анна.
— Да.
— После. Куда.
Она посмотрела на него.
— После юбилея.
— Да.
— Не знаю.
— Поедем в лес, — сказал он. Просто, как будто это очевидно.
— Это план или предложение.
— Смотри как хочешь.
Анна посмотрела в окно. Мелькнул магазин, где она покупала хлеб каждую неделю, мелькнула парикмахерская с рукописной вывеской.
— Хорошо, — сказала она.
— Вот здесь, — сказал он, когда она показала дом.
***
Мать жила в пятиэтажке с широкими лестницами и запахом кошки с третьего этажа. Анна позвонила в дверь. Открыла тетя Тамара. Увидела Анну, потом за Анной Павла, открыла рот.
— Анна. Ты.
— Я. Здравствуй, тетя Тамара.
— Но тебя… то есть…
— Я пришла поздравить маму. Это Павел.
Тетя Тамара покосилась на Павла. Тот кивнул.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — сказала тетя Тамара и посторонилась.
Коридор был полон пальто. Тетя Тамара забрала у них куртки и не знала, куда их вешать, потому что вешалка была занята. В итоге повесила на дверную ручку. Куртка Павла съехала, тетя Тамара подхватила.
Из кухни вышел Борис. Высокий, в клетчатой рубашке, с рюмкой в руке, которую он поставил за спину, когда увидел Анну.
— Ты приехала, — сказал он.
— Да.
— Мы думали…
— Я знаю, что вы думали.
Борис посмотрел на Павла.
— Это кто.
— Павел. Лесничий из Старого Поселка.
— А… зачем он.
— Со мной, — сказала Анна.
Борис почесал переносицу.
— Ладно. Проходите, что ли.
Гостиная была накрыта по-праздничному, стол раздвинут, цветы в вазе уже немного привяли. Елена стояла у окна с телефоном. Увидела Анну и убрала телефон.
— Анна.
— Елена.
— Ты всё-таки решила.
— Я пришла поздравить маму.
— Мы же договорились.
— Ты написала. Я не отвечала.
Елена посмотрела на Павла.
— Кто это.
— Я уже говорила Борису. Павел.
— Почему он здесь.
— Потому что я его пригласила.
Из комнаты вышла Вера Павловна. Небольшая, в синем платье с брошью из стразов на груди. Она увидела Анну и остановилась.
— Аня.
— Здравствуй, мама. С юбилеем тебя.
Мать смотрела на нее. Потом на Павла.
— Это кто.
— Павел. Мы знакомы давно.
— Павел, — повторила мать. Что-то в ее лице сдвинулось. — Это не тот ли…
— Тот, — сказала Анна.
Молчание. Короткое.
— Хорошо, — сказала мать. — Проходите.
Все расселись. Тетя Тамара принесла лишний стул для Павла. Борис разлил. Елена не смотрела на Анну. Мать сидела во главе стола и смотрела прямо перед собой.
— За именинницу, — сказал Борис.
Выпили. Кроме Павла, который поднял рюмку и поставил, не поднося ко рту. Елена заметила и поджала губы.
— Вы откуда, Павел, — спросила тетя Тамара.
— Из Старого Поселка. Лесничество.
— Далеко ехали.
— Нет. Сорок минут.
— И вы с Анной давно знакомы.
— Давно.
— Странно, что мы раньше не слышали.
— Это не странно, — сказал Павел.
Тетя Тамара замолчала.
Елена перекладывала вилку с места на место.
— Анна, мы сегодня хотели провести время в семейном кругу.
— Я слышала.
— Это деликатный повод.
— Юбилей.
— Да.
— Елена, мне сорок пять минут нужно. Максимум.
Елена смотрела на нее.
— Что за сорок пять минут.
— Я скажу маме что хочу сказать, отдам подарок и уйду.
Борис положил вилку.
— Слушай, Анна, ты зачем скандалишь.
— Я не скандалю.
— Ты пришла без предупреждения, привела непонятно кого…
— Борис, — сказала Анна.
— Что.
— Замолчи, пожалуйста.
Борис открыл рот. Закрыл.
Мать все это время молчала. Анна повернулась к ней.
— Мама, я хочу тебя поздравить.
— Ты поздравила.
— Я хочу сказать еще кое-что.
Мать смотрела на нее. В этом взгляде было всё что угодно, только не ожидание.
— Говори.
Анна расправила салфетку на коленях. Потом убрала ее на стол.
— Мама, я ухаживала за папой семь лет. Потом за тобой год. Я не говорила об этом, чтобы получить благодарность. Я делала это, потому что считала, что так правильно.
— Анна, — начала Елена.
— Подожди, — сказала Анна.
Елена замолчала. Видимо, что-то в голосе было такое, что она замолчала.
— Мама, я хочу, чтобы ты знала. Это было правильно. Я не жалею. Я жалею только об одном.
— О чем.
— Что слушала, когда не надо было слушать.
Мать смотрела на нее.
— Это ты про что.
— Ты помнишь, ты запретила мне видеться с Павлом. Мне было восемнадцать.
Вера Павловна покосилась на Павла.
— Я помню.
— Я послушалась.
— Ты была умная девочка.
— Нет, мама. Я была удобная девочка.
Тишина. Борис поднял рюмку и поставил обратно. Тетя Тамара перестала жевать.
Павел сидел прямо и смотрел в стол.
— Анна, не надо при всех, — сказала Елена.
— Елена, ты написала мне в чат при всех. Что я нежелательна. Так что это уже при всех.
Елена отвела взгляд.
Анна достала из кармана брошь. Положила на стол перед матерью.
Вера Павловна смотрела на брошь и не двигалась.
— Это откуда, — сказала она тихо.
— От папы. Он отдал мне перед тем, как слег окончательно. Сказал, что это мое.
— Он не имел права.
— Мама.
— Это бабушкина вещь. Она должна…
— Мама, — повторила Анна. — Я отдаю ее тебе. Не потому что виновата. А потому что она должна остаться в этом доме. А я нет.
Вера Павловна смотрела на брошь. Потом подняла взгляд.
— Ты куда.
— Уезжаю.
— Куда.
— Пока не скажу.
— Анна.
— Мама, не сейчас.
— Ты что, обиделась.
Анна подняла взгляд. Посмотрела на мать прямо.
— Нет, мама. Обида — это когда хочешь чтобы человек пожалел. Я не хочу.
Елена что-то сказала себе под нос. Анна не расслышала.
— Что ты сказала.
— Ничего.
— Нет, скажи.
Елена подняла голову.
— Я сказала, что это эгоизм.
— Эгоизм.
— Да. Ты думаешь только о себе.
Анна посмотрела на нее. Долго.
— Елена, когда папа лежал и не мог встать, ты была в Турции. В июле.
— Я работала весь год.
— Я тоже работала. И при этом была там.
— Ты жила в том же городе.
— Да. Удобно. Для всех.
Борис поднял руку.
— Слушайте, это не разговор для юбилея.
— Нет, не для юбилея, — согласилась Анна. — Поэтому я заканчиваю.
Она встала. Павел встал следом, молча. Он молчал весь этот разговор и сейчас тоже молчал, просто стоял рядом.
Мать смотрела на брошь.
— Анна, — сказала она.
— Да, мама.
— Ты что, не вернешься.
— Не знаю.
— Как не знаешь.
Анна надела куртку, которую тетя Тамара принесла из коридора молча, без вопросов.
— Мама, с юбилеем тебя. Я желаю тебе здоровья. Это не пустые слова, я правда желаю.
Вера Павловна взяла брошь. Повертела в пальцах. Рубины поймали свет люстры и стали на секунду ярко-красными.
— Калина, — сказала мать.
— Да.
— Я помню, как бабка ее носила. На Первое мая всегда.
— Я тоже помню.
Молчание было долгим. Борис смотрел в тарелку. Елена глядела в окно. Тетя Тамара теребила край скатерти.
Вера Павловна подняла взгляд на Павла.
— Вы позаботитесь о ней, — сказала она. Не вопрос.
— Да, — сказал Павел.
— Она сама за всеми заботилась. За собой не умеет.
— Научится, — сказал Павел.
Анна могла бы что-то возразить. Не стала.
— Мама, — сказала она. — Ты позвонишь Елене, если что-то с давлением. Обещай.
— Ты всё равно уедешь.
— Пообещай.
— Обещаю, — сказала мать.
Анна пошла к двери. Павел открыл ее. В коридоре упала чья-то сумка с вешалки, Тамара охнула и подняла. Дверь в подъезд была тяжелая, с пружиной, Павел придержал.
Лестница, подъезд, улица. Октябрь встретил холодом и запахом мокрой листвы. Машина стояла где они оставили.
Анна шла и не оглядывалась.
Павел шел рядом.
— Ты хорошо держалась, — сказал он.
— Я не держалась.
— Нет. Просто была собой.
— Не знаю, что это значит.
— Значит не врала и не кричала.
Они дошли до машины. Он открыл ей дверь. Она села. Он обошел, сел сам. Завел двигатель.
— Павел.
— Да.
— Мать спросила, куда я еду.
— Я слышал.
— Я сказала, что не знаю.
— Знаю.
— Я правда не знаю.
Он тронулся. Поехал в сторону выезда из города.
— Сначала в лес, — сказал он. — Там видно будет.
Анна смотрела на дорогу.
— А ты не боишься.
— Чего.
— Что я свалилась на тебя. Вот так.
Он помолчал. Переключил передачу.
— Анна.
— Что.
— Я семнадцать лет ждал второго письма.
Анна посмотрела на него. Он смотрел на дорогу.
— Это слишком долго.
— Долго, — согласился он.
Город кончился. Начался лес, голый, октябрьский, с полосами тумана между деревьями. Дорога сузилась. Машина шла ровно.
— Павел.
— Да.
— Чирок и кряква чем отличаются.
Он помолчал секунду.
— Чирок мельче. Голос другой. Кряква крякает, ты должна знать, все знают как кряква.
— А чирок.
— Чирок свистит.
— Да.
— Запомни.
— Запомню.
Дорога уходила в лес. Туман лежал низко, почти по земле. Фары высвечивали полосу асфальта и с двух сторон деревья.
— Павел.
— Да.
— Спасибо.
Он не ответил. Просто ехал.
Анна откинулась на спинку сиденья. Посмотрела в боковое стекло. Там проносились деревья, одно за другим, одно за другим, и между ними темно и туман, и где-то там, в тумане, наверное, были птицы, которых она не умела называть.
Машина ехала вглубь леса.
