— А ну, наливай, пока краля не видит! Лёха сказал — хата в нашем распоряжении, так что гуляем, пацаны! За здоровье молодых, за свободную жизнь!
Ирина замерла в прихожей, так и не донеся руку до выключателя. Ключ в замке повернулся слишком тихо, смазанный на совесть заботливым мужем, и этот звук потонул в раскатистом, пьяном гоготе, доносившемся из глубины квартиры. Она стояла в темноте коридора, вдыхая спертый, тяжелый воздух, который ударил в нос вместо привычного аромата ванили и чистоты. Пахло дешевым табаком, перегаром, кислым потом и чем-то сладковато-тошнотворным, напоминающим прокисшее пиво.
Она медленно сняла туфли, не чувствуя усталости после десятичасового рабочего дня. Усталость испарилась, уступив место холодному, колючему электричеству, пробежавшему по позвоночнику. Ирина знала этот смех. Это был Пашка, младший брат её мужа Алексея. Тот самый Пашка, который «попал в трудную ситуацию» и попросился перекантоваться пару ночей на диване в гостиной, пока ищет съемное жилье.
Ирина прошла по коридору, ступая бесшумно, как кошка перед прыжком. Дверь в гостиную была закрыта. Шум, маты и звон стекла доносились не оттуда. Звуки шли из детской. Из комнаты их пятилетней дочери Алисы, которая сейчас, к счастью, гостила у бабушки.
Ирина резко толкнула белую дверь с нарисованным жирафом. Дверь ударилась о стену с глухим стуком, но никто из присутствующих даже не вздрогнул.
Картина, открывшаяся ей, была чудовищной в своей обыденности и омерзительной в деталях. За маленьким розовым столиком, предназначенным для рисования и лепки, сидели трое здоровых мужиков. Сам Пашка — в грязной майке-алкоголичке, и двое незнакомых типов с одутловатыми, красными лицами. На детском стульчике, жалобно скрипнувшем под весом стокилограммового гостя, балансировала бутылка водки «Праздничная». Рядом, прямо на раскраске с принцессами, лежала нарезанная кругами краковская колбаса, жирные пятна от которой уже пропитали бумагу и въелись в столешницу.
— Опа! — Пашка поднял мутный взгляд, пытаясь сфокусироваться. Его лицо расплылось в глупой, пьяной улыбке. — А вот и хозяйка! Ирка! Заходи, присаживайся. Мы тут с пацанами чисто символически… Лёха разрешил!
— Вон, — тихо произнесла Ирина. Голос её не дрожал, он звучал плоско и глухо, как удар молотка по дереву.
— Да ладно тебе, Ириш, че ты начинаешь? — Пашка попытался встать, но ноги его запутались в пушистом ковре. Он качнулся и, чтобы не упасть, схватился за шведскую стенку, оставив на белой перекладине сальный отпечаток. — Мы ж культурно. Пацаны, скажите ей. Это жена брата, она у нас строгая, но справедливая.
Один из гостей, лысый, с татуировкой на шее, смачно рыгнул и уставился на Ирину с наглым прищуром.
— Слышь, мать, ты бы шла на кухню, пельмешек сварила. Мы тут серьезные вопросы перетираем. Муж твой в курсе, так что не фони.
Ирина сделала шаг в комнату. Её взгляд упал на угол, где стоял кукольный домик. Прямо на его крыше дымилась сигарета, воткнутая в пластиковую трубу как в пепельницу. Пепел сыпался на миниатюрный балкон. Это стало последней каплей. Внутри что-то оборвалось, словно лопнула перетянутая струна, удерживающая её в рамках приличий.
— Я сказала — пошли вон отсюда, — она подошла к окну и рывком распахнула створку. Ледяной осенний ветер ворвался в накуренное помещение, взметнув легкие занавески. — У вас ровно минута. Кто не успеет — полетит следом за окурками.
— Ты че, больная? — взвизгнул Пашка, наконец осознав, что «Иришка» не шутит. — Это квартира моего брата! Я имею право тут находиться! Лёха сказал…
Ирина схватила со стола бутылку водки и, не раздумывая, швырнула её в открытое окно. Бутылка описала дугу и исчезла в темноте двора. Через секунду снизу донесся звон разбитого стекла и вой автомобильной сигнализации.
— Э! Ты че творишь, дура?! — взревел лысый, вскакивая так резко, что детский стульчик под ним с треском разломился пополам. — Там же пол-литра было!
— Следующим полетит твой телефон, — Ирина шагнула к нему, глядя прямо в налитые кровью глаза. В ней не было страха. Было только брезгливое желание вычистить грязь из своего дома. — А потом я вызову наряд. И поверь, мне плевать, что вы там перетирали. За проникновение и порчу имущества вы сядете плотно и надолго.
Третий собутыльник, самый тихий и, видимо, самый трезвый, вдруг засуетился.
— Колян, валим. Она бешеная. Сейчас ментов вызовет, а у меня условка. Паш, ну его нафиг, пошли в гараж.
— Да вы че, пацаны?! — Пашка растерянно переводил взгляд с друзей на Ирину. — Она ж просто баба! Ща я Лёхе наберу, он её на место поставит!
Но «пацаны» уже пробирались к выходу, стараясь не задеть хозяйку. Ирина стояла как скала, указывая рукой на дверь. Пашка, поняв, что остается без поддержки, зло сплюнул прямо на пол. Густая слюна шлепнулась на розовый ворс ковра, впитавшись в него темным пятном.
— Сука ты, Ирка, — прошипел он, хватая свою куртку, валявшуюся на кровати дочери. — Я это запомню. Лёха приедет — ты у меня попляшешь. Родного брата на мороз выставлять… Тварь.
— Обувь забрали в руки и вышли босиком, — скомандовала Ирина, игнорируя оскорбления. — Если я увижу хоть один грязный след в коридоре, я спущу вас с лестницы.
Они вывалились в подъезд, матерясь и толкаясь. Пашка напоследок попытался хлопнуть дверью, но Ирина перехватила створку и с силой захлопнула её перед его носом, едва не прищемив пальцы. Щелкнули замки. Один оборот, второй, ночная задвижка.
Ирина прижалась спиной к металлу двери, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В квартире повисла тишина, но она была отравлена. Запах табака и перегара никуда не делся, он въелся в стены, в мебель, в игрушки.
Она вернулась в детскую. Свет люстры безжалостно высветил масштаб катастрофы. Сломанный стул валялся в углу. На столе — жирные пятна. На полу — плевок и крошки от чипсов. Но самое страшное она увидела только сейчас. В углу, за креслом-мешком, на любимом плюшевом медведе дочери расплывалось огромное мокрое пятно. Пахло от него недвусмысленно — желудочным соком и дешевым алкоголем. Кого-то из гостей стошнило, и они просто прикрыли это подушкой.
Ирину передернуло. К горлу подкатил ком. Она схватила телефон. Пальцы не слушались, скользя по экрану, но она нашла номер мужа и нажала вызов.
— Да, зай, ты чего? Я еще на работе, тут завал… — голос Алексея был спокойным, даже ленивым.
— Твой брат, — Ирина говорила медленно, чеканя каждое слово, чтобы не сорваться на крик, — только что превратил комнату нашей дочери в привокзальный туалет. Я выставила его и его дружков за дверь.
— В смысле выставила? — тон мужа мгновенно изменился. В нем прозвучало не беспокойство, а раздражение. — Ира, ты чего устроила? Пашка звонит, говорит, ты на него с кулаками кидалась. Он же просил пару дней! Человек в беде, а ты…
— Приезжай, — перебила она его холодно. — Приезжай и посмотри. И если ты сейчас начнешь мне рассказывать про родственные узы, лучше сразу разворачивайся и едь к нему в гараж.
Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и швырнула телефон на диван. Впереди был долгий вечер, но убирать этот хаос она не собиралась. Пусть Алексей увидит всё как есть. Каждую каплю. Каждую крошку. Каждую поломанную вещь.
Алексей вошел в квартиру спустя полчаса. Он не открыл дверь своим ключом, а нажал на звонок — длинно, требовательно, словно курьер, принесший срочную и неприятную телеграмму. Когда Ирина щелкнула замком и впустила его, он влетел в прихожую, принеся с собой запах холодной улицы и то же самое раздражение, которое сквозило в его голосе по телефону.
Он даже не разулся. Прошел прямо в грязных ботинках по светлому ламинату, оставляя мокрые следы, и остановился напротив жены, уперев руки в бока. Лицо его было перекошено от злости, но это была не злость защитника, увидевшего разгромленный дом. Это была злость человека, которому испортили вечер и заставили краснеть перед «своими».
— Ну? — Алексей кивнул в сторону двери. — Ты довольна? Героиня. Я сейчас Пашку у подъезда встретил. Сидит на лавке, трясется весь, курит одну за одной. Рядом эти двое, Колян с Витьком, смотрят на меня как на врага народа. Ты хоть понимаешь, как ты меня подставила?
Ирина стояла, скрестив руки на груди. Она ожидала крика, ожидала скандала, но такая реакция мужа все равно полоснула по нервам. Он не спросил, что случилось. Он не спросил, где Алиса. Он не поинтересовался, почему в их квартире пахнет как в привокзальном сортире.
— Ты прошел мимо детской, — тихо сказала она, кивнув на приоткрытую дверь комнаты. — Зайди. Посмотри. А потом мы поговорим о том, кого и как я подставила.
— Да что мне смотреть?! — взмахнул рукой Алексей, но все же сделал несколько шагов к комнате дочери. — Ну выпили мужики, ну посидели. Пашка расстался с девчонкой, у него стресс! Ему поддержка нужна была, а не твоя истерика. Он мне сказал, что они даже музыку громко не включали, сидели тихо, разговаривали…
Он зашел в детскую и замолчал.
Ирина встала у него за спиной. Она видела, как его взгляд скользнул по перевернутому стулу, по луже водки у окна, по жирным пятнам на столе. Алексей поморщился, потянул носом воздух и тут же прикрыл рот рукой. Запах рвоты, исходивший от плюшевого медведя в углу, был невыносим.
— Твой брат, у которого «стресс», — ледяным тоном прокомментировала Ирина, — наблевал на любимую игрушку твоей дочери. Потом прикрыл это подушкой и продолжил пить. Вот здесь, на этом ковре, они тушили окурки. А в кружку Алисы стряхивали пепел. Ты считаешь, это нормально?
Алексей постоял еще секунду, разглядывая хаос, а потом резко развернулся. В его глазах не было стыда. Там было упрямое, ослиное отрицание.
— Ну перебрал, с кем не бывает! — выпалил он, выходя из комнаты и плотно прикрывая за собой дверь, словно это могло отменить увиденное. — Он же не специально! Ему плохо было, понимаешь? Организм не выдержал. А ты… Ты могла бы просто убрать, проветрить и промолчать. Зачем было устраивать показательную казнь?
— Убрать? — переспросила Ирина, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ты предлагаешь мне убирать блевотину за твоим тридцатилетним братом в комнате моего ребенка? Ты себя слышишь, Леша?
— Да вызовем мы клининг! — рявкнул он, срывая с шеи шарф и швыряя его на тумбочку. — Завтра же приедут и все вылижут! Медведя нового купим, подумаешь, трагедия. А вот отношения с братом ты мне испортила капитально. Он мне в глаза смотрел и спрашивал: «Лёха, ты зачем на такой мегере женился?». И знаешь, мне нечего было ответить. Потому что нормальная баба, Ира, своих не сдает. Она понимает, когда мужику надо выпустить пар.
Он прошел на кухню, открыл холодильник, достал банку пива и с громким щелчком вскрыл её. Сделал жадный глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на жену с вызовом.
— Ты их выгнала как собак. На мороз. Пашка без шапки, в одной ветровке. А те двое? Это же мои знакомые с района, мне с ними еще дела иметь. Теперь весь двор будет трепаться, что Алексей — подкаблучник, а жена у него — истеричка, которая мужиков за порог выставляет из-за пятна на ковре.
Ирина смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не муж, не отец её ребенка, а какой-то чужой, инфантильный подросток, для которого мнение «пацанов с района» было важнее безопасности собственной семьи. Он искренне не понимал, в чем проблема. Для него испорченная мебель и загаженная детская были досадной мелочью, решаемой деньгами, а вот ущемленное самолюбие брата — вселенской катастрофой.
— Это не просто пятно на ковре, — медленно произнесла Ирина, подходя к кухонному столу. — Это наш дом. Твой брат привел сюда посторонних людей. Они пили водку там, где спит твоя дочь. Они могли устроить пожар. Они могли украсть что угодно. А ты стоишь тут и жалеешь Пашеньку, потому что у него, видите ли, сложный период?
— У него жизнь рушится! — Алексей ударил кулаком по столу так, что банка с пивом подпрыгнула, расплескав пену. — Ему жить негде! Я ему пообещал, что он тут перекантуется. Дал слово. А ты мое слово растоптала. Ты хоть понимаешь, что такое братство? Что такое родная кровь? Нет, ты не понимаешь. Ты только о своих тряпках и коврах думаешь. Эгоистка.
— Эгоистка? — Ирина усмехнулась, но улыбка вышла страшной. — Я эгоистка, потому что не хочу, чтобы моя дочь дышала перегаром? Потому что не хочу находить окурки в её кровати?
— Да не было там окурков в кровати, не выдумывай! — отмахнулся Алексей, снова прикладываясь к банке. — Приукрашиваешь ты вечно. Драматизируешь. Короче, так. Сейчас я звоню Пашке. Говорю, чтобы возвращался. Он переночует в гостиной, как и договаривались. Утром они с пацанами сами все уберут. И ты перед ним извинишься. Скажешь, что погорячилась, ПМС там у тебя или магнитные бури — мне плевать. Но чтобы мир в семье был восстановлен.
Он достал телефон, уверенный в своей правоте, уверенный, что его приказ — это закон. Он привык, что Ирина сглаживает углы, что она разумная и отходчивая. Но он не заметил, как в её глазах погас последний огонек тепла.
Ирина молча подошла к нему и накрыла его руку с телефоном своей ладонью, с силой опуская её на стол.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — Алексей недоуменно уставился на неё.
— Никто сюда не вернется. Ни Пашка, ни его друзья. И извиняться я не буду. Ты сейчас выберешь, Алексей. Либо ты перестаешь вести себя как идиот и помогаешь мне вычищать квартиру от последствий попои твоего брата, либо ты идешь к нему.
— Ты мне условия ставишь? — лицо мужа начало наливаться багровой краской. Он резко встал, опрокинув стул. — В моем доме? Ты совсем берега попутала?
— Это и мой дом тоже, — Ирина не отступила ни на шаг. — И дом твоего ребенка. Которого, кстати, ты даже не вспомнил за весь разговор.
— Да при чем тут ребенок?! Алисы здесь нет! — заорал он так, что задрожали стекла в кухонном шкафу. — Хватит прикрываться дочерью! Ты просто ненавидишь мою семью! Ты всегда Пашку недолюбливала, смотрела на него как на г***но. Вот и нашла повод.
Алексей шагнул к ней вплотную, нависая, пытаясь подавить морально и физически.
— Значит так. Я сейчас иду за братом. Привожу его сюда. Мы садимся на кухне, нормально общаемся, выпиваем по стопке за примирение. А ты, если тебе что-то не нравится, можешь закрыться в спальне и не отсвечивать. Поняла?
Он ждал, что она испугается. Ждал, что она заплачет и уступит, как делала раньше, когда он включал «мужика». Но Ирина стояла прямо, и её взгляд был сухим и жестким, как наждачная бумага.
— Попробуй, — тихо сказала она. — Только учти, Леша. Если этот человек переступит порог, я вызываю полицию. И тогда протокол будет не на него, а на вас обоих. За хулиганство и нарушение тишины. Выбирай.
Алексей смотрел на неё, и в его глазах, обычно спокойных и даже ленивых, теперь горел злой, фанатичный огонь. Это был взгляд человека, которого загнали в угол не аргументами, а собственной несостоятельностью. Он прекрасно видел и перевернутый стул, и пятна на ковре, и окурки в детской кружке, но признать правоту жены означало бы признать, что он сам — слабак, позволивший превратить свой дом в ночлежку. Ему было проще обвинить Ирину в черствости, чем взять ответственность за брата-алкоголика.
— Полицию? — переспросил он, криво усмехнувшись. — На мужа? На родного деверя? Ну ты и дрянь, Ирка. Я всегда знал, что у тебя вместо сердца калькулятор. Тебе шмотки дороже людей. Подумаешь, напакостили немного! Пашка бы все убрал, если бы ты ему время дала, а не вышвырнула как собаку. У него душа болит, он поддержки искал!
Алексей прошелся по кухне, нервно дергая плечом. Он схватил со стола яблоко, надкусил его и тут же с отвращением швырнул в раковину. Огрызок гулко ударился о нержавейку.
— Ты не понимаешь простых вещей, — продолжал он, повышая голос. — Брат — это навсегда. Жен может быть сколько угодно, а брат — один. Он мне в детстве велосипед свой отдал, когда мой сломался. Он меня от хулиганов в школе защищал. А сейчас, когда ему плохо, я должен отвернуться? Сказать: «Извини, Паша, у меня жена ковры бережет»? Да я себя уважать перестану после такого!
Ирина слушала этот поток сознания, чувствуя, как внутри неё умирает последняя надежда на адекватность этого человека. Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого, неприятного мужчину с одутловатым лицом, который пытается оправдать свинство высокими материями.
— Ты говоришь о велосипеде? — тихо спросила она, делая шаг к нему. — Леша, тебе тридцать пять лет. Твоему брату тридцать. Вы не в школе. Вы взрослые мужики. И твой «святой» брат, которого ты так защищаешь, сегодня показал свое истинное лицо. Он не просто «напакостил». Он уничтожил пространство, в котором живет твой ребенок.
— Да хватит тебе прикрываться Алисой! — заорал Алексей, брызгая слюной. — Алисы здесь нет! Ничего с ней не случилось! А Пашка сейчас на улице мерзнет!
— Алиса приезжает завтра утром! — голос Ирины сорвался, превращаясь в стальной хлыст. — Завтра! У неё день рождения, Леша! Ты забыл? Мы готовили эту комнату неделю! Мы шары надували, гирлянды вешали! А теперь там воняет как в тамбуре электрички!
Алексей на секунду осекся, вспомнив про дату, но тут же нашел новый аргумент, еще более нелепый в своей жестокости:
— Ну и что? Отпразднуем в кафе. Великая проблема. Зато брат бы со мной был, поздравил бы племянницу…
Ирина задохнулась от возмущения. Этот человек был непробиваем. Его моральный компас был не просто сбит, он был размагничен годами потакания семейным слабостям. Она поняла, что диалог окончен. Осталась только финальная черта.
Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх, прямо в его бегающие, злые глаза. В её взгляде больше не было ни любви, ни жалости, ни страха. Там была только холодная, убийственная ясность.
— Твой брат привел на день рождения нашей дочери пьяных друзей и устроил там притон! Я выгнала их всех! А ты смеешь мне говорить, что я «унизила» твоего брата перед пацанами?! Он наблевал на ковер в комнате нашей дочери! Для тебя авторитет брата-алкаша важнее безопасности собственного ребенка?! Раз так — вали к нему в гараж и не возвращайся!
В кухне повисла звенящая пауза. Было слышно, как гудит холодильник и как капает вода из крана, куда Алексей недавно швырнул яблоко. Слова Ирины повисли в воздухе тяжелым, свинцовым обвинением.
Лицо Алексея пошло красными пятнами. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его мужское эго, раздутое до невероятных размеров, не могло переварить такую прямую посылку. Она выгнала его. Она, женщина, которая должна была молчать и создавать уют, указала ему на дверь.
— Ах так… — просипел он, хватая ртом воздух. — Значит, выгоняешь? Мужа выгоняешь? Из-за какого-то ковра?
— Из-за того, что ты предал нас, — отрезала Ирина. — Ты выбрал. Теперь иди и живи с этим выбором.
Алексей резко развернулся и вылетел в коридор. Он не стал собирать вещи аккуратно. Он просто хватал всё, что попадалось под руку: куртку, сумку с документами, ключи от машины. Он действовал хаотично, зло, пытаясь своим шумом и яростью напугать её, заставить одуматься.
— Ты пожалеешь, Ира! — кричал он из прихожей, натягивая ботинки. — Ты приползешь! Одной с ребенком тяжело будет! Кому ты нужна, разведенка с прицепом? А я мужик, я не пропаду! Пашка меня не бросит, не то что ты!
Ирина стояла в дверях кухни, скрестив руки. Она не плакала. Она смотрела на него как на стихийное бедствие, которое наконец-то покидает её территорию.
— Уходи, — просто сказала она.
Алексей выпрямился, накинул куртку и с ненавистью посмотрел на жену.
— Я сейчас поеду к брату. Мы купим водки, сядем как люди и выпьем за то, что я избавился от такой стервы. А ты сиди тут в своей чистоте и гний. С днем рождения дочку поздравь от меня. Скажи, папа ушел, потому что мама у неё — больная на голову.
Он рванул входную дверь на себя. С лестничной клетки пахнуло холодом и сыростью. Алексей шагнул за порог, но напоследок обернулся, надеясь увидеть в её глазах страх или сожаление. Но там была только пустота.
— Ключи, — холодно напомнила Ирина.
— Что?
— Ключи от квартиры положи на тумбочку. Ты сюда больше не войдешь.
Алексей заскрипел зубами, вытащил связку из кармана и с силой швырнул её на пол. Ключи со звоном разлетелись по кафелю.
— Подавись, — выплюнул он.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с вешалки упал зонт. Ирина осталась одна. В квартире все еще пахло перегаром и чужим потом, но воздух уже начал меняться. Это был воздух одиночества, но в то же время — воздух свободы. Свободы от человека, который готов был превратить их жизнь в хлев ради одобрения собутыльников.
Она медленно сползла по стене на пол, закрыв лицо руками. Но слез не было. Было только гулкое, тяжелое осознание того, что прежней жизни больше нет. И нужно начинать разгребать завалы. Буквально и фигурально.
Щелчок ночной задвижки прозвучал как выстрел в пустой квартире. Ирина стояла, прижавшись лбом к холодному металлу двери, и слушала, как затихают шаги мужа на лестнице. Лифт гулко ухнул и поехал вниз. Всё. Он ушел.
Она не сползла на пол в рыданиях. Не побежала к окну смотреть ему вслед. Внутри неё включился какой-то аварийный механизм, холодный и расчетливый, который блокировал эмоции, оставляя только голые инстинкты. Первый инстинкт — вычистить территорию.
Ирина прошла в детскую. Запах перегара и рвоты всё еще висел в воздухе плотным, удушливым облаком. Она распахнула окно настежь, впуская морозный ночной воздух. Холод обжег лицо, но это было приятно. Это было очищение.
Она взяла большой черный мешок для строительного мусора. Первым туда отправился плюшевый медведь. Ирина брезгливо, двумя пальцами, подцепила игрушку за уцелевшее ухо и швырнула в черноту полиэтилена. Следом полетели коврик с пятном, которое уже невозможно было отмыть, испорченная детская подушка и даже шторы, пропитавшиеся табачным дымом. Она не жалела вещей. Вещи можно купить. Чистоту и безопасность купить нельзя, их можно только создать заново.
Затем Ирина пошла в ванную, набрала ведро горячей воды, добавила туда хлорку — много, щедро, чтобы щипало глаза. Она надела резиновые перчатки и вернулась в детскую. Встала на колени и начала тереть пол. Жесткая щетка скребла ламинат с ритмичным, злым звуком. Ирина терла так, словно хотела содрать верхний слой реальности, где её муж оказался предателем. Она вымывала следы чужих ботинок, следы плевков, следы той жизни, которую Алексей притащил в их дом.
Когда детская засияла стерильной, больничной чистотой, Ирина перешла в спальню. Теперь предстояла самая грязная часть работы. Она открыла шкаф Алексея. Его рубашки висели ровными рядами, поглаженные её руками. Его джинсы лежали стопкой.
Она сгребала всё подряд. Без разбора. Дорогие костюмы, старые футболки, носки, нижнее белье — всё летело в те же черные мешки для мусора. Она не складывала вещи. Она утрамбовывала их, как опавшую листву. Спортивная сумка, которую он обычно брал в зал, наполнилась его обувью. Ноутбук, зарядки, документы из ящика стола — всё сваливалось в кучу сверху.
Это не была месть. Это была санитарная обработка. Как удаляют пораженные гангреной ткани, так она удаляла присутствие Алексея из квартиры. Через час в прихожей стояли четыре раздутых черных мешка и одна спортивная сумка. Квартира стала пустой и гулкой, но в ней наконец-то стало можно дышать.
Ирина посмотрела на часы. Три часа ночи. Она вытащила мешки на лестничную площадку, выставив их прямо у двери. Вернулась, закрыла дверь на все замки и пошла в душ. Стоя под горячими струями, она смывала с себя этот день, этот запах, это прошлое.
Она не спала. Сидела на кухне с чашкой чая, глядя в темноту окна, когда в пять утра раздался звонок в дверь. Настойчивый, длинный, наглый.
Ирина медленно встала и пошла в прихожую. Она не посмотрела в глазок. Она знала, кто там.
— Ира, открывай! — голос Алексея был хриплым и пьяным. — Че за цирк с мешками? Ты че, совсем кукухой поехала?
Она молчала, стоя по ту сторону двери.
— Слышь, я ключи забыл! — он пнул дверь ногой. — Или потерял, не помню. Открывай, говорю! Мы с Пашкой отметили, я спать хочу. У меня завтра голова будет раскалываться, мне не до твоих истерик.
— Твои вещи на площадке, Алексей, — произнесла Ирина громко и четко. — Забирай их и уходи.
За дверью повисла пауза. Видимо, до его затуманенного алкоголем мозга доходил смысл слов. Потом послышался шорох — он пнул один из мешков.
— Ты че, реально шмотки выставила? — в его голосе прорезалась искренняя, детская обида пополам с агрессией. — Ты кого из себя строишь? Я муж твой! Это моя квартира тоже! Я сейчас дверь вынесу!
— Попробуй, — спокойно ответила она. — Соседи уже проснулись от твоих криков. Если ты сейчас начнешь ломать дверь, они вызовут наряд. А я напишу заявление. И тогда ты поедешь не к брату, а в обезьянник. Вместе со своими мешками.
— Да пошла ты! — заорал он, и судя по звуку, ударил кулаком в металл. — Кому ты нужна такая правильная? Думаешь, я пропаду? Да я завтра же бабу найду, нормальную, которая мозг не выносит! А ты сгниешь тут одна со своим ковром! Стерва!
— Уходи, Леша. Водки здесь больше нет. И семьи у тебя здесь больше нет.
— Да и не было никакой семьи! — его голос сорвался на визг. — Ты всегда меня душила! Всегда! То не пей, то не кури, то брата не води! Я мужик, поняла? Я свободный человек!
— Вот и будь свободен, — сказала Ирина.
Она услышала, как он, матерясь, возится с мешками. Звук разрываемого полиэтилена, звон какой-то пряжки о бетонный пол. Он пытался унести всё разом, но, видимо, у него не получалось.
— Ты пожалеешь! — донеслось уже от лифта. — Ты на коленях приползешь прощения просить! Я тебя без копейки оставлю! Ты еще узнаешь, кто такой Алексей!
Двери лифта с лязгом закрылись, отсекая его пьяные угрозы. На лестничной площадке снова стало тихо.
Ирина вернулась на кухню. На столе лежала красивая, яркая открытка «С Днем Рождения, Доченька!», которую она купила вчера. Она взяла ручку и написала внутри: «Будь счастлива, моя родная. У нас всё будет хорошо».
Солнце медленно вставало над городом, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Квартира была чистой. Воздух был свежим. И где-то там, за дверью, в черных мусорных мешках, навсегда осталось то, что мешало им жить. Ирина сделала глоток чая. Он был уже холодным, но на вкус казался самым сладким в её жизни…
