— А где Борис Петрович? В магазин вышел? — Игорь сбросил один ботинок, наступив на пятку, и теперь балансировал на одной ноге, пытаясь стянуть второй, не развязывая шнурков.
Светлана не вышла встречать мужа в прихожую. Она стояла на кухне у раковины, ожесточенно натирая жесткой стороной губки край любимой салатовой тарелки. Тарелка была покрыта застывшим жиром и пеплом, словно из неё ели не жареную картошку, а угли. Вода шумела, заглушая звуки из коридора, но Светлана все равно слышала тяжелое дыхание мужа и звон ключей, брошенных на тумбочку.
В квартире стоял тяжелый, кислый запах, который не удавалось выветрить даже сквозняком. Пахло старым, немытым телом, дешевым табаком, въевшимся в одежду, и пережаренным луком. Этот запах появился здесь неделю назад вместе с дядей Борей, двоюродным братом отца Игоря, и, казалось, пропитал уже даже обои в спальне.
— Света! — голос Игоря стал громче, в нем прорезались нотки раздражения. — Ты оглохла? Я спрашиваю, где дядя? Его куртки нет на вешалке.
Светлана выключила воду. Тишина, наступившая на кухне, была липкой и неприятной, как клеенка на столе, которую дядя Боря вчера прожег сигаретой. Она вытерла руки о полотенце, медленно, палец за пальцем, словно готовясь к операции, и только потом повернулась к дверному проему.
Игорь стоял там, в расстегнутой куртке, с пакетом продуктов в руке. Он выглядел уставшим, лицо посерело после смены на заводе, но глаза уже рыскали по кухне в поисках гостя. На столе не было привычной бутылки, не было нарезанного сала, и это явно сбивало его с толку.
— Его нет, — ровно ответила Светлана. Она взяла со стола хрустальную вазу — подарок матери на новоселье. На дне вазы, среди тонких граней, серым слоем лежала зола и плавал размокший сигаретный бычок.
Игорь нахмурился, прошел в кухню и с глухим стуком поставил пакет на стул.
— В смысле «нет»? Уехал, что ли? Он же говорил, у него дела в городе еще на три дня. Билет только на пятницу.
Светлана подошла к мусорному ведру и, перевернув вазу, вытряхнула грязное содержимое. Бычок шлепнулся на картофельные очистки.
— Он не уехал, Игорь. Я его выгнала.
Муж замер. Он медленно моргнул, переваривая услышанное, словно Светлана сказала что-то на иностранном языке. Потом его губы искривились в недоверчивой усмешке.
— Чего ты сделала? — переспросил он, понизив голос. — Шутишь, что ли? Где он? В комнате спит?
Он развернулся и быстрым шагом направился в гостиную. Светлана слышала, как он щелкнул выключателем, как скрипнул диван, на котором дядя Боря устроил свое лежбище. Через минуту Игорь вернулся. Улыбки на его лице больше не было. Желваки на скулах ходили ходуном.
— Постель пустая. Вещей нет. Ты что, серьезно выставила человека на улицу на ночь глядя?
Светлана смотрела на мужа и видела в нем те же черты, что и у его родственника: тот же тяжелый подбородок, тот же взгляд исподлобья, уверенный в своей правоте. Всю неделю она пыталась быть гостеприимной хозяйкой. Она готовила первое, второе и компот, стирала его рубашки, которые пахли прогорклым потом, и молчала, когда он, рыгая, рассуждал о том, что бабы нынче пошли «порченые».
— Твой дядя снова назвал меня безрукой и стряхнул пепел в мою вазу! Я терпела его неделю ради тебя! Но это конец! Я отдала ему куртку и выпроводила за порог! Пусть идет в гостиницу! Я не нанималась терпеть оскорбления от старого хама в собственном доме!
Игорь побагровел. Он шагнул к ней, нависая над столом, и ударил ладонью по столешнице так, что подпрыгнула солонка.
— Ты совсем берега попутала? — прошипел он. — Какой пепел? Какая ваза? Ты из-за грязной посуды выгнала родного дядьку? Он пожилой человек! Он глава нашего рода после смерти отца! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Я понимаю, что в моем доме неделю жил свинья, который считал нормальным сморкаться в кухонное полотенце и указывать мне, как я должна перед ним скакать, — Светлана скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Он сегодня заявил, что суп у меня — помои, а сама я — «корова, которую муж плохо доит». Ты считаешь, я должна была это проглотить?
— Да мало ли что старик сказал! — рявкнул Игорь. — У него характер такой! Он жизнь прожил, он имеет право ворчать! А ты… ты должна была промолчать! Уважение проявить! Ты меня перед всей родней опозорила! Куда он пошел? У него денег с собой — кот наплакал!
— У него пенсия больше твоей зарплаты, — парировала Светлана. — На вокзале переночует, не сахарный. Или в гостиницу пойдет, адрес я ему на бумажке написала.
— На бумажке… — Игорь схватился за голову и начал метаться по тесной кухне. — Ты ему адрес на бумажке написала… Ты хоть понимаешь, кто он? Он же меня в институт устраивал! Он же нам на свадьбу пять тысяч дал! А ты его как собаку шелудивую!
Он остановился напротив жены, и его глаза сузились, превратившись в две злые щелки.
— Ты сейчас же одеваешься, — тихо, с угрозой произнес он. — И идешь его искать.
— Что? — Светлана не поверила своим ушам.
— Что слышала. Идешь на улицу, ищешь Бориса Петровича, падаешь ему в ноги и просишь прощения. И ведешь обратно. И чтобы стол был накрыт, и бутылка стояла.
— Ты бредишь, Игорь, — Светлана отвернулась к окну. За стеклом сгущались сумерки, начинал накрапывать мелкий осенний дождь. — Я никуда не пойду. И этот человек порог моего дома больше не переступит.
— Твоего дома? — Игорь схватил её за плечо и резко развернул к себе. Его пальцы больно впились в мягкую ткань домашней футболки. — Ты ничего не перепутала? Пока ты моя жена, здесь всё общее. И гости мои — это хозяева в этом доме. Ты сейчас же пойдешь и вернешь его. Или, клянусь, я за себя не отвечаю.
От него пахло тем же кислым раздражением, что и от дяди Бори. Светлана посмотрела на руку мужа на своем плече, потом в его налитые кровью глаза. Страха не было. Было только бесконечное, холодное удивление тому, как быстро слетает с человека налет цивилизованности, стоит только задеть его раздутое эго.
— Убери руки, — сказала она ледяным тоном. — Иначе я вышвырну и тебя.
Игорь отшатнулся, словно его ударили током. Но в глазах его вместо испуга зажглось что-то темное и нехорошее. Он медленно опустил руки, но не отошел.
— Ну смотри, Света, — процедил он сквозь зубы. — Сама напросилась. Я тебе сейчас устрою воспитательный час. Ты у меня не только дядю приведешь, ты у меня еще и ботинки ему почистишь.
Он резко развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью так, что жалобно звякнули стекла в серванте. Светлана осталась одна посреди кухни, где всё еще воняло чужим табаком и начинающейся бедой.
Игорь вернулся на кухню не сразу. Света слышала, как он ходил по гостиной, открывал и закрывал шкафы, гремел чем-то в спальне. Она стояла у окна, глядя на мокрый асфальт двора, освещенный тусклым фонарем, и пыталась унять дрожь в руках. Ей казалось, что если она сейчас начнет что-то делать — мыть пол или готовить ужин, — то признает свое поражение, станет частью этого безумного спектакля.
Когда муж появился в дверях, он уже переоделся в домашние спортивные штаны и растянутую футболку. Вид у него был пугающе спокойный. Он не кричал, не махал руками. Он просто подошел к холодильнику, достал начатую бутылку водки, которую дядя Боря приговорил наполовину еще вчера, и налил себе полную рюмку. Выпил залпом, не закусывая, и с стуком поставил стопку на стол.
— Садись, — сказал он, не глядя на жену. — Разговор есть.
— Я постою, — ответила Светлана, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок.
— Я сказал: сядь! — голос Игоря хлестнул, как кнут. — Хватит строить из себя обиженную принцессу. Ты сейчас сядешь и послушаешь, что я тебе скажу.
Светлана медленно опустилась на табурет, стараясь держаться как можно прямее. Она видела, как Игорь наливает вторую. Его лицо, обычно простоватое и добродушное, сейчас казалось чужим, словно высеченным из серого камня.
— Ты хоть понимаешь, кто такой Борис Петрович? — начал он тихо, вращая рюмку в пальцах. — Ты думаешь, это просто старик, который приехал пожрать твоего борща? Это человек, который держал на себе всю семью, когда отец помер. Он меня в люди вывел. Он с нужными людьми договаривался, когда я в армию уходил. А ты… ты кто такая, чтобы его судить?
— Я твоя жена, Игорь, — Светлана старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Я хозяйка этого дома. И я человек, которого он всю неделю поливал грязью. Ты этого не слышал, потому что тебя не было. А я слышала. Как он обсуждал мои ноги, как он говорил, что я «пустоцвет», раз мы детей пока не завели. Как он рыгал за столом и вытирал жирные пальцы о скатерть.
— И что? — Игорь поднял на неё мутные глаза. — Развалилась от этого? Сахарная? У человека манеры простые, он жизнь тяжелую прожил. Не тебе, городской фифе, его манерам учить. А насчет детей… может, он и прав. Может, и правда в тебе дело. Вон, какая ты нервная. Чуть что — сразу в позу встаешь.
Светлана почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Слова мужа били больнее, чем прямые оскорбления дяди.
— То есть ты считаешь, что это нормально? — спросила она шепотом. — Нормально, когда гость ведет себя как свинья? Нормально, когда он унижает твою жену?
— Я считаю, что семья важнее твоих капризов! — Игорь ударил кулаком по столу. — Важнее твоих чистых скатертей и твоих нежных ушей! Дядя Боря — это кровь. А жен может быть много. Ты сегодня есть, а завтра — нет. А родня остается. Ты его выгнала на улицу. В дождь. Человека с давлением. Ты хоть представляешь, что с ним может случиться?
— Он не ребенок, Игорь. Он взрослый мужик, у которого есть деньги и телефон.
— У него гордость есть! — перебил Игорь. — Он не пойдет в гостиницу, он посчитает это оскорблением. Он будет сидеть на лавке или в каком-нибудь гадюшнике, пока сердце не прихватит. И если с ним что-то случится, Света, это будет на твоей совести. Ты будешь виновата. И я тебе этого никогда не прощу.
В кухне повисла тяжелая тишина. Только холодильник гудел, как трансформаторная будка, да капли дождя барабанили по карнизу. Игорь встал и подошел к Светлане вплотную. От него пахло водкой и застарелой злостью.
— Значит так, — сказал он, нависая над ней. — Сейчас ты берешь зонт. Идешь на улицу. Обходишь двор, идешь к остановке, смотришь в сквере. Находишь его. Падаешь в ноги. Говоришь, что была дурой, что у тебя ПМС, магнитные бури, что угодно. Уговариваешь его вернуться.
— Нет, — выдохнула Светлана.
— Если ты не вернешься с ним через час, — Игорь наклонился так низко, что его дыхание коснулось её лица, — можешь вообще не возвращаться. Я замки сменю. Вещи твои в окно выкину. Ты меня знаешь, я сделаю. Ты разрушаешь мою семью, позоришь меня перед родом. Я терпеть это не буду.
Он выпрямился, оглядел её с презрением и добавил:
— И да, если он вернется, ты накроешь стол заново. И будешь улыбаться. И если он скажет, что суп — помои, ты скажешь: «Простите, дядя Боря, в следующий раз лучше сварю». Потому что ты — никто без меня. Ты просто баба, которую я привел в этот дом. А он — Глава. Усекла?
Светлана смотрела на него снизу вверх и не узнавала. Где был тот парень, который дарил ей цветы и обещал носить на руках? Перед ней стоял чужой, злой человек, для которого мнение дальнего родственника было важнее её достоинства. Внутри у неё что-то хрустнуло и рассыпалось в пыль.
— Ты правда выгонишь меня? — спросила она тихо. — Из-за него?
— Я выгоню тебя из-за твоего скотского отношения к людям, — отчеканил Игорь. — Время пошло. Час, Света. Одна нога здесь, другая там.
Он развернулся и вышел из кухни, оставив её одну с запахом перегара и ощущением, что её только что вываляли в грязи. Светлана сидела неподвижно еще минуту. Потом медленно встала. Её ноги казались ватными, но в голове была странная, звенящая ясность. Она пошла в прихожую, надела плащ, взяла зонт.
Не потому, что она боялась Игоря. И не потому, что ей стало жаль дядю Борю. Просто она поняла, что этот спектакль нужно доиграть до конца, чтобы увидеть финальный акт. Чтобы больше никогда не сомневаться.
Она вышла в подъезд, где пахло сыростью и кошками, и нажала кнопку вызова лифта. Дверь квартиры за ней захлопнулась с глухим, окончательным звуком.
Светлана нашла его быстро. Борис Петрович не ушел на вокзал, не поехал в гостиницу, адрес которой она ему написала своим аккуратным почерком. Он сидел на мокрой скамейке прямо у соседнего подъезда, под козырьком, спрятавшись от дождя, но демонстративно выставив одну ногу под холодные струи. Рядом стояла его сумка с оторванной ручкой. Он курил, стряхивая пепел прямо себе на брюки, и вид у него был мученический, словно у изгнанного короля Лира.
Когда Светлана подошла, он даже голову не повернул. Только выпустил струю дыма в её сторону и сплюнул под ноги.
— Игорь сказал вернуться, — произнесла Светлана. Голос её был глухим, как из бочки. Ей казалось, что если она скажет хоть слово громче, то её вырвет прямо на асфальт.
Дядя Боря медленно поднял на неё тяжелые, набрякшие веки. В его маленьких глазках плясали злые, торжествующие огоньки. Он ждал этого. Он знал, что за ним придут.
— Игорь сказал… — передразнил он скрипучим басом. — А сама-то что? Язык проглотила? Или гордость жмет?
— Пожалуйста, вернитесь, — выдавила она, чувствуя, как слова царапают горло. — На улице дождь. Простудитесь.
— А мне плевать, — он затушил окурок о скамейку, оставив черное пятно на свежевыкрашенном дереве. — Помру тут, тебе же легче будет. На похороны тратиться не придется. Скажешь всем: «Дядя сам ушел».
— Борис Петрович, не начинайте, — Светлана перехватила поудобнее зонт, руки у неё дрожали. — Пойдемте домой. Игорь ждет.
— А извиниться? — он прищурился, не двигаясь с места. — Или ты думаешь, я собачонка? Выпнули — побежал, свистнули — прибежал? Нет, девка. Уважение должно быть.
Светлана закрыла глаза на секунду. Дождь барабанил по зонту, выстукивая ритм её унижения.
— Извините меня, — сказала она в пустоту. — Я была неправа. Пожалуйста, вернитесь в квартиру.
Только после этого дядя Боря кряхтя поднялся. Он подхватил свою сумку, специально задев Светлану грязным боком, и побрел к подъезду, не дожидаясь, пока она откроет дверь. Он шел победителем.
В квартире их встретил Игорь. Он стоял в коридоре, скрестив руки на груди, и лицо его светилось самодовольством. Он увидел мокрого дядю, увидел понурую жену и расплылся в улыбке.
— Ну вот, другое дело! — воскликнул он, хлопая старика по сырому плечу. — Я же говорил, Петрович, баба — дура, у неё гормоны играют. Не серчай на неё. Проходи, давай, грейся.
— Да я бы и не пошел, Игорек, — пробасил дядя, сбрасывая грязные ботинки прямо посередине коврика, не заботясь о том, чтобы поставить их в угол. — Только ради тебя. Вижу же, мучаешься с ней. Характер у неё — дрянь, конечно. Но ничего, обломаем.
Светлана молча прошла мимо них на кухню. Ей нужно было накрывать на стол. Игорь заглянул к ней через минуту.
— Чего застыла? — шикнул он. — Суп грей. И водки достань из морозилки. И чтобы улыбалась, поняла? Праздник у нас. Семья воссоединилась.
Ужин проходил в атмосфере, от которой воздух казался густым и отравленным. Светлана поставила перед дядей глубокую тарелку с борщом. Тот самый борщ, который он еще днем назвал помоями. Теперь же он ел его так, словно не видел еды неделю.
Борис Петрович ел шумно. Он втягивал жидкость с ложки с громким хлюпаньем, чавкал, пережевывая мясо, и вытирал губы тыльной стороной ладони. Крошки хлеба летели во все стороны — на стол, на пол, на его рубашку. Светлана сидела напротив, не притрагиваясь к своей тарелке, и смотрела на скатерть. На белой ткани расплывалось красное пятно — дядя капнул свекольным бульоном и даже не подумал вытереть.
— А что, Игорек, — проговорил дядя с набитым ртом, указывая ложкой на Светлану. — Не учит её мать готовить-то? Жидковат навар. Мяса пожалела. У нас в деревне свиньям гуще варят.
Игорь хохотнул, наливая по второй.
— Да она на диете вечно, дядь Борь. Фигуру бережет. Вот и экономит на мужиках. Ты не сердись, ешь. Хлеба вон бери.
— Фигуру… — дядя сально ухмыльнулся, оглядывая Светлану с ног до головы так, словно оценивал кобылу на ярмарке. — Было б чего беречь. Кости одни. Баба должна быть справная, мягкая. А эта — таранька сушеная. Ни подержаться, ни поглядеть.
Светлана почувствовала, как кровь отливает от лица. Она подняла глаза на мужа. Игорь не заступился. Он сидел, развалившись на стуле, и с ухмылкой слушал, как старик поливает грязью его жену. Ему это нравилось. Это был его реванш за то, что она посмела проявить характер.
— Ну, какая есть, — лениво протянул Игорь, чокаясь с дядей. — Зато квартира своя, да, Свет?
Борис Петрович выпил, крякнул и занюхал рукавом. Потом он полез в карман брюк, достал пачку дешевых сигарет и, не спрашивая разрешения, закурил прямо за столом.
— Вы же поели только что, — тихо сказала Светлана. — Может, на балкон выйдете? Здесь же едой пахнет.
— А мне и тут хорошо, — дядя выпустил дым в потолок. — Игорек разрешил. Хозяин — барин. А ты, девка, не командуй. Твое дело — тарелки менять да помалкивать. Ишь, цаца какая. Пепел ей в вазу не стряхивай, курить не смей. Ты, может, еще скажешь мне, как в туалет ходить?
Он рассмеялся, закашлявшись, и комок серого пепла упал прямо в тарелку с недоеденным супом.
— Ой, беда, — притворно расстроился он. — Испортил продукт. Ну ничего, Светочка, ты же у нас хозяйственная. Выльешь. Давай, неси второе. Чего там у тебя? Котлеты? Надеюсь, не из магазина?
Игорь подтолкнул жену локтем.
— Слышала? Тарелку убери. И пепельницу принеси нормальную, а не блюдце. Уважь гостя.
Светлана встала. Она взяла тарелку с остывшим супом, в котором плавал пепел, словно черная метка их разрушенной жизни. Её движения были механическими, плавными. Внутри неё, где еще час назад бушевала обида и страх, теперь образовалась ледяная пустыня. Она смотрела на этих двух мужчин — одного старого, пропитанного злобой и табаком, и второго, молодого, но уже гнилого изнутри, — и понимала, что больше не чувствует к ним ничего. Ни ненависти, ни жалости. Они стали для неё предметами мебели, причем старой и ненужной.
Она подошла к раковине, вылила суп. Шум воды на секунду заглушил пьяный смех Игоря.
— Ты чего там возишься? — крикнул он. — Дядя Боря ждет!
Светлана выключила воду. Она медленно вытерла руки. Посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Там была женщина, которую она почти забыла. Женщина, которая умела принимать решения.
Она взяла большое блюдо с котлетами, которое стояло на плите. Тяжелое, керамическое блюдо. И развернулась к столу.
— Несу, — сказала она. Голос её был спокойным и звонким, как натянутая струна перед разрывом. — Сейчас всё будет.
Светлана с грохотом опустила тяжелое керамическое блюдо на середину стола. Жир с шипением брызнул на скатерть, оставив еще одно масляное пятно рядом с пепельным следом, но никто из мужчин не обратил на это внимания. Их глаза были прикованы к горе румяных, исходящих паром котлет.
— Во, это по-нашему! — крякнул Борис Петрович, первым вонзая вилку в самый крупный кусок. Он даже не стал перекладывать его к себе в тарелку, а откусил прямо с вилки, обжигаясь и шумно втягивая воздух. — Мясо! Чувствуется, Игорек, что ты зарабатываешь. Не то что эта трава, которую твоя краля строгает.
Игорь самодовольно развалился на стуле, поигрывая пустой рюмкой. Его лицо раскраснелось, глаза затуманились, а галстук съехал набок, придавая ему вид уставшего клоуна.
— Стараюсь, дядя Боря. Всё в дом, всё в семью.
— А то! — дядя прожевал и снова нацелил вилку на Светлану. — Ты, девка, должна мужу ноги мыть и воду пить. Где бы ты была без него? В общежитии бы гнила. А тут — хоромы. Мужик тебя кормит, одевает, терпит твои закидоны. А ты еще рот открываешь. «Вон из дома», ишь ты! Да это ты тут гостья, пока Игорь добрый.
Светлана медленно села на свой стул. Она не положила себе еды. Она просто сложила руки на коленях и смотрела на них. Внутри неё было пусто и тихо, как в вымершем городе. Страх исчез. Обида исчезла. Осталась только брезгливая ясность, словно кто-то протер грязное стекло тряпкой.
— Ты права, дядя Боря, — вдруг тихо сказала она. — Игорь очень терпеливый. Он ведь столько всего терпит.
Игорь насторожился. В голосе жены звучало что-то незнакомое — не истерика, не покорность, а какая-то жуткая, спокойная насмешка.
— Ты это к чему? — буркнул он, наполняя рюмки.
— К тому, — Светлана подняла глаза и посмотрела прямо в лицо Борису Петровичу. — Что Игорь — святой человек. Он ведь вчера полночи мне на кухне жаловался, как ему тяжело.
— Света, заткнись, — процедил Игорь, чувствуя неладное.
Но Светлану было уже не остановить. Она говорила ровным, светским тоном, словно обсуждала погоду, и от этого каждое её слово падало тяжелым камнем в вязкую тишину кухни.
— Он говорил: «Как же меня достал этот старый хрыч». Да, Игорь? Ты ведь так сказал? — она перевела взгляд на побледневшего мужа. — Ты говорил: «Приперся, воняет как бомж, жрет за троих, а у самого денег куры не клюют, но удавится за копейку».
— Ты что несешь?! — взвизгнул Игорь, вскакивая со стула. Стул с грохотом опрокинулся.
Борис Петрович замер с куском котлеты у рта. Его маленькие глазки медленно переползли с лица Светланы на лицо племянника.
— А еще, — продолжала Светлана, не повышая голоса, — Игорь очень переживал за твое здоровье, дядя Боря. Он так и сказал: «Скорее бы его кондрашка хватила, может, хоть хату в деревне продадим, долги закроем». Он ведь у меня в кредитах по уши, ты не знал? Твои пять тысяч на свадьбу он давно проиграл в ставки. Он тебя, дядя Боря, не как главу рода ждет, а как мешок с наследством. «Когда же он уже сдохнет и освободит воздух» — вот его слова.
В кухне повисла тишина, от которой закладывало уши. Было слышно только, как тикают часы в коридоре и как тяжело, с хрипом, дышит Борис Петрович. Его лицо начало наливаться багровым цветом, жила на шее вздулась.
— Это правда? — прохрипел он, не глядя на Светлану. Он смотрел только на Игоря.
— Дядя Боря, она врет! — заорал Игорь, и в его голосе прозвучал панический визг. — Она сумасшедшая! Она мстит мне за то, что я её заставил извиняться! Я такого не говорил!
— Говорил, — равнодушно бросила Светлана. — Про то, что ты в туалет мимо унитаза ходишь. Про то, что от тебя старостью и гнилью несет. Про то, что ты ему всю жизнь испортил своими советами. Он тебя ненавидит, дядя Боря. Еще больше, чем я. Я тебя просто выгнать хотела, а он — похоронить.
— Ах ты, щенок… — Борис Петрович медленно поднялся. Он был страшен в своем гневе. Это был уже не просто хамоватый старик, а оскорбленный в лучших чувствах зверь. — Я тебя выучил! Я тебе в армию отмазывал! Я тебе, гнида, на машину добавлял!
Он схватил со стола тяжелую пепельницу — ту самую, которую требовал Игорь, — и с размаху запустил её в племянника. Пепельница пролетела мимо головы Игоря и с треском врезалась в стену, оставив вмятину на обоях. Окурки и пепел дождем посыпались на пол.
— Дядя Боря, успокойся! — Игорь попятился к холодильнику, выставив руки вперед. — Это бабские бредни! Не слушай её!
— Бредни?! — заревел дядя, опрокидывая стол. Тарелки, бутылка водки, блюдо с котлетами — всё полетело на пол в едином, отвратительном хаосе звона и брызг. — Ты на меня рот открыл? На кровь свою?! Да я тебя породил, я тебя и урою!
Он кинулся на Игоря, неуклюже, по-медвежьи, хватая его за грудки. Игорь, защищаясь, толкнул старика. Тот поскользнулся на раздавленной котлете и рухнул на колени, но тут же вцепился Игорю в штанину, рыча проклятия.
— Будь ты проклят! И ты, и дом твой! — орал Борис Петрович, пытаясь подняться и ударить племянника. — Ни копейки не получишь! Перепишу всё на детский дом, чтоб ты сдох в нищете!
— Да пошел ты! — сорвался Игорь, пиная дядю ногой, чтобы освободиться. — Вали отсюда, старый маразматик! Достал уже всех! Света правду сказала, ты всем жизнь отравляешь!
Светлана встала. Она аккуратно обошла лужу из водки и осколков, перешагнула через валяющуюся вилку. Двое мужчин катались по полу её кухни, в грязи, в жире, осыпая друг друга отборным матом, превращаясь в одно безобразное, вопящее существо.
Она не чувствовала ни торжества, ни жалости. Ей было просто всё равно. Как всё равно бывает зрителю, который уходит с плохого фильма, не дождавшись титров.
Светлана вышла из кухни и плотно закрыла за собой дверь, отсекая вопли и грохот. В коридоре она взяла свою сумку, бросила туда телефон, зарядку и паспорт. Надела плащ. Обулась.
За дверью кухни что-то снова упало, раздался звон разбитого стекла и визгливый крик Игоря: «Не смей меня трогать!».
Светлана щелкнула замком входной двери. Она выходила в ту же ночь, в тот же дождь, но теперь воздух казался ей чистым и свежим. Она не знала, куда пойдет. Может, к подруге, может, в ту же гостиницу, адрес которой писала дяде. Это было неважно. Главное, что она оставляла за спиной этот гадюшник, где два родных человека грызли друг другу глотки в луже собственного дерьма.
Дверь захлопнулась. В квартире остались только крики, вонь и пепел, который теперь покрывал не только скатерть, но и всю их прошлую жизнь…
