— Где отец? — Егор замер на пороге, не успев даже снять ботинки. В руках у него шуршал пакет с пряниками и какой-то дешевой колбасой, которую так любил родитель.
В квартире пахло не уютом и жареной картошкой, как он ожидал, а резкой, бьющей в ноздри хлоркой. Этот химический дух перебивал даже стойкий запах махорки, въевшийся в стены за последние три дня. Юлия стояла на четвереньках посреди коридора. Её волосы были стянуты в небрежный пучок, лицо лоснилось от пота, а руки в ярко-желтых резиновых перчатках с остервенением терли ламинат тряпкой, которая уже приобрела серо-бурый оттенок.
— Я тебя спрашиваю, где батя? В магазин вышел? — голос Егора стал жестче. Он чувствовал неладное. В прихожей не было огромных, стоптанных кирзовых сапог, о которые он спотыкался каждый вечер с понедельника.
Юлия выпрямилась, но с колен не встала. Она швырнула тряпку в ведро с грязной водой. Брызги полетели на обои, но ей было все равно. Она посмотрела на мужа взглядом, в котором не было ни капли раскаяния, только холодная, злая решимость.
— Твой отец ходит по квартире в грязной обуви и плюет в раковину с посудой! Я вызвала ему такси и отправила на вокзал! Я не нанималась мыть полы пять раз в день за твоим родственником! Хватит с меня этого свинарника! — кричала жена, вытирая пол тыльной стороной перчатки, размазывая по лицу выступивший пот.
— В смыс…
— Поезд через два часа. Билет я купила электронный, номер скинула ему смской.
Пакет с продуктами выпал из рук Егора. Глухо стукнула палка колбасы, рассыпались пряники. Он смотрел на жену, пытаясь осознать смысл сказанного. Слова «вокзал» и «такси» никак не вязались с образом его отца — человека, который приехал погостить, повидать внуков, которых, к счастью, пока не было, и просто пожить «по-людски» в городе.
— Ты… выгнала его? — тихо, с угрожающей хрипотцой спросил Егор. — Ты выставила моего отца за дверь, пока меня не было дома?
— Я выставила за дверь источник антисанитарии, — отрезала Юлия, поднимаясь на ноги. Она стянула перчатки с таким звуком, будто сдирала кожу. — Ты посмотри на пол, Егор. Посмотри! Я тру это уже сорок минут. Это чернозем вперемешку с каким-то мазутом. Он пришел с улицы, прошел через весь коридор, зашел на кухню, не разуваясь, потому что «забыл сигареты на столе». А когда я сделала замечание, он махнул рукой и сказал: «Не барин, помоешь».
Егор переступил через рассыпанные пряники, не глядя под ноги. Его лицо начало наливаться кровью.
— Он пожилой человек! — рявкнул он. — Он всю жизнь в деревне прожил, там по-другому устроено! Ну забыл дед разуться, ну с кем не бывает? Ты из-за грязного пола родного отца на улицу вышвырнула? Ты в своем уме вообще?
— Дело не только в полу, — Юлия подошла к кухонной двери и распахнула её, указывая внутрь. — Зайди. Полюбуйся. Я еще не успела там убрать. Раковина.
Егор сделал несколько шагов. В кухонной мойке из нержавейки, поверх тарелок, оставшихся после завтрака, красовался смачный, желто-зеленый плевок. Густой, омерзительный сгусток, который даже не попытались смыть водой. Рядом, прямо на столешнице, валялись крошки табака и пепел, хотя пепельница стояла в десяти сантиметрах.
— Это что? — спросил Егор, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, но злость на жену оказалась сильнее брезгливости.
— Это «культура», Егор, — ледяным тоном пояснила Юлия. — Он пил чай. Потом закашлялся. И вместо того, чтобы пойти в туалет, он просто харкнул в посуду. При мне. Когда я спросила, что он творит, он ответил: «Да ладно тебе, Юлька, вода все смоет, че ты как неродная». Я терпела три дня. Я терпела, когда он курил в окно спальни, и весь дым шел в кровать. Я терпела, когда он вытирал жирные руки о диванные подушки. Но когда он начал использовать нашу посуду как плевательницу, мое терпение лопнуло.
— Ты могла просто помыть, — глухо сказал Егор, не оборачиваясь к ней. Он смотрел на раковину, и в его мозгу происходила странная трансформация: он видел не хамство отца, а унижение, которому подверглась его семья. — Ты могла молча смыть это водой и все. Никто бы не умер.
— Молча смыть? — Юлия рассмеялась, и этот смех был похож на скрежет металла. — То есть я должна обслуживать его физиологические потребности и молчать? Я кто здесь? Прислуга? Санитарка в хосписе? Он не немощный, Егор. У него руки-ноги работают. Он просто считает, что ему все должны.
— Он отец! — Егор резко развернулся, чуть не сбив плечом шкафчик. — Он глава семьи! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Он сейчас сидит на вокзале, как бомж какой-то. Как собака, которую хозяева выгнали, потому что она на ковер нагадила. Это мой отец! Он меня вырастил!
— Вот именно, — парировала Юлия, скрестив руки на груди. — Он тебя вырастил. Видимо, поэтому ты считаешь нормальным, что в нашем доме воняет, как в общественном туалете. Ты три дня ходишь и улыбаешься, делая вид, что все нормально. «Папа просто простой человек», «Папа не привык». А я не привыкла жить в хлеву!
— Так привыкай! — заорал Егор, и вены на его шее вздулись. — Ты замуж выходила не за сироту! У меня есть родня, и какая бы она ни была, ты обязана проявлять уважение. А ты… ты просто взяла и выкинула его. Ты даже мне не позвонила!
— А зачем? — спокойно спросила она. — Чтобы ты начал меня уговаривать потерпеть еще денек? Чтобы ты приехал и сам начал за ним подтирать, унижаясь перед собственным отцом? Я решила проблему. Кардинально.
— Ты не проблему решила, — прошипел Егор, надвигаясь на неё. — Ты войну начала. Ты хоть представляешь, что он сейчас чувствует? Человек приехал к сыну, а невестка выставляет его вон из-за грязных ботинок. Да мне перед ним стыдно так, что хоть сквозь землю провались!
Он схватил со стола полотенце и с силой швырнул его на пол, прямо в лужу, которую Юля не успела вытереть.
— Собирайся, — скомандовал он.
— Куда? — не поняла Юлия.
— На вокзал. Мы едем его возвращать. И ты будешь перед ним извиняться. В ногах валяться будешь, если понадобится, чтобы он вернулся.
Юлия посмотрела на него как на сумасшедшего. В её глазах не было страха, только безмерное удивление от того, насколько глубока пропасть между их понятиями о норме.
— Я никуда не поеду, — твердо сказала она. — И этот человек больше не переступит порог моей квартиры. Если тебе так стыдно — поезжай сам. Сиди с ним на вокзале, провожай, ной, извиняйся. Но сюда я его не пущу. Я только начала отмывать этот запах, Егор. И я не собираюсь начинать все сначала.
Егор смотрел на неё, тяжело дыша. Он впервые видел жену такой — не гибкой, не уступчивой, а твердой, как бетонная плита. И это бесило его еще больше, чем сам факт выселения отца. Это был бунт на корабле, который он считал своим.
Егор застыл, не веря своим ушам. Ультиматум прозвучал в его собственной квартире, от женщины, которую он привык считать своей поддержкой и опорой. Воздух между ними задрожал от напряжения.
— Ты не пустишь? — переспросил он обманчиво тихим голосом. — В «твою» квартиру? Юля, ты, кажется, забыла, кто платит ипотеку. И ты забыла, что когда мы поженились, ты вошла в мою семью. В мой род. А у нас не принято вытирать ноги об старших.
Он прошел на кухню, грубо отодвинув жену плечом, и демонстративно открыл кран. Вода зашумела, смывая тот самый злополучный плевок. Егор смотрел, как слизь исчезает в водостоке, и чувствовал странное, извращенное удовлетворение. Словно этим жестом он смывал оскорбление, нанесенное отцу, и восстанавливал мировую справедливость.
— Видишь? — он повернул вентиль, перекрывая воду. — Две секунды. Две гребаные секунды, Юля. И проблемы нет. Но тебе нужно было устроить показательную казнь. Тебе нужно было унизить его. Знаешь почему? Потому что ты его презираешь. Ты всегда смотрела на него сверху вниз, как на деревенщину.
Юлия стояла в дверном проеме, скрестив руки. Ей было противно даже смотреть на то, как муж пытается нормализовать свинство.
— Я презираю не его происхождение, Егор, — устало произнесла она. — Я презираю отсутствие элементарной культуры. Твой отец не просто «деревенщина». Он ведет себя как захватчик. Ты помнишь понедельник? Он сел ужинать в трусах. В семейных трусах за стол, где сижу я. Сказал: «Жарко у вас, батареи шпарят». Я промолчала. Во вторник он высморкался в полотенце для рук. В мое полотенце для лица, Егор! Я его выкинула сразу же. А сегодня… сегодня был финал. Это не «простота», это намеренное неуважение. Он метит территорию, показывает, что ему плевать на мои правила.
— Какие правила?! — взревел Егор, ударив кулаком по столешнице. Чашки в сушилке жалобно звякнули. — Это дом, а не казарма! Отец прожил шестьдесят лет, пахая как проклятый. Он имеет право расслабиться у сына в гостях! Да, он ходит в трусах, потому что ему так удобно! Да, он не видит разницы между полотенцами, потому что у них в доме одно вафельное на всю семью висело годами! Это мелочи, Юля! Шелуха! А главное — это кровь. Это уважение к сединам. Он — глава рода. Ему позволено всё. Слышишь? Всё! Если он захочет спать на полу в шубе — он будет спать. А ты принесешь подушку и одеяло, и скажешь «спокойной ночи, папа».
Юлия смотрела на мужа, и ей казалось, что с него слезает кожа современного городского жителя, обнажая что-то архаичное, дремучее.
— Глава рода? — переспросила она с сарказмом. — Того самого рода, который пропил трактор в девяносто восьмом? Того рода, который бросил твою мать с двумя детьми ради продавщицы из сельпо? Егор, очнись. Твой «патриарх» — обычный хамоватый старик, который привык, что бабы вокруг него бегают и молчат. Но я не твоя мать. И я терпеть не буду.
— Заткнись! — Егор метнулся к ней, схватил за плечи и встряхнул. В его глазах полыхнуло бешенство. — Не смей трогать мать! Ты ничего не знаешь! Отец — святой человек. Он нас людьми сделал. А ты… ты просто зажралась в своем комфорте. Тебе важнее чистота ламината, чем живой человек.
Юлия не дернулась, не попыталась вырваться. Она смотрела ему прямо в глаза, холодно и жестко.
— Убери руки, — произнесла она тихо. — Иначе я вызову полицию. И тогда на вокзал поедешь ты.
Егор отшатнулся, словно обжегшись. Он тяжело дышал, осознавая, что перешел черту. Но отступать было поздно. Его гордость, уязвленная тем, как поступили с его отцом, требовала сатисфакции.
— Значит так, — прохрипел он, отходя к окну. — Ты сейчас звонишь ему. И просишь вернуться. Говоришь, что погорячилась, что у тебя ПМС, мигрень, что угодно. Врешь, изворачиваешься, но чтобы через час он был здесь. Я сам за ним съезжу, если надо. Но ты должна его позвать.
— Нет, — коротко ответила Юлия.
— Что «нет»? — Егор обернулся, и на его лице застыла гримаса недоумения.
— Я не буду звонить. Я не буду врать. И я не пущу его обратно. Егор, пойми одну простую вещь. Мой дом — это моя крепость. Место, где я отдыхаю, где я чувствую себя в безопасности. Твой отец превратил это место в вонючую ночлежку за три дня. Я не могу расслабиться, я хожу с тряпкой, я боюсь сесть на диван, я боюсь взять чашку, потому что не знаю, что он с ней делал. Это не жизнь, это обслуживание паразита. Если для тебя «глава рода» — это индульгенция на свинство, то нам с тобой не о чем разговаривать.
— Ах, не о чем? — Егор зло рассмеялся. — Ну хорошо. Раз ты такая принципиальная чистюля, давай поговорим о принципах. Ты живешь в моей квартире. Ты ездишь на машине, которую купил я. Ты продукты покупаешь с моей карты. И ты смеешь открывать рот на моего отца? Да ты должна ноги ему мыть и воду пить, за то что он такого мужа тебе воспитал!
— Воспитал? — Юлия горько усмехнулась. — Да, он воспитал человека, который считает, что женщина — это функция. Приложение к швабре и плите. Ты же сейчас говоришь его словами, Егор. «Баба должна», «знай свое место». Ты три года притворялся цивилизованным, а стоило папке приехать и харкнуть в раковину — и всё, маска слетела. Ты такой же, как он. Только костюмчик подороже.
— Да, я такой же! — выкрикнул Егор, ударив себя кулаком в грудь. — Я сын своего отца! И я горжусь этим! В отличие от тебя, у меня есть корни. Есть понятия. А у тебя только твоя стерильность и эгоизм. Ты пустая, Юля. В тебе нет тепла.
— Тепла? — Юлия обвела рукой кухню. — Ты называешь теплом грязь под ногтями и перегар? Ты называешь теплом, когда человек не уважает чужой труд? Я мыла эту квартиру пять раз в день, Егор. Пять! А он специально, слышишь, специально шел в ботинках по мокрому, глядя мне в глаза и ухмыляясь. Он проверял меня на прочность. Ломал. И ты сейчас делаешь то же самое. Пытаешься сломать меня через колено, заставить принять это убожество как норму. Не выйдет.
В кармане у Егора зазвонил телефон. Резкая, веселая мелодия прозвучала как выстрел. Он выхватил трубку. На экране высветилось «Батя». Егор побледнел. Он посмотрел на жену взглядом, полным ненависти, и принял вызов.
— Да, пап… — его голос мгновенно изменился, стал заискивающим, виноватым. — Пап, ты где? На вокзале? Пап, прости, ради бога… Юлька, она… она не в себе немного, переутомилась… Да не слушай ты её! Сейчас я приеду! Никуда не уходи! Сдай билет! Слышишь? Сдай билет, я сейчас буду!
Он слушал, что ему говорят на том конце провода, и его лицо каменело. Видимо, отец не стеснялся в выражениях, описывая «гостеприимство» невестки.
— Да, пап… Я понимаю… Я разберусь. Я тебе обещаю, я разберусь. Ты главное дождись. Все, выезжаю.
Егор сбросил вызов и сунул телефон в карман. Он посмотрел на Юлию так, будто видел перед собой врага народа.
— Он сидит в зале ожидания, — процедил он сквозь зубы. — Плачет. Старик плачет из-за тебя, стерва. Ты довольна?
— Он не плачет, Егор, — спокойно возразила Юлия. — Он давит на жалость. Он манипулятор. И ты ведешься, как мальчишка.
— Я еду за ним, — отчеканил Егор. — И когда мы вернемся, ты накроешь на стол. Ты достанешь водку, нарежешь ту колбасу, что я купил, и будешь сидеть с нами. И улыбаться. Иначе…
— Иначе что? — перебила она.
— Иначе собирай свои манатки и вали к своей маме, — выплюнул он. — Мне такая жена, которая отца родного не чтит, не нужна. Выбирай, Юля. Либо ты прогибаешься, либо ты идешь вон.
Он развернулся и пошел в прихожую, уверенный, что страх потерять семью и комфорт заставит её подчиниться. Но Юлия осталась стоять на кухне. Она слышала, как он хлопнул дверью, как зажужжал лифт. Внутри неё что-то оборвалось. Та самая тонкая нить, на которой держалось уважение к мужу. Угроза выселением была последней каплей.
Тишина в квартире стояла плотная, стерильная, пахнущая химическим лимоном. Юлия сидела на кухне, глядя на идеально чистую раковину. Металл блестел, словно насмехаясь над тем, что произошло час назад. Она ждала. Ждала не возвращения свекра — она знала, что не пустит его, даже если придется баррикадировать дверь, — а возвращения мужа. Того, с кем она прожила пять лет, и которого, как выяснилось, совершенно не знала.
Ключ в замке повернулся резко, с агрессивным скрежетом. Дверь ударилась о стопор. Юлия не шелохнулась. Тяжелые шаги прогрохотали по коридору. Егор вошел на кухню один.
Он выглядел страшно. Лицо посерело, под глазами залегли тени, губы были сжаты в тонкую, злую линию. Он не разулся. Его дорогие кожаные ботинки оставляли на только что вымытом ламинате отчетливые пыльные следы, но он даже не смотрел вниз. Он смотрел на жену, и в этом взгляде было столько ненависти, что Юлии стало физически холодно.
— Его нет, — глухо произнес он, не дожидаясь вопроса. — Он не поехал со мной. Сказал, что у него есть гордость. Сказал, что в дом, где его считают свиньей, он не вернется, даже если подыхать будет. Он сел на ближайший поезд. В плацкарт. У туалета.
Егор выдвинул стул, тот противно скрипнул по полу, и тяжело опустился на него, не снимая куртки.
— Ты победила, Юля. Старик уехал. Ты отстояла свою стерильную крепость. Довольна? Торжествуешь?
— Я не воевала с ним, Егор, — спокойно ответила она, хотя внутри все дрожало. — Я защищала наш быт. Если твой отец выбрал обиду вместо того, чтобы просто вести себя по-человечески, это его выбор.
— По-человечески… — Егор скривил рот, словно попробовал что-то горькое. — А что такое по-человечески, а? Это по твоим правилам? Ходить по струнке? Бояться крошку уронить? Ты думаешь, это я такой культурный? Думаешь, мне нравится эта твоя музейная чистота?
Он обвел рукой кухню, и жест этот был полон презрения.
— Я пять лет живу в операционной, Юля. Не дай бог чашку не на то место поставил — скандал. Не дай бог носки не в корзину кинул — трагедия. Я терпел. Я думал, это нормально, что ты хочешь порядка. Но когда приехал отец… когда я увидел его, такого простого, настоящего… я понял, как же меня все это достало.
Юлия удивленно приподняла бровь. Этот поворот был неожиданным.
— То есть ты сейчас оправдываешь плевки в раковину тем, что я заставляю тебя убирать носки? Ты серьезно, Егор? Ты сравниваешь элементарную гигиену с тюрьмой?
— Да! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Это тюрьма! Душная, хлорированная тюрьма! Отец жил как хотел. Ел руками, вытирал рот рукавом, и он был счастлив! В этом была жизнь! А у нас что? Глянец? Фасад? Мы же с тобой даже не живем, мы функционируем, чтобы пыль не села!
Егор встал и начал ходить по кухне, размахивая руками. Теперь он говорил не о свекре, он говорил о себе. Словно приезд родственника вскрыл в нем какой-то древний нарыв, выпустил наружу генетическую память о жизни без условностей, без этикета, без постоянного контроля.
— Ты называешь его свиньей, — продолжал он, нависая над Юлией. — А я вижу в нем свободу. Он не парится. Захотел — плюнул. Захотел — бросил огурец на пол. Это его территория! А я в своем доме хожу на цыпочках, чтобы тебе, царевне, угодить. Я устал, Юля. Я устал притворяться городским интеллигентом. Я такой же, как он. Я из той же деревни, из того же теста. Просто ты меня выдрессировала, кастрировала мою натуру своими тряпками и полиролями.
Юлия смотрела на него с отвращением, смешанным с жалостью. Перед ней стоял взрослый мужчина, который бунтовал против чистоты, как подросток, которому запретили не мыться неделями.
— Значит, культура для тебя — это кастрация? — тихо спросила она. — То есть, чтобы чувствовать себя мужиком, тебе нужно обязательно загадить все вокруг? Тебе нужно жить в грязи, чтобы чувствовать «свободу»? Егор, это не свобода. Это деградация. Ты сейчас пытаешься оправдать свою лень и отсутствие воспитания какими-то высокими материями о «корнях». Но корни не обязательно должны быть в навозе.
— Не смей говорить о навозе! — взревел он. — Навоз, между прочим, хлеб растит! А твоя химия только убивает всё живое! Ты выгнала моего отца, потому что он живой! Потому что он пахнет потом и табаком, а не твоим долбаным кондиционером для белья! Ты ненавидишь жизнь, Юля. Ты мертвая внутри.
Он подошел к холодильнику, рывком распахнул его, достал банку с солеными огурцами — домашними, которые привез отец. Крышка поддалась с трудом. Егор запустил пальцы в рассол, выудил скользкий огурец и, громко чавкая, откусил половину. Рассол потек по его подбородку, капая на куртку, на пол. Он не вытерся. Он смотрел на жену с вызовом, жуя с открытым ртом.
— Вот так, — сказал он с набитым ртом. — Вкусно. И знаешь что? Я не буду мыть руки. Я вытру их об скатерть.
Он демонстративно провел мокрой, липкой ладонью по белоснежной скатерти, оставляя на ней жирный, влажный след.
— Егор, прекрати этот цирк, — голос Юлии стал стальным, хотя внутри всё сжалось от омерзения. — Ты ведешь себя как идиот.
— Я веду себя как хозяин! — он швырнул недоеденный огурец в раковину. Тот гулко ударился о металл, но, к счастью для Егора, не оставил следов. — Это мой дом. И если я хочу, чтобы здесь пахло отцом, здесь будет пахнуть отцом. Если я хочу ходить в обуви, я буду ходить в обуви.
Он отошел от стола и начал нарочито шаркать подошвами ботинок, втирая уличную грязь в стыки ламината.
— Я возвращаю себе право быть собой, — провозгласил он, глядя на её реакцию. — Хватит с меня твоей диктатуры. Либо ты принимаешь меня таким — с грязными руками, с привычками моего отца, с его «свинством», как ты говоришь, — либо ты здесь лишняя.
— Ты ставишь мне ультиматум? — уточнила Юлия, поднимаясь со стула. Она чувствовала, как злость, холодная и расчетливая, вытесняет страх. Этот человек, размазывающий рассол по скатерти, больше не был её мужем. Это была карикатура.
— Да, — Егор подошел к ней вплотную, обдавая запахом рассола и нечищеных зубов. — Ты унизила мой род. Теперь ты будешь жить по моим правилам. Либо ты сейчас же извиняешься — не передо мной, а звонишь отцу и умоляешь его простить нас, — либо валишь отсюда. Я серьезно, Юля. Я не позволю какой-то городской фифе считать моих родственников вторым сортом.
— Я не буду звонить, — повторила она свой ответ из прошлого разговора, но теперь в нём звучала окончательная точка. — И я не буду жить в хлеву, даже если ты назовешь его «родовым гнездом».
— Тогда собирайся, — Егор отступил на шаг, его лицо перекосило от злорадства. — Квартира на меня записана, ипотеку я плачу. У тебя час. Чтобы духу твоего здесь не было. И тряпки свои забери, они мне тут воздух портят.
Он отвернулся к окну, уверенный в своей победе. Он думал, что она заплачет, испугается, начнет цепляться за комфорт, за статус замужней женщины. Но он не видел её глаз. В них не было слез. В них было презрение человека, который вдруг увидел, что всё это время жил на помойке, просто искусно замаскированной дорогим ремонтом. Генетика оказалась сильнее штукатурки. Егор сделал свой выбор — он выбрал право быть свиньей. И Юлия была готова предоставить ему эту возможность в полном объеме.
Егор не стал ждать, пока жена соберет вещи. Ему нужно было ускорить процесс, выжечь её присутствие из квартиры не словами, а действием. Он чувствовал, как внутри клокочет тёмная, пьянящая энергия разрушения. Это было похоже на срыв дамбы: годы сдерживания, годы хождения в тапочках и использования подставок под горячее теперь казались ему унизительным рабством.
Он вернулся в прихожую, где стоял пакет с мусором, приготовленный Юлией к выносу — аккуратно завязанный, не пахнущий. Егор схватил его за дно и рванул узел. Пластик податливо разошелся.
— Ты хотела чистоты? — заорал он, направляясь в гостиную. — Ты хотела порядка? Получай свой порядок!
Он перевернул пакет над бежевым ковром, который Юлия чистила специальной пеной каждую субботу. На ворс посыпались картофельные очистки, кофейная гуща, пустые упаковки из-под йогурта и влажные салфетки. Гнилостный, сладковатый запах помойки мгновенно вступил в конфликт с ароматом лавандового освежителя.
Юлия вышла из спальни с небольшой спортивной сумкой в руках. Она успела переодеться: джинсы, свитер, никаких домашних халатов. Она увидела кучу мусора посреди комнаты, увидела мужа, стоящего над ней с перекошенным от торжества лицом, но на её лице не дрогнул ни один мускул. Это пугало Егора и заводило одновременно. Он ждал истерики, криков, мольбы, но наткнулся на ледяное безразличие патологоанатома.
— Что, не нравится? — он пнул ногой консервную банку, и та, гремя, покатилась к ногам жены, оставляя за собой маслянистый след. — Это жизнь, Юля! Это настоящая жизнь, а не твоя глянцевая картинка. Отец был прав, ты из нас кровь сосала своими требованиями. «Егор, не чавкай», «Егор, смой за собой». Да пошла ты! Я у себя дома!
Он достал из кармана пачку сигарет — ту самую, которую прятал в бардачке машины, потому что Юлия не переносила табачный дым. Щелкнула зажигалка. Егор глубоко затянулся, глядя жене прямо в глаза, и с наслаждением выпустил струю сизого дыма в потолок.
— Я курю в зале, — констатировал он, стряхивая пепел прямо на пол, рядом с картофельными очистками. — И буду курить в спальне. И на кухне. И если батя вернется, мы с ним будем курить вместе, сидя за этим столом в трусах. И плевать мы будем туда, куда захотим.
Юлия молча перешагнула через консервную банку. Она не стала читать нотаций о вреде курения или о стоимости химчистки ковра. Всё это потеряло смысл. Перед ней стоял чужой человек. Существо, которое мимикрировало под нормального мужчину, но при первом же стрессе сбросило человеческий облик и вернулось в первобытное состояние.
— Ты забыл одну вещь, Егор, — спокойно произнесла она, поправляя лямку сумки на плече. Голос её звучал ровно, без дрожи, но в этой ровности было больше презрения, чем в любой ругани. — Твой отец вел себя так, потому что не знал другой жизни. Он был искренен в своем невежестве. А ты делаешь это назло. Ты гадишь под себя, чтобы доказать мне свою независимость. Это не «корни», Егор. Это убожество.
— Заткнись! — рявкнул он, делая шаг к ней. Сигарета в его руке дрожала. — Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! И ключи на тумбочку!
Юлия достала связку ключей и аккуратно, без звона, положила их на край обувницы.
— Я заберу остальное позже, когда тебя не будет, — сказала она. — Или пришлю грузчиков. Жить в этом свинарнике я не собираюсь ни минуты. Ты победил, Егор. Ты отвоевал право быть свиньей. Наслаждайся.
Она открыла дверь. С лестничной площадки потянуло сквозняком.
— И запомни, — она обернулась на пороге, глядя на него, стоящего посреди заваленной мусором гостиной с дымящейся сигаретой. — Ты не главу рода защищал. Ты защищал свою возможность деградировать. Ты всегда ненавидел этот уровень жизни, потому что до него нужно было тянуться. А падать вниз — это легко и приятно. Привет папе. Вы теперь с ним одного поля ягоды.
Юлия вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Замок щелкнул.
Егор остался один. В квартире стояла звенящая тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Он огляделся. Гостиная выглядела как поле битвы: мусор на ковре, пепел, грязные следы от ботинок, ведущие на кухню. Воздух стремительно пропитывался табачным смрадом.
Он ожидал почувствовать облегчение, эйфорию от свободы. Он хотел ощутить себя хозяином, который выгнал захватчика. Но вместо этого к горлу подкатила тошнота. Он посмотрел на окурок в своей руке, потом на грязное пятно на ковре. Внезапно эта куча мусора перестала быть символом протеста и стала просто кучей мусора. Вонючей и гадкой.
— Ну и вали, — пробормотал он в пустоту, но голос прозвучал жалко и неуверенно. — Чистоплюйка.
Он затянулся еще раз, но дым показался горьким и противным. Егор закашлялся, согнувшись пополам. Слюна наполнила рот. По привычке он хотел пойти в ванную, но остановился. Зачем? Теперь правил нет.
Он смачно харкнул прямо на пол, в центр рассыпанного мусора. Густой плевок шлепнулся на картофельную кожуру.
— Вот так, — сказал он громко, пытаясь убедить самого себя, что это победа. — Мой дом. Мои правила.
Он прошел на кухню, не разуваясь, взял со стола бутылку водки, которую так и не открыли к приезду отца, и свернул ей горлышко. Стаканов не было — они стояли в шкафу, чистые и натертые до блеска, и трогать их не хотелось. Егор сделал глоток прямо из горла, чувствуя, как обжигающая жидкость проваливается в желудок.
Он сел на стул, положил ноги в грязных ботинках на соседний стул и уставился в темное окно. Отражение показывало ему мужчину в дорогой куртке, сидящего посреди разгрома. Он был один. Абсолютно один в своем королевстве грязи. И где-то на периферии сознания зашевелилась мысль, что отмыть эту квартиру, как и свою жизнь, у него уже никогда не получится. Но он отогнал её очередным глотком, погружаясь в привычный, родной, липкий мрак…
