— Передай-ка соль, зятек, а то пресно, как вся твоя жизнь. И хлеба отрежь. Только ровно, а не как в прошлый раз, криворукий.
Виктор Иванович не смотрел на Алексея. Его взгляд был прикован к тарелке, в которой он с громким, влажным хлюпаньем месил ложкой густые щи. Жирная капля бульона уже успела стечь по его двойному подбородку и теперь медленно впитывалась в растянутую лямку домашней майки, туго обтягивающей необъятный живот.
Алексей замер с ножом в руке. Лезвие мелко дрогнуло, отразив тусклый свет кухонной лампы. Внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, привычно сжался холодный, колючий комок. Он сделал глубокий вдох, стараясь не чувствовать тяжелого запаха пережаренного лука и несвежего мужского тела, исходящего от тестя.
— Держите, — коротко бросил он, положив идеально ровный кусок хлеба на край стола, подальше от липких пятен, которые Виктор Иванович всегда оставлял вокруг своей тарелки.
— «Держите»… — передразнил тесть, отправляя в рот ложку, полную капусты. — Спасибо не жди. Кормильца кормить — это твоя святая обязанность. Хотя какой ты кормилец? Так, недоразумение.
Ольга, сидевшая напротив мужа и вяло ковырявшая вилкой в салате, вдруг хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Этот звук — тихий, предательский смешок — резанул Алексея больнее, чем грубость её отца.
— Пап, ну ты скажешь тоже, — протянула она игривым тоном, будто они обсуждали не унижение её мужа, а забавную проделку кота. — Леша старается. Он просто устал сегодня, на работе завал был.
— Устал он! — фыркнул Виктор Иванович, вытирая губы тыльной стороной волосатой ладони. — Мешки ворочал? Или в офисе своем штаны протирал перед монитором? Устал — это когда смену у станка отстоял, когда спина не гнется. А вы, менеджеры, только воздух портите да бумажки перекладываете. Зарплата — курам на смех. Вон, у Петровича зять — начальник участка, дом строит. А мы всё ждем, когда наш Алексей хоть на что-то годное заработает. Нищеброд, прости господи.
Алексей медленно положил вилку. Аппетит, и без того слабый, пропал окончательно. Он посмотрел на жену, ища в её глазах хоть тень возмущения, хоть искру поддержки. Но Ольга спокойно жевала помидор, купленный на деньги Алексея, как и мясо в тарелке тестя, как и новая скатерть, которую Виктор Иванович уже успел заляпать. Она привычно «не замечала» хамства, словно это был просто шум дождя за окном или жужжание назойливой мухи. Для неё это была норма — папа шутит, папа такой, папу надо понять.
— Я вообще-то на двух работах, Виктор Иванович, — тихо, но твердо произнес Алексей, глядя прямо в маленькие, водянистые глазки тестя. — И продукты в этот дом покупаю я. И коммуналку за прошлый месяц, кстати, тоже я закрыл.
Тесть замер. Он медленно прожевал, глотнул, и только потом со стуком опустил ложку на стол. В кухне повисла тяжелая, липкая тишина.
— Ты меня куском хлеба попрекать вздумал? — голос Виктора Ивановича стал вкрадчивым, опасным, как треск ломающегося льда. — В моем доме? Ты здесь живешь, воду льешь, электричество жжешь. Я тебя приютил, когда у вас с квартирой проблемы начались, пустил к себе, как родного. А ты теперь счеты сводишь? Оля, ты слышишь? Твой муж отца родного куском колбасы попрекает!
— Леш, ну прекрати, — тут же встрепенулась Ольга, испуганно глядя на отца, у которого уже начало багроветь лицо. — Папа просто высказывает свое мнение. Зачем ты обостряешь? Ешь давай, всё остынет. Не начинай скандал на ровном месте.
Алексей отодвинул тарелку. Его мутило от этой трусости.
— Я наелся. Спасибо за ужин.
Он встал и вышел из кухни, чувствуя спиной тяжелый, ненавидящий взгляд. Ему нужно было выдохнуть. В гостиной работал телевизор — огромная, дорогая плазменная панель с диагональю в пятьдесят пять дюймов, которую Алексей купил три месяца назад, чтобы смотреть футбол в хорошем качестве. Это была его единственная отдушина в этом душном, пропитанном ядом доме.
Сейчас как раз шла прямая трансляция важного матча. Алексей специально подгадал время ужина, чтобы успеть ко второму тайму. Счет был 1:1, до конца оставалось пятнадцать минут, напряжение на поле зашкаливало. Игроки готовились пробивать опасный штрафной.
Алексей сел на диван, стараясь сосредоточиться на игре и выкинуть из головы кухонный разговор. Но покой длился недолго.
Тяжелые шаги в коридоре возвестили о появлении хозяина квартиры. Виктор Иванович вошел в комнату, громко ковыряя в зубах деревянной зубочисткой. Он прошел мимо Алексея, словно того не существовало — просто пустое место на его диване, — плюхнулся в свое продавленное кресло и, не говоря ни слова, потянулся к пульту, лежавшему на журнальном столике.
Экран мигнул. Вместо ярко-зеленого поля и напряженных лиц футболистов появилась студия новостей, где ведущий монотонно бубнил что-то про надои и урожай зерновых в соседней области.
Алексей почувствовал, как кровь приливает к лицу, пульсируя в висках.
— Виктор Иванович, там матч. Я смотрю, — сдержанно, стараясь не сорваться на крик, сказал он.
Тесть даже не повернул головы. Он почесал живот через майку и сделал звук громче, заглушая слова зятя.
— А я новости смотрю. Мне интересно, что в мире творится, а не как двадцать два дурака мяч пинают за миллионы.
— Виктор Иванович, переключите обратно. Осталось пятнадцать минут. Там сейчас штрафной будет. Я ждал этот матч неделю.
В дверях появилась Ольга с подносом грязной посуды. Она замерла, заметив накаленную обстановку, и ее плечи тут же поникли.
— Пап, ну дай ему досмотреть, — неуверенно, почти шепотом начала она. — Леша же просил…
— Цыц! — рявкнул Виктор Иванович, не отрываясь от экрана. — Я в своем доме буду смотреть то, что хочу. И когда хочу. А ты, — он наконец соизволил повернуть массивную голову к Алексею, и на его губах заиграла кривая усмешка, — рот не разевай. Кто платит, тот и музыку заказывает. Ты здесь никто, квартирант на птичьих правах. Скажи спасибо, что вообще пустил.
— Я купил этот телевизор, — процедил Алексей, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Это моя вещь. Я заплатил за него семьдесят тысяч.
Виктор Иванович рассмеялся. Это был неприятный, лающий смех, переходящий в кашель курильщика. Он смотрел на зятя с откровенным презрением.
— Твоя вещь — это трусы дырявые в чемодане. А здесь всё мое. Потому что стоит в моей квартире, питается от моей розетки и ловит мою антенну. Заработаешь на свою квартиру — там хоть обсмотрись, хоть сутками пялься. А пока сиди и помалкивай. Заработаешь на свой телевизор — будешь смотреть. Хотя я сомневаюсь, с твоими-то двумя работами…
Алексей резко встал. Диван пружинисто скрипнул. Ольга испуганно ойкнула, прижав поднос к груди, будто щит. Виктор Иванович даже не дернулся, лишь презрительно скривил губы, всем своим видом показывая, что не боится этого «щенка». Он знал, что Алексей интеллигентный, мягкий, что он промолчит. Как молчал всегда.
— Леша, пойдем в комнату, — зашептала Ольга, делая шаг к мужу. В её глазах плескался страх — не за мужа, а перед скандалом. — Пойдем, пожалуйста. Не надо. Папа устал, у него давление…
Алексей посмотрел на самодовольный затылок тестя, который уже снова уставился в новости, на испуганное, но такое покорное лицо жены. Внутри что-то оборвалось. Словно лопнула толстая, ржавая цепь, которая держала его здесь последние полгода, заставляя терпеть, глотать обиды, быть «хорошим парнем».
Он не стал кричать. Он не стал вырывать пульт. Он просто кивнул своим мыслям.
— Иди за мной, — бросил он Ольге, не повышая голоса, но с такой ледяной интонацией, что она вздрогнула. — Нам надо поговорить. Сейчас же.
Вслед ему неслось бормотание телевизора и довольное хмыканье Виктора Ивановича, который снова одержал маленькую, но такую сладкую победу над «приживалкой». Но он еще не знал, что эта победа была последней.
Дверь в спальню захлопнулась с тихим, но отчётливым щелчком, отрезая их от бубнящего голоса телеведущего и шаркающих шагов Виктора Ивановича. В комнате повисла тишина — плотная, наэлектризованная, пахнущая старыми обоями и дешевым лавандовым освежителем, который так любила покупать тёща, ныне покойная.
Алексей стоял у двери, прислонившись спиной к косяку. Он смотрел на жену так, словно видел её впервые. Не ту улыбчивую девушку, с которой они пили кофе на набережной год назад, а чужую, усталую женщину с бегающим взглядом, которая сейчас нервно теребила край своей домашней кофты.
— Ты чего устроил? — первой начала Ольга, и в её голосе не было сочувствия, только раздражение. Она присела на край двуспальной кровати, которая занимала почти всё свободное пространство в этой крохотной комнате. — Зачем ты с папой сцепился? Ты же знаешь, у него характер сложный. Ему скучно, вот он и ворчит. Мог бы просто промолчать, как обычно.
— Как обычно? — переспросил Алексей. Его голос звучал глухо и ровно, без истеричных ноток, что испугало Ольгу больше, чем если бы он начал кричать. — То есть, по-твоему, это норма? Когда меня унижают за моим же столом, это норма?
Ольга закатила глаза, всем своим видом демонстрируя, как она устала от этих разговоров.
— Ой, Леша, не драматизируй. Никто тебя не унижал. Папа просто старой закалки, он привык, что мужчина должен быть… ну, более пробивным, что ли. Он же добра нам желает, подстегивает тебя. Чтобы ты не расслаблялся.
Алексей медленно прошел в центр комнаты. Он чувствовал, как внутри него кристаллизуется решение — холодное и твердое, как лед. Иллюзии рассыпались. Он понял, что всё это время ждал от жены защиты, надеялся, что она встанет на его сторону. Но она не была жертвой обстоятельств. Она была соучастницей.
— Подстегивает? — Алексей горько усмехнулся. — Оля, послушай себя.
— А что не так?
— Твой отец называет меня нищебродом и криворуким за ужином, а ты хихикаешь! Он переключил канал во время матча и сказал: «Заработаешь на свой телевизор — будешь смотреть»! Хотя я купил этот телевизор, как и почти всю технику в этом доме! Я пашу на двух работах, но для него я всегда ноль! Выбирай: или мы съезжаем сегодня же, или я ухожу один!
Ольга вскочила с кровати, её лицо пошло красными пятнами.
— Не смей так говорить! Папа пустил нас жить бесплатно! Мы экономим на съеме, мы копим на ипотеку! Ты должен быть благодарен, а не считать, кто сколько колбасы съел! Да, он хозяин, и он имеет право смотреть свои новости! А ты ведешь себя как капризный ребенок, у которого игрушку отняли.
— Я веду себя как мужчина, которого достало быть половой тряпкой, — отчеканил Алексей. Он подошел к ней вплотную, глядя сверху вниз. — Я больше не буду терпеть. Ни дня. Ни минуты. Этот цирк с экономией мне слишком дорого обходится. Я не хочу ипотеку ценой своего рассудка.
Ольга скрестила руки на груди, выставив вперед подбородок. Это была поза её отца — упрямая, непробиваемая.
— И что ты предлагаешь? — процедила она. — Снять клоповник на окраине и отдавать всю зарплату чужому дяде? Я туда не поеду. Мне здесь удобно. Здесь мой дом, здесь папа, здесь всё родное.
Алексей кивнул, словно ожидал именно этого ответа.
— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Выбирай: или мы съезжаем сегодня же — в гостиницу, к друзьям, в съемную квартиру, мне плевать куда, лишь бы отсюда, — или я ухожу один. Прямо сейчас.
В комнате снова стало тихо. За стеной Виктор Иванович громко чихнул и что-то пробурчал телевизору. Ольга смотрела на мужа, и в её глазах читалась смесь страха и презрения. Она не верила ему. Она думала, что это очередной блеф, попытка набить себе цену.
— Ты не уйдешь, — уверенно сказала она, кривя губы в усмешке. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? И вообще, это шантаж. Ты меня бросишь из-за того, что папа переключил канал? Серьезно, Леша? Это так мелочно.
— Дело не в канале, Оля. Дело в уважении. Которого здесь нет и никогда не будет.
Он отошел от неё и направился к шкафу.
— Ты серьезно? — голос Ольги дрогнул, но тут же окреп, наливаясь злостью. — Ну и вали! Иди! Посмотрим, как ты один справишься. Только учти: если ты сейчас переступишь этот порог, назад дороги не будет. Я не буду бегать за тобой и уговаривать вернуться.
— А я и не прошу бегать, — спокойно ответил Алексей, открывая дверцу шкафа.
— Ты слабак, — бросила она ему в спину, стараясь ударить побольнее. — Папа прав был. Ты не мужик, ты истеричка. Чуть что не по-твоему — сразу в бега. Ну давай, собирай свои шмотки. Только тихо, не буди папу, ему волноваться нельзя.
Алексей замер. Её слова о том, чтобы «не будить папу», стали последней каплей. Даже сейчас, когда рушилась их семья, она думала о комфорте своего отца-тирана.
— Я не буду собирать шмотки, Оля, — сказал он, оборачиваясь. Его лицо было совершенно спокойным, и это пугало больше всего. — Я буду забирать своё. Всё, что я купил.
Ольга растерянно моргнула.
— В смысле?
— В прямом. Ты сказала, что я здесь никто и ничего моего здесь нет. Твой отец сказал, что я должен заработать на свой телевизор. Что ж… Я заработал. И я его заберу.
— Ты не посмеешь, — прошептала она, начиная понимать, что происходит. — Ты же не будешь… Это же мелочно! Это… это воровство!
— Нет, милая. Воровство — это пользоваться чужим трудом и вытирать ноги об человека, который вас кормит. А это — раздел имущества. Технический, так сказать.
Алексей решительно вышел из спальни, оставив жену стоять посреди комнаты с открытым ртом. Он не чувствовал ни жалости, ни любви, ни сомнений. Только холодную, расчетливую ярость и желание восстановить справедливость. Он шел в гостиную, где синим светом мерцал экран, купленный на его премию, и где сидел человек, который считал его никем. Сейчас они узнают, сколько на самом деле стоит «никто».
Алексей вошел в гостиную не как человек, который ищет примирения, а как рабочий, пришедший выполнить срочный заказ. Виктор Иванович, развалившись в кресле, даже не повернул головы на звук шагов. Он был полностью поглощен очередным ток-шоу, где крикливые эксперты перебивали друг друга, обсуждая проблемы, бесконечно далекие от этой квартиры. Синеватый свет экрана плясал на его одутловатом лице, подчеркивая глубокие морщины и жесткую щетину на подбородке.
— Отойди, не стеклянный, — буркнул тесть, когда тень зятя упала на экран, закрыв половину студии. — Чего маячишь? Иди ной жене в подушку.
Алексей молча прошел мимо кресла и остановился прямо перед тумбой. Он не стал ничего объяснять. Не стал просить разрешения. Он просто наклонился, нащупал рукой толстый черный кабель питания, уходящий за заднюю панель телевизора, и резко дернул его на себя.
Штекер выскочил из розетки с сухим, электрическим треском.
Экран погас мгновенно. Голоса экспертов оборвались на полуслове, и комната погрузилась в полумрак. В наступившей тишине было слышно только тяжелое, свистящее дыхание Виктора Ивановича.
— Ты что, совсем ошалел? — голос тестя прозвучал растерянно, будто он не верил своим глазам. — А ну включи обратно! Ты что творишь, щенок?
Алексей, не обращая внимания на крики, начал деловито сматывать провод, наматывая его на локоть. Его движения были точными и скупыми. Никакой дрожи в руках. Только холодная, механическая работа.
— Я же сказал, Виктор Иванович: заработаете на свой телевизор — будете смотреть. А этот я забираю.
— Ах ты, гнида мелочная! — взревел тесть, с кряхтением поднимаясь из кресла. Его лицо налилось темной, нездоровой краснотой. — У старика телевизор отбирать? В моем доме? Да я тебя сейчас…
В комнату влетела Ольга. Она увидела погасший экран, отца, который сжимал кулаки, и мужа, спокойно отсоединяющего HDMI-кабель от приставки.
— Леша, ты с ума сошел?! — взвизгнула она, бросаясь к нему и хватая за руку. — Прекрати немедленно! Это же папин телевизор! Он привык! Как ты можешь быть таким мелочным жлобом?
Алексей стряхнул её руку, не грубо, но с такой брезгливостью, словно к нему прилипла мокрая листва.
— Это не его телевизор, Оля. Это мой телевизор. Чек лежит в коробке с документами, — спокойно ответил он, продолжая скручивать провода. — Твой папа только что сказал, что я здесь никто. Значит, и вещи мои здесь лишние. Я освобождаю вам пространство.
— Ты вор! — брызгал слюной Виктор Иванович, наступая на зятя. — Ты крыса, которая тащит из дома всё, что плохо лежит! Я тебя кормил, поил, а ты мне провода режешь?
— Я не режу, я аккуратно демонтирую, — поправил его Алексей, поднимая тяжелую панель. — И насчет «кормил» — давайте не будем. Холодильник забит продуктами, которые я привез вчера. Можете подавиться моей колбасой, но технику я вам не оставлю.
Он подхватил телевизор под мышку, словно это была картонная папка, а не дорогая электроника. Виктор Иванович сделал шаг вперед, намереваясь преградить ему путь, но наткнулся на взгляд Алексея. В этом взгляде не было привычной мягкости интеллигента. Там была пустота человека, которому больше нечего терять. Тесть на секунду замешкался, и этого хватило, чтобы Алексей обошел его.
— Оля, сделай что-нибудь! — рявкнул отец, поворачиваясь к дочери. — Твой муж грабит нас среди бела дня!
Ольга металась между ними, заламывая пальцы. Ей было стыдно перед отцом, страшно за будущее и невыносимо обидно, что муж, которого она привыкла считать удобным и покладистым, вдруг показал зубы.
— Леша, поставь на место! — крикнула она, вцепившись в рамку двери, пытаясь перегородить выход. — Мы же семья! Ты не можешь просто так взять и унести вещь, которой пользуются все! Это… это низко!
— Низко — это жить за чужой счет и поливать грязью того, кто платит, — отрезал Алексей. — Отойди, Оля. Я не шучу.
Он прошел в коридор, аккуратно прислонил телевизор к стене и вернулся в гостиную.
— Куда?! — взвизгнул Виктор Иванович, плюхнувшись обратно в кресло, словно у него подогнулись ноги. — Мало тебе?
Алексей подошел к тумбочке под телевизором. Там стояла игровая приставка, которую он купил себе на день рождения, и мощный саундбар, обеспечивающий тот самый звук, который так раздражал тестя по вечерам.
— Это тоже мое, — констатировал он, выдергивая очередной шнур.
— Оставь хоть музыку, ирод! — неожиданно жалобно, но со злостью просипел Виктор Иванович. — Новости по радио слушать буду.
— Радио есть на кухне. Старое, советское. Как вы любите, — Алексей сгреб приставку, пульты и колонку в одну кучу.
Ольга стояла в углу, прижав ладони к горящим щекам. Она видела, как комната на глазах пустеет, превращаясь в ту самую убогую, серую пещеру, которой она была до переезда Алексея. Исчез блеск современной техники, исчез уют, остались только пыльные обои в цветочек и старое, продавленное кресло отца.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, глядя на мужа с ненавистью. — Ты приползешь обратно, когда деньги кончатся. Кому ты нужен, нищеброд с телевизором под мышкой?
— Может и приползу, — кивнул Алексей, выпрямляясь с полной охапкой гаджетов. — Но не к вам.
Он направился в коридор, слыша, как за спиной Виктор Иванович стучит кулаком по подлокотнику кресла: — Пусть катится! Скатертью дорога! Завтра же замки сменю! Чтобы духу его здесь не было! Оля, чего стоишь? Помоги ему выметаться, пинка дай для ускорения!
Алексей горько усмехнулся. Даже сейчас, когда он уносил половину обстановки квартиры, они не думали о том, как вернуть его. Они думали только о том, как побольнее укусить напоследок. Он аккуратно уложил технику у входной двери, рядом с уже собранной сумкой с одеждой. Оставалось последнее. Самое важное. То, без чего эта квартира окончательно погрузится в каменный век.
Алексей вернулся в прихожую, где на обувной полке, мигая синими диодами в темноте, стоял мощный двухдиапазонный роутер — сердце домашнего интернета. Он потянулся к устройству, и в этот момент из гостиной донесся возмущенный вопль Виктора Ивановича.
— Эй! Куда картинка делась? Даже в телефоне ничего не грузит! Ты что, и связь обрубил, вредитель?
Алексей молча выдернул вилку из розетки. Огоньки погасли, погрузив коридор в окончательный мрак. Он аккуратно смотал провода, положил устройство поверх стопки одежды в большой спортивной сумке и застегнул молнию. Звук бегунка прозвучал в тишине квартиры как выстрел.
Ольга стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Она выглядела потерянной, словно ребенок, у которого на глазах рушится привычный мир. Но в её взгляде всё еще читалась злость — защитная реакция слабой натуры.
— Ты даже кофемашину заберешь? — спросил она, кивнув на хромированный бок дорогого аппарата, который сиял неестественной чистотой на фоне старого, засаленного кухонного гарнитура. — Папа привык по утрам капучино пить. Ты же знаешь, у него желудок…
— Растворимый попьет. «Нескафе» в банке на полке, — равнодушно ответил Алексей. — Я эту машину дарил нам на годовщину. Но раз «мы» закончились, то и техника уезжает.
Он прошел на кухню, слил воду из резервуара и подхватил тяжелый агрегат. Теперь кухня выглядела сиротливо: пятно на столешнице, где стояла машина, резко выделялось своей чистотой на фоне общей желтизны. Без современной техники квартира мгновенно постарела лет на двадцать, превратившись в ту самую убогую, запущенную «хрущевку», в которую Алексей въехал полгода назад с желанием сделать ремонт и наладить быт. Теперь здесь снова царили облупившаяся краска, запах старости и безнадежность.
Алексей вынес последние вещи на лестничную площадку. Там уже стояли телевизор, коробка с приставкой, ноутбук и сумки с одеждой. Он обернулся. В коридоре стояла жена. За её спиной, в темном провале гостиной, тяжело дышал тесть.
— Ну что, всё? — голос Ольги дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Доволен? Обобрал старика, унизил жену и сваливаешь в закат? Герой.
— Я забрал только своё, Оля. Ни копейки лишней, ни чужой нитки. Ключи на тумбочке.
Алексей положил связку ключей на край пыльной обувницы. Металл звякнул о дерево.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, глядя на него с ненавистью, смешанной с отчаянием. — Ты никому не нужен со своим гонором. Приползешь через неделю.
— Прощай, Оля.
Алексей вышел на лестничную площадку и закрыл за собой тяжелую железную дверь. Щелчок замка прозвучал окончательно и бесповоротно, отсекая его от прошлой жизни. Он вызвал лифт, чувствуя невероятную легкость, словно с плеч свалили мешок с цементом. Впервые за полгода он дышал полной грудью.
А за дверью квартиры №48 наступила тишина. Но длилась она недолго — ровно до того момента, как Виктор Иванович осознал масштаб катастрофы.
Он вышел в коридор, шаркая тапочками, и уставился на пустое место, где еще пять минут назад мигал роутер. Потом перевел взгляд на кухню, лишившуюся блестящей кофемашины. Его мир комфорта, который он принимал как должное, рухнул. Телевизор молчал, интернет исчез, а холодильник, хоть и был полон еды, больше не обещал пополнения деликатесами.
Злость, которая раньше изливалась на зятя, теперь искала новый выход. И нашла его мгновенно.
Виктор Иванович медленно повернул тяжелую голову к дочери. Его лицо побагровело, а в маленьких глазках зажглись злые огоньки.
— Ну что, дура? — прохрипел он, и от этого звука Ольга инстинктивно вжала голову в плечи. — Допрыгалась? Упустила мужика?
— Папа, он сам… Он сумасшедший… — пролепетала Ольга, отступая на шаг назад. — Ты же видел, он всё вынес!
— Это ты виновата! — взревел отец, наступая на неё. — Не удержала! Не смогла подход найти! Я тебе говорил — будь хитрее, будь ласковее, пока он деньги в дом несет! А ты что? Распустила его, позволила ему голос повышать!
— Папа, но ты же сам его гнобил! Ты его нищебродом называл! — вскрикнула Ольга, чувствуя, как липкий страх подступает к горлу. Защитника больше не было. Буфера между ней и отцовской тиранией не существовало.
— Я мужик, мне можно! Я хозяин! А ты баба, твое дело — мужа ублажать и в доме держать! — Виктор Иванович ударил кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка. — А теперь что? Кто за интернет платить будет? Кто продукты возить будет? Ты, что ли, со своей копеечной зарплатой?
Ольга заплакала. Тихо, обреченно, закрыв лицо руками.
— Хватит реветь! — рявкнул отец, не испытывая ни капли жалости. — Иди грей ужин. И чтобы без комочков, как в прошлый раз! Раз мужа нет, будешь теперь за двоих вокруг отца бегать. Ишь, цаца какая, мужа она упустила… Никчемная, вся в мать покойную.
Виктор Иванович развернулся и пошаркал в темную гостиную, бурча под нос проклятия. Он сел в свое кресло перед черным, безжизненным пятном на стене, где раньше висел телевизор, и уставился в пустоту.
Ольга осталась стоять в коридоре. В квартире повис тяжелый запах бедности и одиночества. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой скрылся Алексей, и вдруг отчетливо поняла: тот ад, которым её пугал муж, начался не для него. Ад остался здесь, в этих стенах, и теперь она заперта в нем наедине с чудовищем, которому сама же помогала расти.
Из комнаты донесся требовательный крик: — Олька! Где чай?! Долго я ждать буду?
Она вытерла слезы, шмыгнула носом и побрела на кухню, к старой газовой плите с жирными ручками. Другого выхода у неё не было…
