— Ты резьбу сорвёшь, стратег диванный. Силы в руках нет, так хоть головой бы подумал, в какую сторону гайку крутить. Против часовой, говорю, или в твоем офисе и этому не учат? — голос тестя звучал над самым ухом, сухой и скрипучий, как старая половая доска.
Максим стиснул зубы так, что желваки затвердели, но промолчал. Он лежал, скрючившись буквой «зю» под кухонной мойкой, пытаясь разводным ключом подцепить скользкую от конденсата гайку старого смесителя. Пространства было катастрофически мало: мешало мусорное ведро, которое Игорь Владиславович принципиально не отодвинул, и толстая фановая труба, пахнущая сыростью и гнилью. Но больше всего мешал сам Игорь Владиславович. Он стоял рядом, широко расставив ноги в вытянутых на коленях трениках, и методично, с садистским удовольствием комментировал каждое движение зятя.
— Ну, чего замер? — тесть пнул носком тапка Максима в подошву кроссовка. — Ключ перехвати. У тебя захват, как у балерины на пуантах. Нежно, брезгливо. Железо силу любит, а не эти твои интеллигентские поглаживания. Дай сюда, смотреть тошно.
Максим дернулся, ударившись затылком о сифон, и вылез из-под мойки. Лицо у него было красным от прилива крови и сдерживаемой ярости, волосы прилипли ко лбу. Он положил тяжелый инструмент на стол, оставляя на клеенке мокрый след.
— Игорь Владиславович, я всё закрутил. Течи нет. Прокладка новая, фум-ленту намотал. Вода не капает. Можете сами проверить, только аккуратно, там пластик старый, — Максим вытер руки о тряпку, стараясь не смотреть в колючие, выцветшие глаза старика.
— «Аккуратно», — передразнил тесть, кривя тонкие губы. — Я в гарнизоне технику чинил, когда ты еще пешком под стол ходил и в штаны дул. Учит он меня… Пластик у него старый. Руки у тебя не из того места, вот и весь сказ.
Отставник грузно опустился на колени, кряхтя, словно старый танк, заходящий в ангар. Он полез под мойку, бесцеремонно отшвырнув в сторону инструменты Максима. Послышалось ворчание, звон металла о трубу, а затем резкий, скрежещущий звук, будто кто-то с силой рванул заржавевший засов.
— Вот так надо затягивать! До упора! А то привыкли всё на соплях де…
Договорить он не успел. Раздался громкий хруст, и сразу за ним — шипение вырывающейся под давлением воды. Игорь Владиславович пулей вылетел из-под раковины, отплевываясь. Вода хлестала тонкой, но мощной струей прямо в дверцу шкафа, заливая пол.
— Перекрывай! — рявкнул тесть, стряхивая капли с лысины. — Чего встал, истукан?! Вентиль крути!
Максим молча шагнул к стояку и перекрыл воду. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком последних капель, падающих в лужу на линолеуме.
— Ну? — Игорь Владиславович выпрямился, ничуть не смутившись. — Видал? Я же говорил — дерьмо работа. Чуть нажал — и всё посыпалось. Китайскую дрянь купил, сэкономил, поди, себе на пиво, а мне теперь расхлебывать.
— Это вы сломали, — тихо, но отчетливо произнес Максим, глядя прямо в переносицу тестя. — Я предупреждал, что пластик хрупкий. Всё держалось нормально, пока вы не решили продемонстрировать силу.
— Ты мне тут не тыкай! — взревел старик, и шея его пошла багровыми пятнами. — В моем доме я решаю, что хрупкое, а что нет! Сделал бы по-человечески, ничего бы не сломалось. Безрукий. Как есть безрукий. Ира! Иди посмотри, что твой муженек натворил! Опять полкухни затопил, вредитель.
На кухню, семеня и виновато улыбаясь, вошла Ира. Она выглядела уставшей, плечи опущены, в руках — полотенце, которым она тут же принялась вытирать лужу, стараясь не поднимать глаз ни на мужа, ни на отца.
— Пап, ну не кричи, пожалуйста, — пробормотала она, ползая по полу с тряпкой. — Максим всё исправит. Купим новый сифон, ничего страшного.
— Купят они… На какие шиши? — фыркнул отец, усаживаясь на табурет и демонстративно отворачиваясь к окну. — Опять с моей пенсии добавлять придется? Этот-то твой… менеджер среднего звена, — он произнес это как ругательство, — только языком чесать горазд да хлеб казенный переводить.
Вечером атмосфера за ужином сгустилась до состояния бетона. Ели молча. Слышно было только, как Игорь Владиславович с громким чавканьем пережевывает котлету, периодически бросая тяжелые взгляды на тарелку Максима. Тесть ел быстро, по-армейски, словно боялся, что у него отнимут пайку, и требовал того же от остальных.
Максим чувствовал себя куском мяса под микроскопом. Аппетита не было, но есть хотелось чисто физически — после целого дня на ногах и скандала с ремонтом организм требовал калорий. Он потянулся к корзинке с хлебом, взял кусок черного.
— Второй, — глухо произнес Игорь Владиславович, не поднимая головы от тарелки.
Максим замер с хлебом в руке. — Что «второй»? — переспросил он, чувствуя, как внутри начинает закипать темная, горячая волна.
— Кусок второй берешь, говорю, — тесть отложил вилку и посмотрел на зятя с ледяным спокойствием снайпера, поймавшего цель. — Хлеб нынче дорогой, бородинский, между прочим. Я его специально в пекарне брал, не в «Пятерочке» по акции. А ты его жрешь, как будто мы на элеваторе живем. Зарабатываешь копейки, а аппетит — как у генерала.
Ира громко звякнула вилкой о край тарелки. — Папа! Перестань. Максим работает, он устал. Хлеба, что ли, жалко?
— Мне не жалко, Ирина, мне порядка хочется, — назидательно поднял палец отец. — Экономика должна быть экономной. Ты посмотри на него. Сидит, насупился. В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Живете на моей площади, свет жжете, воду льете, унитаз смываете по пять раз на дню. А я, старый человек, должен всё это спонсировать?
Максим медленно положил кусок хлеба обратно в корзинку. Рука его чуть дрогнула, но он справился с собой.
— Я покупаю продукты, Игорь Владиславович, — сказал он ровным голосом, в котором, однако, слышалось предостерегающее рычание. — И за коммуналку мы платим половину. Этот хлеб, кстати, тоже я вчера принес. Чек показать?
— Ты мне чеками не тычь! — тесть грохнул ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Принес он… Ты живешь здесь по моей милости! Не нравится — дверь там. Вон, кран сломал, теперь хлебом меня попрекает. Ни стыда, ни совести. В мое время таких дармоедов на 101-й километр высылали.
Максим отодвинул от себя недоеденную котлету. Есть расхотелось окончательно. Он встал из-за стола, чувствуя спиной сверлящий взгляд тестя.
— Спасибо, я сыт, — бросил он, выходя из кухни.
Вслед ему донеслось довольное бормотание Игоря Владиславовича: — Сыт он… Гляди-ка, обиделся. Нервные все стали, нежные. А краны чинить так и не научились.
Максим вошел в их с Ирой крохотную комнату, плотно прикрыл дверь, хотя знал, что от звуков этой квартиры не скрыться. Стены давили. Воздух здесь был пропитан ненавистью и запахом корвалола. Он сел на край дивана и посмотрел на свои руки. Они не тряслись. Пока еще нет. Но он чувствовал, как внутри натягивается какая-то очень важная струна, готовая лопнуть от любого неосторожного касания. И следующее касание, он знал точно, будет уже совсем скоро.
Юбилей Игоря Владиславовича надвигался на семью, как грозовой фронт. В квартире с самого утра пахло вареной свеклой, дешевым майонезом и нафталином — тесть достал свой парадный китель, который, правда, так и не надел, предпочтя ему растянутую, но «импортную» рубашку в клетку. Стол в зале был накрыт с той педантичной точностью, которая бывает только у людей, привыкших жить по уставу: тарелки стояли по линейке, вилки смотрели зубцами строго вверх, а бутылка водки возвышалась в центре, как стратегическая ракета в шахте.
Максим чувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой узел. В кармане джинсов лежал подарок — тяжелый, холодный брусок в фирменной кожаной кобуре. Это был настоящий, оригинальный мультитул «Leatherman», купленный на деньги, отложенные на зимнюю резину. Максим долго выбирал, читал отзывы, советовался на форумах. Ему казалось, что качественная вещь, настоящий мужской инструмент из закаленной стали, сможет пробить броню старика. Это была не взятка, а попытка заговорить на одном языке — языке железа и механики, который тесть так ценил.
— Ну, что, молодежь, долго вас ждать? — голос Игоря Владиславовича донесся из комнаты. — Гости уже за столом, а вы там шепчетесь, как партизаны.
Гостей, по сути, не было — только соседка, глуховатая баба Валя, да старый сослуживец тестя, дядя Миша, который уже успел опрокинуть первую рюмку и теперь осоловело смотрел на салат «Мимоза».
Максим с Ирой вошли в комнату. Ира суетилась, поправляя салфетки, а Максим, глубоко вздохнув, подошел к имениннику. Тесть сидел во главе стола, развалившись на стуле, и ковырял вилкой в холодце.
— Игорь Владиславович, — начал Максим, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — С юбилеем вас. Здоровья, долгих лет. Мы тут с Ирой подумали… В общем, это вам. Вещь надежная, в хозяйстве пригодится.
Он протянул коробочку. Тесть медленно, словно делая одолжение, отложил вилку и вытер руки о скатерть — демонстративно, небрежно. Взял подарок. Его тяжелый взгляд из-под кустистых бровей буравил зятя.
— В хозяйстве, говоришь? — хмыкнул он.
Игорь Владиславович не спеша, с садистской медлительностью разорвал подарочную упаковку. Достал тяжелый мультитул, раскрыл его. Лезвие хищно блеснуло в свете люстры. Максим затаил дыхание. Он ждал хотя бы кивка, хотя бы скупого «нормально».
Тесть покрутил инструмент в руках, провел толстым пальцем по гравировке, попробовал открыть плоскогубцы. Механизм сработал идеально, с мягким, дорогим щелчком. Но лицо старика скривилось так, будто он унюхал протухшее мясо.
— Америка? — спросил он брезгливо. — Ну конечно. Нашего-то не берем, нам западное подавай. Блестит, как игрушка елочная.
— Это хорошая сталь, Игорь Владиславович, — вступился Максим, чувствуя, как краска заливает шею. — Гарантия двадцать пять лет. Там и пила, и напильник, и кусачки сменные…
— Двадцать пять лет? — перебил тесть и вдруг резко, с силой ударил инструментом по краю стола. Дерево глухо отозвалось, баба Валя вздрогнула. — Да тьфу на твою гарантию! Ты посмотри на этот металл. Это же сыромятина! Для кого это делают? Для хипстеров твоих, чтобы маникюр не попортить?
— Папа, ну зачем ты так? — пискнула Ира, прижимая руки к груди. — Максим старался, он выбирал… Это дорогой подарок.
Слово «дорогой» подействовало на тестя как красная тряпка. Он побагровел, вены на шее вздулись.
— Дорогой?! — взревел он, поднимаясь со стула. — То есть ты, щенок, на мои деньги, на хлеб, который я покупаю, купил мне эту дешевку блестящую?! Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не понимаю, что это барахло стоит, как моя пенсия? А работать им нельзя! Гвоздь дернешь — рассыплется!
Игорь Владиславович встал во весь рост, нависая над столом. В его руке мультитул выглядел опасным оружием, но он использовал его иначе. Он подошел к мусорному ведру, которое стояло у двери в кухню — тесть любил, чтобы «мусорка была под рукой» даже во время застолья.
— Вот где место твоему подарку, — процедил он сквозь зубы.
Он разжал пальцы. Тяжелый инструмент с глухим, металлическим стуком упал на дно ведра, прямо в картофельные очистки и жирные обрывки газеты. Звук этот показался Максиму громче выстрела.
— Дешевка, — припечатал тесть, вытирая ладони друг о друга, словно испачкался о что-то заразное. — Как и ты сам. Понтов много, а внутри — гниль да пустота. Лучше бы носки купил, и то пользы больше. Садитесь жрать, гости дорогие, пока не остыло.
В комнате повисла мертвая тишина. Дядя Миша крякнул и потянулся к водке, делая вид, что ничего не произошло. Баба Валя испуганно моргала. Ира опустила глаза в тарелку, сжавшись в комок, будто ожидая удара.
Максим стоял неподвижно. Он смотрел на мусорное ведро, где лежал не просто инструмент. Там лежало его самоуважение, его попытки наладить контакт, его терпение. Он чувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Не было ни обиды, ни слез, ни желания оправдываться. Была только ледяная ясность.
— Садись, чего встал? — буркнул тесть, разливая водку. — Или тебе особое приглашение нужно? Выпил — закусил. Нечего мне тут трагедию изображать.
Максим медленно поднял голову. Он посмотрел на жену, которая так и не решилась поднять на него глаза. Посмотрел на тестя, который уже с аппетитом накалывал на вилку маринованный огурец, совершенно довольный собой.
— Приятного аппетита, — сказал Максим. Голос его был абсолютно спокойным, лишенным эмоций. — Кушайте, Игорь Владиславович. Не подавитесь.
Он развернулся и вышел из комнаты. Вслед ему донеслось довольное чавканье и голос тестя: — Ирка, ну что ты сидишь, как на поминках? Накладывай салат. А муж твой… Перебесится. Гордый больно, да бедный. Ничего, жизнь обломает.
Максим зашел в спальню. Закрыл дверь. Щелкнул замком, хотя знал, что это не поможет. В ушах всё еще стоял звук удара металла о дно мусорного ведра. Он подошел к шкафу, рывком открыл дверцу и достал большую дорожную сумку. Времени на раздумья больше не было. Чаша переполнилась, и теперь яд полился через край.
В спальне было тихо, но эта тишина звенела от напряжения, словно натянутая до предела струна. Максим рывком открыл шкаф. Дверца жалобно скрипнула, и этот звук в пустой комнате показался оглушительным. Он выдернул с полки стопку своих футболок, даже не пытаясь их аккуратно сложить, и швырнул в раскрытую на диване сумку. Следом полетели джинсы, свитер, пара рубах. Движения были резкими, точными, лишёнными всякой суеты — так собираются на войну, а не в отпуск.
Дверь приоткрылась, и в комнату скользнула Ира. Она выглядела испуганной, плечи втянуты, в глазах — мольба вперемешку с паникой. Из гостиной доносился громкий, раскатистый смех Игоря Владиславовича — тот самый, хозяйский смех человека, уверенного в своей полной безнаказанности. Он что-то рассказывал соседу, явно смакуя подробности недавней сцены с «китайской дешевкой».
— Максим, ну что ты делаешь? — зашептала Ира, прикрывая дверь спиной, словно пытаясь отгородить их от того, что происходило в зале. — Пожалуйста, успокойся. Гости же слышат. Папа просто выпил лишнего, у него возраст, ты же знаешь его характер… Ну, выбросил и выбросил, мы новый купим, лучше. Зачем этот цирк с вещами?
Максим замер. Он медленно повернулся к жене. В его руках была скомканная рабочая рубашка. Он посмотрел на Иру так, будто видел её впервые — эту затравленную женщину, которая привыкла жить в согнутом положении, лишь бы не задеть головой низкий потолок отцовского эго. Внутри у него всё клокотало, горячая волна ярости подступила к горлу, сметая последние барьеры терпения.
— Характер? Возраст? — переспросил он тихо, но с такой ледяной интонацией, что Ира отшатнулась. — Ты правда это сейчас сказала? Ты слышала, как он унизил меня перед посторонними людьми? Или ты оглохла, живя в этом аду?
Он швырнул рубашку в сумку и шагнул к жене. Лицо его было белым, губы сжаты в тонкую линию.
— Твой отец опять назвал меня безруким нищебродом и переделал всё, что я починил, специально сломав кран! Он стоит над душой, когда я ем, и считает, сколько кусков хлеба я взял из их холодильника! Я больше не могу жить под прицелом его ненависти! Собирай вещи, мы валим из этого дурдома, даже если придется жить в палатке!
Ира зажала рот рукой, испуганно глядя на дверь. — Тише! Он услышит! Максим, куда мы пойдем? На ночь глядя? У нас же денег в обрез, до зарплаты еще две недели. Мы же на первый взнос копим, ты забыл? Если мы сейчас уйдем, нам придется снимать жилье, мы все сбережения проедим за полгода!
— Плевать я хотел на взнос! — рявкнул Максим, хватая с полки свои документы. — Плевать на деньги, на стены, на этот чертов ремонт! Ты не понимаешь? Он нас сожрет. Он питается нами. Ему не нужен зять, ему нужна груша для битья. И ты… ты становишься такой же, когда молчишь и киваешь. Я мужик, Ира! Я не могу позволять вытирать о себя ноги за тарелку супа и угол в «хрущевке»!
Он подлетел к её половине шкафа и начал выбрасывать её вещи на кровать. Платья, кофты, белье — всё летело в кучу. — Собирайся! Я сказал — собирайся! Или я ухожу один. Прямо сейчас. Выбирай: или ты остаешься здесь, с папочкой, который будет указывать тебе, как дышать, или ты идешь со мной. В общагу, в подвал, на вокзал — мне все равно. Но здесь я больше не останусь ни секунды.
Ира смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она видела, что это не истерика. Это было решение. Твердое, как тот самый мультитул, который сейчас гнил в мусорном ведре. Максим не блефовал. Он действительно был готов уйти в никуда, лишь бы не дышать одним воздухом с её отцом.
За стеной стих смех. Видимо, крики долетели до застолья. Послышались тяжелые шаги в коридоре, скрип половиц. Но дверь никто не открыл — Игорь Владиславович выжидал, слушал, наслаждаясь моментом.
Ира перевела взгляд на свои вещи, разбросанные по постели. Потом посмотрела на мужа. В его глазах она увидела ту самую решимость, которой ей так не хватало всю жизнь. Она поняла, что если он уйдет сейчас один, она его потеряет. Навсегда. И останется в этой квартире, где даже стены пропитаны запахом лекарств и старой злобы, до конца своих дней слушать нравоучения отца.
— Хорошо, — выдохнула она, и голос её дрогнул, но не сорвался. — Хорошо, Максим.
Она подошла к кровати и начала механически, быстро укладывать свои вещи в другую сумку. Руки её тряслись, она роняла мелочи, но не останавливалась. — Я возьму только самое необходимое. Остальное заберем потом.
— Никакого «потом», — отрезал Максим, застегивая молнию на своей сумке. Звук замка прозвучал как выстрел контрольного в голову их прошлой жизни. — Мы заберем всё, что сможем унести. Сюда мы больше не вернемся. Никогда.
Он оглядел комнату. Взгляд зацепился за старый комод, который он сам реставрировал прошлым летом, за новые обои, которые клеил по выходным под ехидные комментарии тестя. Всё это теперь казалось чужим, мертвым, бессмысленным.
— Максим, а как же… — начала было Ира, застыв с зимними сапогами в руках. — Что? — он обернулся уже в дверях, с сумкой на плече. — Как же мы ему скажем? — А мы ничего говорить не будем, — жестко усмехнулся он. — Мы просто уйдем. Пусть он сам с собой разговаривает. Ему собеседники не нужны, ему нужны зрители. А спектакль окончен.
Максим распахнул дверь спальни. В коридоре горел тусклый свет. Из кухни тянуло перегаром и жареным луком. Он шагнул в темноту прихожей, чувствуя, как с каждым шагом с его плеч сваливается тяжесть бетонной плиты. Ира, накинув куртку и подхватив свою сумку, поспешила за ним, боясь отстать хоть на шаг. Впереди была неизвестность, холодная ночь и отсутствие денег, но почему-то дышать стало легче, чем за все эти три года жизни в «уютном семейном гнезде».
Они вышли в коридор. Путь к входной двери был свободен, но в проеме кухни уже вырисовывалась массивная фигура Игоря Владиславовича. Он стоял, опершись о косяк, и смотрел на них с прищуром бывалого охотника, который видит, что дичь вздумала бежать.
В прихожей было тесно от сумок и сгустившейся злобы. Желтый свет лампочки под потолком выхватывал из полумрака лицо Игоря Владиславовича. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку кухни, скрестив руки на груди. В зубах у него была зубочистка, которую он гонял из угла в угол рта с видом человека, наблюдающего за цирковым представлением плохой труппы. Он не пытался их остановить физически, не хватал за руки. Он делал то, что умел лучше всего — давил.
Максим молча натягивал кроссовки, стараясь не смотреть на тестя, чтобы не сорваться на банальную драку. Руки его действовали четко, шнурки затягивались в тугие узлы. Рядом Ира, бледная как полотно, трясущимися руками пыталась попасть «собачкой» в замок молнии на куртке. Звук металла о металл в тишине казался оглушительным скрежетом.
— Ну-ну, — процедил наконец Игорь Владиславович, выплюнув зубочистку на пол, прямо под ноги зятю. — Далеко собрались, путешественники? До первой скамейки в парке? Или сразу под мост?
Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. В ней было столько презрения, сколько не вместил бы и помойный бак.
— Максим, ты же у нас гордый, — продолжал тесть, наслаждаясь каждым словом. — Только гордость на хлеб не намажешь. Ты хоть понимаешь, куда ты ее тащишь? У тебя в кармане вошь на аркане, а ты жену из теплой квартиры срываешь. Думаешь, вы там, на воле, нужны кому-то? Да вы через неделю приползете. Будете в дверь скрестись, как побитые псы, прощения просить.
Максим выпрямился. Он закинул тяжелую спортивную сумку на плечо. Вес багажа приятно оттягивал руку, напоминая, что это — всё, что у него есть, но это — его собственное. Он посмотрел прямо в глаза тестю. Впервые за три года он смотрел не снизу вверх, не с виноватой улыбкой, а так, как смотрят на пустое место.
— Не приползем, Игорь Владиславович, — голос Максима был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Мы лучше в подвале с крысами жить будем, чем с вами. Там хотя бы воздух чище.
— Ты как с отцом разговариваешь, щенок?! — рявкнул тесть, подавшись вперед. Его лицо налилось кровью, жилка на виске запульсировала. — Я вас кормил! Я вам крышу над головой дал! А ты мне теперь условия ставишь? Неблагодарная скотина. Я тебя, нищеброда, из грязи вытащил, человеком сделать пытался. А ты…
— Вы не человеком меня сделать пытались, — перебил его Максим, и в его тоне зазвучала сталь. — Вы из меня раба делали. Удобного, безмолвного раба, на фоне которого вы бы чувствовали себя великим полководцем. Только армии у вас нет, Игорь Владиславович. И войны нет. Есть только ваша желчь и страх остаться одному.
Ира наконец застегнула куртку. Она подхватила свой баул, судорожно прижимая его к себе, как щит. — Папа, мы уходим, — тихо сказала она, не глядя на отца. — Не надо больше. Хватит.
Игорь Владиславович перевел взгляд на дочь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление, смешанное с брезгливостью.
— И ты, значит? — протянул он ядовито. — Предала отца ради этого неудачника? Ну давай, иди. Только запомни, Ирка: когда он тебя бросит — а он тебя бросит, потому что кишка у него тонка семью тянуть, — назад не просись. Я предателей не прощаю. Сдохнешь под забором — стакана воды не подам.
Ира вздрогнула, словно от пощечины, но не заплакала. Слез не было. Было только желание оказаться как можно дальше от этого прокуренного коридора, от этих обоев в цветочек, которые она ненавидела с детства, от этого тяжелого, давящего взгляда. Она сделала шаг к двери, молча выбирая мужа.
Максим открыл замок. Щелчок ригеля прозвучал как выстрел стартового пистолета. Дверь распахнулась, впуская в затхлую квартиру холодный воздух подъезда.
— Счастливо оставаться, товарищ командир, — бросил Максим напоследок, не оборачиваясь. — Командуйте парадом. Только маршировать теперь некому.
— Валите! — заорал им в спину тесть, теряя остатки самообладания. Он выскочил на лестничную площадку, в одних трениках и майке-алкоголичке, размахивая кулаком. — Валите к чертовой матери! Чтобы духу вашего здесь не было! Ничтожества! Бомжи! Я на вас участковому заявлю, если хоть гвоздь из квартиры украли!
Соседи начали приоткрывать двери, высовывая любопытные носы. Снизу доносился лай собаки. Но Максим и Ира уже не слышали этого. Они быстро спускались по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сумки били по ногам, дыхание сбивалось, но они не останавливались.
Тяжелая железная дверь подъезда с грохотом захлопнулась за их спинами, отсекая крики, запах вареной капусты и проклятия. Они оказались на улице. Было темно, моросил мелкий холодный дождь, под ногами хлюпала грязь. Фонарь у подъезда мигал, готовый вот-вот погаснуть.
Максим поставил сумку на мокрый асфальт и посмотрел на жену. Ира стояла, обхватив себя руками, и смотрела на темные окна третьего этажа, где за шторами всё еще металась тень её отца.
— Мы правда ушли? — спросила она шепотом, словно не веря самой себе. — Правда, — Максим взял её за холодную руку и крепко сжал. — И больше не вернемся.
— Нам некуда идти, Макс. Денег — три тысячи в кошельке. — Найдем, — жестко сказал он. — Снимем комнату, займу у ребят на работе, возьму подработку. Выкрутимся. Главное, что мы оттуда выбрались. Ты же понимаешь, что там жизни не было? Там была медленная смерть.
Ира кивнула. Она наконец оторвала взгляд от окон родительской квартиры. В темноте улицы, под холодным дождем, она вдруг почувствовала странное, забытое ощущение свободы. Страх перед будущим был, но он был ничтожен по сравнению с тем ужасом, который остался за спиной.
— Пошли, — сказала она тверже. — До остановки дойдем, там видно будет.
Они подхватили свои вещи и зашагали прочь от дома, который долгие годы притворялся крепостью, а на деле был тюрьмой. А наверху, в квартире, Игорь Владиславович стоял у окна, глядя на удаляющиеся силуэты. Он был абсолютно один в своей идеальной, правильной чистоте. На кухне капал сломанный кран, в ведре лежал дорогой мультитул, а в комнате остывала водка, которую теперь не с кем было пить. Он победил всех врагов, разогнал всех предателей и остался полновластным хозяином своей бетонной коробки. Совершенно несчастным и никому не нужным хозяином…
