— Твоя мама сказала, что маникюрша — это прислуга, и ты выбросил все мои гель-лаки в мусоропровод?! Я на эти материалы полгода копила! Эта работа для прислуги кормила нас, пока ты лежал на диване в поиске себя! Иди и ройся в баке, пока не найдешь каждую баночку! — голос Насти сорвался на хрип, когда она влетела в комнату и замерла перед своим рабочим местом.
Точнее, перед тем, что от него осталось.
Белая столешница, которую она обычно накрывала одноразовой салфеткой перед приходом клиента, была пуста. Девственно, пугающе пуста. Исчезло всё. Не было профессионального аппарата Marathon, за которым она охотилась два месяца по скидкам. Не было мощной вытяжки, встроенной в стол, — вместо нее зияла дыра, прикрытая какой-то фанеркой. Исчезла лампа для сушки, органайзеры с кистями, крафтовые пакеты с простерилизованными инструментами. А главное — полки на стене. Три ряда идеально расставленных флакончиков Luxio, её гордость, её палитра, в которую она вложила душу и деньги, были сметены подчистую.
Игорь сидел на диване в той же комнате, закинув ногу на ногу, и невозмутимо листал ленту новостей в планшете. Он даже не вздрогнул от её крика, лишь поморщился, словно от назойливого жужжания мухи, и демонстративно сделал глоток чая из её любимой кружки. На нем была свежая, выглаженная рубашка — Настя гладила её вчера в час ночи, после трех сложных коррекций.
— Не истери, — лениво произнес он, не отрывая взгляда от экрана. — Я сделал то, на что у тебя самой никогда бы не хватило смелости. Я освободил тебя, Настя. Ты должна быть мне благодарна.
— Благодарна? — Настя шагнула к столу, провела пальцем по пыльному следу, где раньше стоял сухожаровой шкаф. Её руки задрожали, но не от слез, а от ледяной ярости, которая медленно поднималась от желудка к горлу. — Ты выбросил оборудования на двести тысяч рублей. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Это не просто «баночки», Игорь. Это мой хлеб. Это ипотека, которую мы платим пятого числа. Это бензин для твоей машины. Это продукты в холодильнике!
Игорь наконец отложил планшет. Он посмотрел на жену с тем снисходительным, покровительственным выражением лица, которое всегда появлялось у него после долгих разговоров с матерью по телефону. В этом взгляде читалась жалость к «неразумному существу» и уверенность в собственной правоте.
— Опять ты все сводишь к деньгам, — вздохнул он, поднимаясь с дивана. — Это так мещански, Настя. Так примитивно. Мама абсолютно права: ты деградируешь. Ты превратила нашу квартиру в проходной двор для каких-то теток с их мозолями и грибками. В доме постоянно воняет химией, пыль летит… Я творческий человек, мне нужна атмосфера для созидания, а не филиал салона красоты эконом-класса в спальне.
Он подошел к окну и распахнул форточку, впуская морозный воздух.
— Я выветривал этот запах полдня. Залил все «Морским бризом». Теперь хоть дышать можно. Пойми, мне стыдно. Реально стыдно. Вчера звонил Эдик, спрашивал, как дела, чем жена занимается. И что я должен сказать? Что моя жена пилит ногти? Это уровень ПТУ, Настя. Это обслуживание. Грязная работа. Мы — интеллигентная семья. У меня два высших образования.
Настя слушала его и чувствовала, как реальность вокруг начинает трещать по швам. Он говорил о высоких материях, стоя посреди комнаты, которую она обставила на свои заработанные деньги. Он рассуждал о статусе, живя в квартире, за которую платила «маникюрша».
— Твои два высших образования не принесли в этот дом ни копейки за последние восемь месяцев, — сказала она тихо, но так жестко, что Игорь на секунду замолчал. — Твой «поиск себя» затянулся, милый. А мои «грязные» деньги оплачивали твои курсы веб-дизайна, которые ты бросил через неделю. Оплачивали твой новый телефон, в который ты сейчас пялишься. Ты выбросил не просто вещи. Ты выбросил деньги. Мои деньги.
— Я инвестировал в твое будущее! — перебил он, повышая голос. Теперь в его тоне прорезалось раздражение. — Мама договорилась с тетей Леной. В понедельник ты идешь на собеседование в архив городской администрации. Чистая работа, бумаги, тишина. Соцпакет, стаж, пенсия. Будешь приходить домой в шесть вечера, как нормальная жена, готовить ужин, а не сидеть тут горбатой до ночи. Да, зарплата поменьше, зато это прилично! Зато не стыдно людям в глаза смотреть!
Настя подошла к нему вплотную. Она была ниже мужа на голову, но сейчас казалось, что она нависает над ним, как грозовая туча.
— В архив? На двадцать пять тысяч? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты серьезно считаешь, что мы проживем на двадцать пять тысяч? А кто будет платить остальные шестьдесят, которые нужны нам каждый месяц просто чтобы не сдохнуть с голоду и не лишиться жилья? Твоя мама? Или твой мифический стартап?
Игорь поморщился и отмахнулся, словно отгоняя назойливую мысль.
— Деньги найдутся. Я сейчас веду переговоры по крупному проекту. Мне просто нужно время и спокойная обстановка дома, без жужжания твоей бормашины над ухом. Ты должна верить в мужа, а не попрекать куском хлеба. Я мужчина, я глава семьи, и я принял решение. Хватит быть обслугой. Я вернул тебе достоинство, даже если ты сейчас этого не понимаешь.
Он попытался положить руку ей на плечо, изображая отеческую заботу, но Настя резко дернулась, сбрасывая его ладонь.
— Ты не вернул мне достоинство, — процедила она сквозь зубы. — Ты меня ограбил. Ты украл у меня полгода жизни, которые я потратила, чтобы купить тот японский аппарат и те ножницы ручной заточки. Ты хоть знаешь, сколько стоит один флакон базы, которую ты отправил в помойку? Две тысячи рублей, Игорь. Две тысячи! А их там было десять штук только базы!
Она метнулась к окну, выглянула наружу. Внизу, у подъезда, стояли мусорные баки. Мусоровоз приезжал рано утром, значит, шанс еще был. Но мысль о том, что её стерильные инструменты, её дорогие материалы сейчас лежат в зловонной жиже вперемешку с картофельными очистками и гнилыми объедками соседей, вызывала тошноту.
— Ключи, — потребовала она, протягивая руку.
— Какие ключи? — Игорь недоуменно хлопал глазами.
— От подсобки мусорокамеры. Ты сейчас же идешь к консьержу, берешь ключи, надеваешь перчатки и идешь перебирать мусор. И не вернешься, пока не найдешь всё. До последней пилки.
Игорь рассмеялся. Это был нервный, недоверчивый смешок человека, который думает, что его разыгрывают.
— Ты шутишь? Я? В мусорокамеру? Настя, ты перегрелась. Я же сказал: это было осознанное решение. Мусор — это мусор. Я не собираюсь копаться в отходах. Это ниже моего достоинства. Я, в конце концов, не бомж.
— А кто ты? — тихо спросила Настя. — Кто ты такой, Игорь, если живешь за счет женщины, труд которой презираешь, и при этом позволяешь себе уничтожать её имущество? Если ты сейчас же не пойдешь туда, я клянусь, я устрою тебе такой ад, что твоя мама будет молиться, чтобы ты остался в том баке.
— Ад? — Игорь переспросил с той самой интонацией, с какой обычно спрашивают у ребенка, не переел ли он сладкого. — Настя, прекрати этот базарный тон. Ты сейчас говоришь как торговка с рынка, а не как жена человека с двумя дипломами. Я не пойду копаться в грязи. Это принципиальный вопрос. Я выше этого. И ты должна быть выше. Забудь про эти лаки. Считай это платой за вход в новую, чистую жизнь.
Настя смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается. Не любовь — она, кажется, умерла еще год назад, когда он «забыл» поздравить её с днем рождения, потому что заигрался в рейд. Ломалось терпение. Тот самый стальной стержень, на котором держалась эта семья, согнулся и лопнул, оставив после себя только острую, режущую злость.
Она медленно прошла к комоду, где лежала папка с документами. Игорь напрягся, следя за ее движениями, но промолчал. Настя достала калькулятор, блокнот и ручку. Села напротив мужа, отодвинув ногой его тапочки.
— Давай поговорим о принципах, Игорь. И о «плате за вход», — ее голос стал сухим, деловым, лишенным эмоций. — Ты говоришь, что деньги — это мещанство. Отлично. Давай посчитаем, сколько стоит твое «духовное развитие» и мой «грязный труд».
Она открыла блокнот и начала писать, проговаривая каждое слово:
— Ипотека. Сорок пять тысяч в месяц. Плачу я. Твои «курсы веб-дизайна», которые ты якобы проходишь третий год, но до сих пор не сверстал ни одной страницы — десять тысяч подписки ежемесячно. Плачу я. Бензин для твоей «Тойоты», на которой ты ездишь только к маме и в магазин за пивом — восемь тысяч. Еда. Ты ведь не ешь макароны «Каждый день», правда? Твоей тонкой душевной организации нужны стейки из «Мираторга» и крафтовое пиво по пятницам. Еще тридцать тысяч. Коммуналка, интернет, твои бесконечные донаты в игры…
Игорь вскочил с дивана, его лицо пошло красными пятнами.
— Хватит! Ты попрекаешь меня куском хлеба?! Это низко! В семье деньги общие!
— В семье — да, — Настя даже не подняла голову от блокнота. — А у нас — мои. Ты не вносишь в бюджет ни копейки уже восемь месяцев, Игорь. Ты живешь за мой счет. Ты ешь за мой счет. Ты спишь в квартире, за которую плачу я, пока пилю чужие ногти и дышу пылью. И ты смеешь называть мою работу «грязной»? Эта «грязная» работа оплачивает твою чистую рубашку, в которой ты сейчас стоишь и строишь из себя аристократа.
— Я ищу себя! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Я творческая личность! У меня кризис! А ты должна меня поддерживать, быть тылом, а не пилить меня, как своих клиенток! Мама говорила, что ты меркантильная, но я не верил…
— Мама говорила? — Настя наконец посмотрела на него. В её глазах был лед. — Твоя мама, Игорь, живет в квартире, которую ей подарил папа, и ни дня в жизни не работала. Легко рассуждать о высоком, когда тебе не нужно думать, чем платить за свет. А ты — взрослый, здоровый мужик, который сидит на шее у жены и при этом смеет открывать рот на то, как она зарабатывает деньги.
Она резко захлопнула блокнот. Звук получился хлестким, как пощечина.
— Ты выбросил двести тысяч рублей. Это четыре месяца ипотеки. Или полгода твоей еды. Ты уничтожил мой бизнес, Игорь. Ты не просто «освободил место», ты перерезал нам финансовую артерию. Завтра мне нечем будет работать. А значит, послезавтра нам нечего будет жрать. Ты об этом подумал своим «интеллектуальным» мозгом?
Игорь замялся. Аргумент про еду дошел до него быстрее, чем про ипотеку. Он привык, что холодильник наполняется сам собой, как скатерть-самобранка.
— Ну… я же сказал, устроишься в архив, — пробормотал он уже менее уверенно. — Там стабильность. Аванс, получка… Перебьемся как-нибудь. Мама может картошки с дачи передать.
— Картошки? — Настя рассмеялась, и этот смех был страшным. — Ты предлагаешь мне после стейков и свежих овощей жрать мамину картошку, потому что тебе, видите ли, стыдно перед друзьями? А мне не стыдно, Игорь. Мне не стыдно зарабатывать сто тысяч в месяц, делая женщин красивыми. Мне стыдно только за одно — что я живу с паразитом, который считает себя королем.
Она встала и подошла к нему вплотную. Игорь невольно отступил, упершись пятками в диван.
— Значит так. Офис облагораживает, говоришь? Отлично. Я готова облагородиться. Но сначала ты вернешь мне долг. Прямо сейчас.
— Какой долг? — он вытаращил глаза.
— Двести тысяч рублей. Стоимость уничтоженного имущества. Плюс моральный ущерб за сорванные записи клиентов на неделю вперед. Итого триста. Гони деньги, Игорь.
— У меня нет таких денег, ты же знаешь! — он развел руками, изображая искреннее непонимание. — Откуда?
— Меня не волнует, откуда, — Настя говорила тихо, но каждое слово вбивала, как гвоздь в крышку его гроба. — Займи у друзей, перед которыми ты так хочешь выглядеть крутым. Возьми кредит, если тебе его дадут с твоей нулевой кредитной историей. Продай свою машину. Или позвони маме, пусть она оплатит последствия своего воспитания. Но если через час на этом столе не будет либо моих инструментов, либо трехсот тысяч рублей, я перехожу к другим мерам.
— Ты шантажируешь меня? — прошипел он. — Родного мужа? Из-за каких-то лаков?
— Из-за предательства, Игорь. Это не лаки. Это плевок мне в лицо. Ты решил, что имеешь право распоряжаться моей жизнью и моим трудом, не спросив меня. Ты решил поиграть в спасителя за чужой счет. Игра окончена. Либо ты идешь в мусоропровод и возвращаешь всё, либо платишь. Время пошло.
Она демонстративно посмотрела на часы на стене, потом села в кресло и скрестила руки на груди. Игорь стоял посреди разгромленной комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Его картина мира, где он был непризнанным гением, а жена — его послушной тенью, трещала по швам, сталкиваясь с железобетонной стеной финансовой реальности. Он понимал, что денег ему взять негде. Друзья только посмеются, кредиты ему не давали уже давно, а просить у мамы… Мама скажет, что жена совсем озверела, но денег не даст — у неё ремонт на даче.
Оставался только один путь — тот, который вел вниз, к грязным зеленым бакам. Но гордыня, раздутая мамиными похвалами, держала его крепче цепей.
— Я никуда не пойду, — упрямо сказал он, вздернув подбородок. — И денег у меня нет. Ты перебесишься и поймешь, что я прав. Мы семья, Настя. Ты не выгонишь меня и не заставишь унижаться.
— Ты уверен? — Настя достала телефон. — Тогда смотри внимательно.
Она открыла приложение банка. Игорь вытянул шею, пытаясь понять, что она делает.
— Видишь этот счет? «Накопительный. Семейный». Тот самый, к которому у тебя привязана карта и с которого ты оплачиваешь свои игрушки и бензин.
Палец Насти занесся над кнопкой.
— Я меняю пароль и блокирую твою карту. Прямо сейчас. И, кстати, интернет в квартире оплачен до завтрашнего утра. Следующий платеж я делать не буду. Добро пожаловать в реальный мир, дорогой. Без денег, без интернета и без маминой картошки.
— Ты не посмеешь! — в его голосе прорезалась настоящая паника. — Мне завтра нужно оплатить сервер для портфолио!
— Офис облагораживает, Игорь. В архиве сервер не нужен. Иди работай.
Она нажала кнопку подтверждения. Телефон пикнул, сообщая об успешной операции. В ту же секунду на планшете Игоря всплыло уведомление: «Ошибка транзакции. Недостаточно средств». Его лицо стало цвета побелки на потолке.
Тишину, повисшую после блокировки карты, разорвал резкий звонок телефона Насти. На экране высветилось имя: «Елена Петровна, 19:00». Это была постоянная клиентка, женщина серьезная, владелица сети стоматологий, которая ценила время дороже золота и никогда не опаздывала.
Настя медленно, глядя прямо в глаза мужу, провела пальцем по экрану и нажала кнопку громкой связи.
— Алло, Настенька, я уже паркуюсь, — бодрый голос Елены Петровны заполнил комнату, отражаясь от пустых стен. — У меня сегодня форс-мажор, ноготь сломала на мизинце, так что с ремонтом придется повозиться. Ты готова?
Игорь дернулся, пытаясь выхватить телефон, но Настя легко уклонилась и сделала шаг назад.
— Добрый вечер, Елена Петровна, — произнесла она ровным, ледяным тоном, от которого Игоря передернуло. — К сожалению, принять я вас не смогу. Ни сегодня, ни в ближайший месяц.
— Что случилось? Заболела? — голос в трубке мгновенно стал тревожным.
— Нет, я здорова. Просто мой муж, Игорь, решил, что моя работа недостойна интеллигентной семьи, и час назад выбросил всё мое оборудование и материалы в мусоропровод. Включая ваш любимый гель «Опал». Так что теперь я безработная, а мой кабинет — на помойке. Извините, что так вышло.
В трубке повисла пауза. Такая плотная, что было слышно, как Елена Петровна шумно выдохнула.
— Он что, пьяный? Или буйный? Настя, тебе помощь нужна? Может, полицию вызвать? У меня зять в органах…
— Нет, спасибо, он трезвый. Просто «ищет себя». Я верну вам предоплату, как только разберусь с финансами. Еще раз извините.
Настя сбросила вызов прежде, чем клиентка успела сказать что-то еще. Игорь стоял красный, как вареный рак. Его руки сжались в кулаки, вены на шее вздулись.
— Ты зачем меня позоришь?! — заорал он, брызгая слюной. — Зачем ты это сказала постороннему человеку? Можно было придумать что угодно! Что ты заболела, что трубы прорвало! Ты выставила меня идиотом перед какой-то торгашкой!
— Я сказала правду, Игорь. Правду говорить легко и приятно, — Настя бросила телефон на диван. — А Елена Петровна не торгашка, она зарабатывает в десять раз больше тебя. И теперь об этом знает весь район. Сарафанное радио работает быстро.
В этот момент зазвонил телефон Игоря. Мелодия «Времена года» Вивальди — звонок, установленный исключительно на маму. Он схватил трубку, как утопающий хватается за круг, и тут же включил громкую связь, словно призывая свидетеля защиты.
— Игорюша, сынок! — голос свекрови звучал так громко, что казалось, она находится в комнате. — У меня сердце не на месте. Ты поговорил с ней? Она поняла, что мы желаем ей добра?
Игорь бросил на жену торжествующий взгляд. Вот она, поддержка. Вот он, глас разума.
— Мам, она взбесилась! — затараторил он, жалуясь, как обиженный первоклассник. — Она заблокировала мне карты! Она всем клиентам рассказывает, что я сумасшедший! Она требует триста тысяч или гонит меня рыться в помойке! Мам, скажи ей!
— Какой ужас… — выдохнула трубка. — Настя, ты меня слышишь? Деточка, что за истерики? Игорь совершил мужской поступок. Он взял на себя ответственность за твою судьбу. Нельзя так цепляться за вещи. Это мещанство! Ты должна поддержать мужа, а не унижать его мусорными баками. Какой мусор? Он же художник, у него тонкая душевная организация! Ты хочешь, чтобы он подхватил там заразу?
Настя подошла к телефону мужа и наклонилась к микрофону.
— Раиса Витальевна, ваш сын подхватил заразу под названием «паразитизм» уже очень давно. И, кажется, это наследственное. Если вы считаете, что выбросить чужое имущество на двести тысяч — это «мужской поступок», то я вас поздравляю с педагогическим провалом. И да, если Игорь через десять минут не принесет мои инструменты, он переезжает к вам. Вместе со своей тонкой организацией и пустым желудком.
— Хамка! — взвизгнула трубка. — Я всегда говорила…
Игорь сбросил вызов, не дав матери закончить. Видимо, даже он понимал, что этот диалог не добавляет ему очков.
— Ты не смеешь так разговаривать с моей матерью, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Страх перед реальностью начинал перевешивать обиду. Живот предательски заурчал — время ужина давно прошло.
Игорь машинально направился на кухню. Настя пошла следом, наблюдая за ним с холодным любопытством энтомолога. Он открыл холодильник, привычным движением потянулся к полке с деликатесами. Там лежала нарезка хамона, сыр с плесенью и баночка дорогого паштета — всё то, что Настя покупала вчера с чаевых.
Как только его пальцы коснулись упаковки, Настя с силой захлопнула дверцу холодильника прямо перед его носом. Удар был таким резким, что магнитики посыпались на пол.
— Эй! Ты что творишь? Я есть хочу! — он отскочил, потирая едва не прищемленные пальцы.
— Хочешь? — Настя встала спиной к дверце холодильника, скрестив руки на груди. — Прекрасно. Еда в этом холодильнике куплена на деньги от «грязной работы прислуги». Ты ведь выше этого, Игорь. Ты не можешь осквернять свой организм продуктами, купленными на средства от пиления чужих ногтей.
— Не сходи с ума! Это общая еда!
— Была общая. Пока был общий бюджет и общее уважение. Теперь здесь всё мое. Мои продукты, моя плита, мои кастрюли. Хочешь есть? Иди в магазин. Ах да, карта заблокирована. Ну тогда иди к маме. Она накормит тебя супом из мудрости и котлетами из духовности.
Игорь смотрел на нее и не узнавал. Где та мягкая, уступчивая Настя, которая всегда старалась сгладить углы? Где та женщина, которая, уставшая, готовила ему ужин в час ночи? Перед ним стояла чужая, жесткая, расчетливая особа, которая методично, шаг за шагом, лишала его привычной зоны комфорта.
— Ты моришь меня голодом? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Из-за банок с лаком?
— Нет, Игорь. Я просто перестала тебя содержать. Чувствуешь разницу? — Настя отошла от холодильника, взяла со стола яблоко, смачно откусила кусок и посмотрела на часы. — У тебя осталось пять минут до закрытия мусорокамеры. Консьерж уходит в восемь. Если ты не успеешь, мусоровоз приедет в шесть утра. Выбор за тобой: либо твоя гордость и голодная ночь на коврике, либо мои инструменты на столе.
— Я никуда не пойду, — упрямо буркнул он, но взгляд его метнулся к окну, за которым сгущались сумерки. — Ты блефуешь. Ты не выгонишь меня на ночь глядя.
— Я? Нет. Я просто пойду спать. В свою спальню, на свою кровать. А ты останешься здесь. И, кстати, пароль от вай-фая я тоже сменила. Пока ты разговаривал с мамой.
Игорь выхватил телефон. Значок вай-фая исчез, сменившись на жалкий «Е» мобильного интернета, который в их доме почти не ловил. Его мир, сотканный из цифровых развлечений и вкусной еды, рухнул окончательно. Оставались только голые стены, пустой желудок и жена, превратившаяся в надсмотрщика.
— Ты чудовище, — прошептал он. — Меркантильное чудовище.
— А ты — вор и тунеядец. Время вышло, Игорь.
Настя развернулась и пошла в спальню. Щелкнул замок. Игорь остался один в темнеющей кухне. Он слышал, как гудит холодильник, полный еды, которая теперь была ему недоступна, и чувствовал, как злость сменяется липким, унизительным страхом. Он действительно остался ни с чем. И самое страшное — он понимал, что она не шутит. Ему придется выбирать: либо унизиться сейчас, либо быть уничтоженным завтра.
— Ты думаешь, я буду спать на кухне на табуретке? Открой дверь, немедленно! Я муж, а не собака! — Игорь пнул дверь спальни ногой, но удар вышел вялым, скорее жалобным, чем угрожающим.
Замок щелкнул. Дверь распахнулась, но вместо извиняющейся жены на пороге стояла Настя с рулоном черных строительных мешков для мусора. Тех самых, на сто двадцать литров, особо прочных, в которые обычно пакуют строительный бой после сноса стен. В её взгляде не было ни капли сочувствия, только холодный расчет патологоанатома, приступающего к вскрытию.
Она молча прошла мимо опешившего Игоря в гостиную, к его «святая святых» — игровому углу.
— Что ты делаешь? — Игорь поперхнулся воздухом, увидев, как она размашистым движением сгребает со стола его механическую клавиатуру с подсветкой, игровые наушники за тридцать тысяч и коллекционные фигурки персонажей, которые он собирал пять лет.
— Провожу инвентаризацию активов, — спокойно ответила Настя, швыряя его любимую мышь в бездонное черное чрево пакета. Пластик глухо стукнул о дно. — Раз уж мы перешли на рыночные отношения и ты решил, что мои инструменты — это мусор, то я провела переоценку твоих ценностей. Согласно твоему вкладу в семейный бюджет, стоимость этого хлама — ноль.
— Не смей! Это лимитированная серия! — он бросился к ней, пытаясь вырвать пакет, но Настя резко развернулась, выставив вперед локоть.
— А мои ножницы были из японской стали ручной заточки! — рявкнула она ему в лицо так, что он отшатнулся. — Ты их пожалел? Нет. Ты их выкинул, потому что твоя мама назвала это грязью. Так вот, Игорь, для меня твои игрушки — это грязь. Пылесборники, которые занимают место в моей квартире.
Она продолжила методично зачищать территорию. В пакет полетели его дизайнерские свитшоты, которые висели на спинке стула, банка с протеином (купленная, разумеется, с её карты), его геймпад. Комната на глазах превращалась в нежилое помещение, а жизнь Игоря — в кучу упакованного барахла.
— Ты не имеешь права! Это мои вещи! — Игорь метался вокруг нее, как назойливая мошка, не решаясь применить силу. Он знал: тронет её хоть пальцем — и она его уничтожит. Морально, финансово, физически.
— Твои вещи — у мамы в шкафу. А здесь — вещи, купленные на деньги маникюрши-прислуги, — отрезала Настя. — Ты хотел чистоты? Получай.
Она завязала узел на первом пакете, открыла второй и сгребла туда его кроссовки, стоявшие в коридоре. Затем, тяжело дыша, выволокла оба мешка на лестничную площадку и нажала кнопку вызова лифта. Двери открылись мгновенно, словно дом сам хотел избавиться от этого фарса. Настя выставила пакеты прямо к дверям шахты.
Игорь стоял в дверях квартиры, босой, в одних домашних штанах, глядя на свои упакованные пожитки.
— А теперь слушай условия сделки, — Настя оперлась плечом о косяк. — У тебя есть один шанс. Ты спускаешься вниз. В мусорокамеру. Ты находишь всё, что выбросил. Если принесешь назад хотя бы семьдесят процентов оборудования в рабочем состоянии — я позволю тебе забрать твои мешки и дам денег на такси до мамы. Если нет — твои игрушки уедут на свалку следующим рейсом. Вместе с твоим самолюбием.
— Ты выгоняешь меня? — его голос дрожал. — Ночь на дворе! Куда я пойду?
— Туда, где ценят «интеллигенцию». К маме. Но сначала — в помойку, Игорь. Иди. Работай.
Она указала рукой на лестницу. В этот момент в подъезде хлопнула дверь, и потянуло сквозняком. Игорь посмотрел на жену, надеясь увидеть хоть тень улыбки, намек на то, что это жестокий розыгрыш. Но её лицо было каменным.
Он понял, что проиграл. Полностью.
Ссутулившись, он шагнул на холодный бетон лестничной клетки. Его босые ноги шлепали по ступеням, каждый шаг отдавался унижением. Он спустился на первый этаж, подошел к двери мусорокамеры. В нос ударил густой, сладковато-гнилостный запах разлагающихся отходов. Тот самый запах, от которого он так брезгливо воротил нос, рассуждая о высоких материях.
Дверь подсобки была приоткрыта. Консьерж уже ушел. Игорь вошел внутрь.
Горы пакетов. Рваный пластик, картофельные очистки, использованные подгузники, коробки из-под пиццы. И где-то здесь, в этой зловонной куче, лежало его будущее, которое он сам же сюда и отправил. Он засучил рукава своей белоснежной рубашки «Hugo Boss» и, зажмурившись, сунул руки в контейнер.
Прошло сорок минут.
Настя сидела на кухне и пила чай. Она слышала, как открылась входная дверь — она её не запирала. В коридоре раздались тяжелые, шаркающие шаги. Запах вошел в квартиру раньше, чем появился Игорь. Вонь прокисшего супа, гнилых овощей и чего-то еще более омерзительного мгновенно заполнила стерильное пространство прихожей.
Игорь стоял в проеме кухни. Его рубашка была покрыта жирными пятнами, на брюках прилипла какая-то слизь. В руках он держал картонную коробку, мокрую и грязную. Его руки тряслись, лицо было серым, а в глазах стояли слезы бессильной ялости.
Он молча поставил коробку на пол.
Настя подошла, не морщась, и заглянула внутрь. Аппарат Marathon был разбит — корпус треснул, провод перебит. Лампа для сушки была залита чем-то бурым и явно не подлежала восстановлению. Флаконы с гель-лаками… половина разбилась, залив всё липкой цветной массой, остальные были перемазаны так, что их противно было брать в руки. Сухожар он не нашел. Видимо, кто-то из дворников уже прибрал к рукам тяжелый металл.
— Я нашел… — прохрипел Игорь. — Я всё нашел. Дай мне полотенце. И мои вещи.
Настя подняла на него взгляд. В её глазах не было торжества, только брезгливость, как будто она смотрела на таракана.
— Это не всё, Игорь. Это мусор. Разбитый, грязный, бесполезный лом. Ты уничтожил всё.
— Я старался! Я рылся в дерьме ради тебя! — заорал он, срывая голос. — Ты должна оценить! Я переступил через себя!
— Ты переступил через меня, когда выкинул это, — спокойно ответила она. — А сейчас ты просто испачкался. В этой коробке нет ничего, что можно спасти. Как и в нашем браке.
Она брезгливо подтолкнула коробку носком тапочка обратно к нему.
— Забирай это. Забирай свои мешки с площадки. И уходи.
— Ты не можешь… — начал он, но осекся.
Настя подошла к входной двери и распахнула её настежь. На лестничной клетке сиротливо стояли черные пакеты с его «сокровищами».
— Могу. Квартира моя, ипотека моя, замки я сменю завтра утром. Твоя мама была права: маникюрша — это действительно прислуга. Но я обслуживаю людей, которые платят мне деньги и уважают мой труд. А прислуживать тебе я больше не нанималась.
Игорь стоял, глядя то на грязную коробку, то на жену. Он хотел ударить, хотел закричать, хотел упасть на колени — но внутри была пустота. Он был сломлен. Его интеллигентность, его статус, его эго — всё это осталось там, внизу, в железном баке.
Он подхватил грязную коробку, прижал её к груди, пачкая остатки рубашки, и вышел в коридор. Подхватил одной рукой черный мешок, другой — второй. Он выглядел как карикатура на самого себя: грязный, вонючий, обвешанный мусорными пакетами, посреди чистого подъезда.
— И, Игорь, — сказала Настя напоследок, уже взявшись за ручку двери. — Передай маме, что она вырастила потрясающего сына. Настоящее украшение любой мусорной кучи.
Дверь закрылась. Мягко, без стука. Щелкнул замок, отсекая его от прошлой сытой жизни.
Игорь остался один на лестничной клетке. В тишине подъезда было слышно только, как с его штанины капает на бетонный пол какая-то мутная жижа. Он нажал кнопку лифта, чтобы ехать вниз, в ночь, в никуда, к маме, которая наверняка скажет, что во всем виновата эта неблагодарная маникюрша. Но где-то глубоко внутри, под слоями грязи и обиды, он понимал: маникюрша отмыла руки и пошла спать в чистую постель, а он так и остался стоять в том, чего заслуживал…
