— Твоя племянница изрезала ножницами мое выходное платье! Ей двенадцать лет, она прекрасно понимает, что делает! Это была зависть! Я отправила её на вокзал, пусть едет к своим родителям! Ноги её больше не будет в моем доме! Ты не вернешь её обратно, слышишь меня?! — заявила Татьяна, сжимая в побелевших пальцах ворох изумрудного шелка, который теперь годился разве что на тряпки для пыли.
Она стояла в прихожей, преграждая путь собственному мужу. Виктор только что вошел, впуская в душную квартиру запах подъездной сырости и дешевого табака. За его широкой спиной, переминаясь с ноги на ногу и надувая пузырь из розовой жвачки, стояла Кристина. Девочка смотрела на тетку не со страхом и не с раскаянием, а с наглым, скучающим любопытством, словно наблюдала за надоедливой мухой, бьющейся о стекло.
Виктор тяжело вздохнул, с грохотом опустил на пол чемоданчик на колесиках — тот самый, который Татьяна полчаса назад собственноручно выставила за порог вместе с его хозяйкой, — и начал расшнуровывать ботинки. Его движения были подчеркнуто медленными, демонстративно спокойными, что бесило Татьяну больше, чем если бы он начал орать.
— Отойди, Тань, не загораживай проход, — буркнул он, не поднимая головы. — Цирк уехал, клоуны остались. Я такси перехватил у шлагбаума. Ты совсем головой поехала? Девчонку одну? На вокзал? В семь вечера?
— Ты меня вообще слышал? — голос Татьяны сорвался на хрип. Она тряхнула испорченным платьем перед его носом. Лоскуты ткани, некогда бывшие подолом дизайнерской вещи, жалко свисали вниз, открывая неровные, зубчатые края. — Посмотри на это! Это не случайно зацепилась. Это не «ой, порвалось». Она сидела и методично кромсала его ножницами. Я зашла, а она режет и улыбается. Улыбается, Витя!
— Ну, психанул ребенок, с кем не бывает, — Виктор наконец выпрямился и посмотрел на жену как на умалишенную. — Переходный возраст, гормоны, адаптация. Может, ей цвет не понравился. Или внимание хотела привлечь. А ты сразу в позу. Это всего лишь тряпка, Таня. Купишь новую, не обеднеешь.
— Тряпка? — Татьяна отступила на шаг, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Это платье стоит половину моей зарплаты. Я его на юбилей к директору готовила. Но дело даже не в деньгах. Дело в том, что она сделала это специально. Она зашла в мою спальню, открыла мой шкаф, достала вещь, которая мне дорога, и уничтожила её. Это не шалость, это злоба. Чистая, дистиллированная злоба.
Кристина, воспользовавшись тем, что Татьяна отвлеклась на мужа, проскользнула мимо неё в коридор. Проходя мимо, она так сильно задела Татьяну плечом, что та качнулась, но Виктор этого, разумеется, не заметил. Или сделал вид. Девочка плюхнулась на пуфик, достала телефон и уткнулась в экран, всем своим видом показывая, что разборки взрослых её не касаются.
— Хватит драматизировать, — Виктор прошел на кухню и открыл кран, наливая стакан воды. — «Уничтожила», «злоба»… Слов-то каких нахваталась. Она ребенок. Ей двенадцать. Может, она в модельера играла. Хотела фасон подправить, — договорил он, делая глоток. — Может, у нее вкус просыпается. А ты сразу в истерику. Из-за куска тряпки готова родную кровь на улицу выгнать в ночь. Мелочная ты, Танька. Злая и мелочная.
Татьяна швырнула изуродованное платье на кухонный стол, прямо на клеенку с хлебными крошками. Зеленый шелк лег бесформенной кучей, похожей на убитую птицу.
— Творчество? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — Витя, разуй глаза. Она порезала его не чтобы перешить. Она искромсала его в лапшу. Она отрезала рукава, а потом, глядя на меня, вогнала лезвия в лиф и провернула. Ты понимаешь разницу между творчеством и вандализмом? Я зашла в комнату, а она сидит на нашей кровати, в грязных джинсах, и режет. Я спрашиваю: «Ты что делаешь?», а она смеется. Ей весело, Витя. Ей смешно, что я расстроена.
Виктор поморщился, словно у него заболел зуб. Он поставил стакан в раковину с таким звоном, что Татьяна невольно вздрогнула.
— Ну все, хватит, — отрезал он, поворачиваясь к ней спиной и открывая холодильник. — Я устал. Я весь день пахал, чтобы у тебя были эти твои платья, помады и прочая ерунда. Прихожу домой — а тут гестапо. Выгнала ребенка на улицу! Ты хоть представляешь, что с ней могло случиться? Если бы я не заметил её у ворот, она бы сейчас одна на вокзале сидела.
— Лучше бы сидела, — процедила Татьяна. — Ей там самое место. Она неуправляемая. Ты посмотри на неё.
Татьяна резко указала рукой в сторону коридора. Кристина, услышав, что говорят о ней, даже не подумала спрятаться. Наоборот, она прошла в дверной проем кухни, все так же жуя свою бесконечную жвачку. Девочка облокотилась о косяк, скрестив руки на груди. В её взгляде, направленном на Татьяну, читалось абсолютное, спокойное превосходство. Она знала, что победила. Дядя Витя был её щитом, её тараном, и она прекрасно умела им управлять.
— Есть че пожрать? — спросила Кристина, игнорируя присутствие Татьяны, обращаясь исключительно к спине Виктора. — Я с утра ничего не ела. Тетя Таня зажала обед. Сказала, что я не заслужила.
Виктор резко захлопнул дверцу холодильника и повернулся к жене. Его лицо налилось нездоровой краснотой.
— Ты еще и голодом её морила? — тихо, с угрожающей интонацией спросил он. — Ну ты и стерва, Тань. Я думал, ты нормальная баба, добрая. А ты… Из-за шмотки готова ребенка со свету сжить.
— Она врет, — спокойно ответила Татьяна, глядя прямо в наглые глаза девочки. — Я приготовила суп и котлеты. Она вылила суп в унитаз, а котлетами кидалась с балкона в голубей. Скажешь, не было такого?
Кристина округлила глаза, изображая искреннее изумление.
— Дядь Вить, она гонит! — воскликнула она, и в её голосе зазвучали плаксивые нотки, так не вяжущиеся с её недавней ухмылкой. — Я просто сказала, что не люблю рассольник, а она начала орать, что я свинья неблагодарная. Я испугалась и ушла в комнату. А потом… потом я просто хотела поиграть, взять что-то красивое, чтобы успокоиться… Я не знала, что это такое дорогое платье, честно! Оно висело так далеко… Я думала, оно старое…
Виктор подошел к племяннице и неуклюже, тяжело погладил её по голове.
— Ну все, все, не реви, — буркнул он, хотя глаза Кристины были абсолютно сухими. — Никто тебя больше не обидит.
Затем он повернулся к Татьяне. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита.
— Значит так, — сказал он, чеканя каждое слово. — Племянница останется здесь. Столько, сколько нужно. Месяц, два, год — мне плевать. Это дочь моей сестры, у неё сейчас сложный период. А ты… Если ты еще раз выкинешь такой фокус, если хоть пальцем её тронешь или голос повысишь — я тебя саму вышвырну. Квартира, напомню, на меня записана. Ты здесь прописана, но прав не качай.
Он пнул ножку стула, на котором лежал изрезанный шелк.
— И убери этот мусор. Глаза мозолит. Разогрей ужин ребенку. Нормальный ужин, а не помои. И чтоб через десять минут на столе стояло.
Виктор взял Кристину за плечо и повел её в гостиную, где стоял большой телевизор.
— Пойдем, малая, мультики включу. Или что ты там смотришь?
Татьяна осталась стоять на кухне одна. Она слышала, как Кристина, уходя, тихонько хихикнула. Этот звук был страшнее любого крика. Он означал, что война объявлена, и противник не собирается соблюдать никаких правил. Татьяна посмотрела на платье. Зеленый шелк блестел в свете кухонной лампы, как змеиная кожа. Она медленно протянула руку, взяла ножницы, которые так и остались лежать на краю стола — те самые, которыми Кристина орудовала полчаса назад, — и сжала холодные металлические кольца.
Ужин она разогреет. Обязательно разогреет. Но этот вечер еще не закончен.
Татьяна с грохотом поставила тарелку с супом перед племянницей. Жидкость плеснула через край, оставив на скатерти жирное оранжевое пятно, но Кристина даже не отшатнулась. Она сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и смотрела на тетку с выражением скучающей принцессы, которой принесли недостаточно изысканное кушанье.
Виктор, уже уплетающий свою порцию, на секунду замер с ложкой у рта, проследил взглядом за пятном, но промолчал. Лишь желваки на его скулах дрогнули, выдавая раздражение. Он явно решил пока не обострять, довольствуясь тем, что жена подчинилась его приказу.
— Хлеб дай, — бросил он, не глядя на Татьяну. — И майонез.
Татьяна молча достала из холодильника пакет с майонезом и швырнула его на стол. Он проскользил по клеенке и ударился о локоть Кристины. Девочка демонстративно, с брезгливой гримасой отодвинула руку, словно к ней прикоснулось что-то заразное.
— Спасибо, тетя Таня, — пропела она елейным голосом, в котором яда было больше, чем в укусе кобры. — Очень мило с вашей стороны.
Виктор одобрительно хмыкнул, густо намазывая хлеб.
— Видишь, Тань? Ребенок к тебе со всей душой, вежливо. А ты как цепная собака. Стыдно должно быть. Взрослая баба, а ведешь себя хуже подростка.
Татьяна стояла у раковины, спиной к ним, сжимая край столешницы так, что побелели костяшки пальцев. Ей хотелось развернуться и выплеснуть остатки супа прямо в это самодовольное, жующее лицо. Но она знала: сейчас любой её выпад будет использован против неё. Виктор только и ждет повода, чтобы снова напомнить, кто в этом доме хозяин.
— Она изрезала платье не случайно, Витя, — тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, произнесла Татьяна. — Она знала, сколько оно стоит. Она видела ценник, я его не срезала. Сорок тысяч. Это не просто «тряпка».
— Опять ты за свое! — Виктор с шумом опустил ложку. — Сорок тысяч… Да хоть миллион! Ты помешалась на бабках, Тань. Ты стала черствой, расчетливой мещанкой. У тебя в глазах только ценники. А то, что девочка, может быть, внимание твое привлечь хотела? Что у неё, может, травма душевная из-за развода родителей? Об этом ты не думаешь? Тебе лишь бы шмотки свои уберечь. Тряпичница.
Кристина, воспользовавшись тем, что дядя увлекся воспитательной речью, подняла глаза на Татьяну. И в этот момент маска невинной овечки сползла. Девочка медленно, глядя прямо в глаза тетке, взяла кусок хлеба и начала крошить его прямо в тарелку с супом. Она делала это методично, разминая мякиш в пальцах, превращая еду в неаппетитное месиво. Её губы растянулись в тонкой, злой улыбке. Она беззвучно, одними губами, произнесла: «Дура».
Татьяна задохнулась от возмущения.
— Ты посмотри, что она делает! — выкрикнула она, указывая на стол. — Витя, обернись! Она же издевается над нами!
Виктор медленно повернул голову. Кристина тут же сделала жалобное лицо и опустила глаза в тарелку, робко помешивая ложкой размокший хлеб.
— Я просто хотела погуще… — прошептала она едва слышно. — Мама так всегда делала… Я не хотела…
Виктор снова посмотрел на жену, и в его взгляде теперь читалось не просто раздражение, а откровенное презрение.
— Ты больная, Таня? — спросил он устало. — Реально, тебе лечиться надо. Ребенок хлеб в суп крошит, а тебе мерещится вселенский заговор. Ты совсем кукухой поехала на почве своей жадности.
— Это не жадность! — Татьяна почувствовала, как к горлу подступает ком обиды, горький и колючий. — Это уважение к чужому труду! Я на это платье два месяца откладывала! А она его уничтожила ради забавы!
— Забавы… — передразнил Виктор, вытирая рот салфеткой. — А может, это ты завидуешь? А?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий. Татьяна опешила.
— Чему? — переспросила она.
— Молодости её завидуешь, — Виктор откинулся на спинку стула, рассуждая с видом знатока человеческих душ. — Ты же стареешь, Тань. Морщины вон пошли, задница обвисла. А она молодая, свежая, у неё вся жизнь впереди. Вот тебя и бесит. Платье ты себе купила, чтобы молодухой прикидываться, а Кристинка тебе напомнила, кто ты есть на самом деле. Стареющая тетка, которая цепляется за уходящую красоту.
Эти слова ударили больнее пощечины. Татьяна замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он бил по самому больному, бил намеренно, с наслаждением садиста, который нашел уязвимую точку. Кристина, услышав это, хихикнула в кулак, даже не пытаясь скрыть злорадство.
— Ты… ты чудовище, Витя, — прошептала Татьяна.
— Я реалист, — жестко отрезал он. — И муж, который тебя терпит. Другой бы давно выгнал такую истеричку, которая на детей кидается. Так что закрой рот, мой посуду и скажи спасибо, что я тебя еще держу в своем доме. И чтобы Кристина была сыта, обута и довольна. Увижу хоть одну слезу у неё — пеняй на себя.
Виктор встал из-за стола, бросил салфетку в тарелку с недоеденным супом и, похлопав племянницу по плечу, вышел из кухни.
— Не скучай, малая. Я сейчас перекурю и в «танки» погоняем, покажешь, как ты там научилась.
Кристина осталась сидеть. Она больше не притворялась. Она медленно отодвинула от себя тарелку с размокшим хлебным месивом, словно это были помои, и посмотрела на Татьяну долгим, изучающим взглядом победителя.
— А платье было уродское, — сказала она своим обычным, грубым голосом, в котором не осталось и следа детской робости. — Цвет поноса. Тебе не идет. Дядя Витя прав, ты в нем как старая вешалка.
Она встала, громко шаркнув стулом по плитке, и направилась к выходу, нарочно задев Татьяну локтем.
— Помой за мной, тетя Таня. И смотри, чтобы чисто было. Дядя не любит грязь.
Татьяна осталась одна. Тиканье часов на стене казалось оглушительным ударом молота по вискам. Она смотрела на грязную посуду, на жирные пятна на столе, на пустую пачку из-под майонеза. Внутри неё что-то оборвалось. Та тонкая нить терпения и надежды на понимание, которая еще держала её в рамках приличия, лопнула с сухим треском.
«Зависть», — эхом прозвучало в голове. «Стареющая тетка». «Тряпичница».
Она медленно подошла к раковине и включила воду. Шум струи заглушил звуки телевизора из гостиной. Татьяна подняла голову и увидела свое отражение в темном окне. Уставшая женщина с потухшими глазами. Но сейчас в глубине этих глаз разгорался холодный, злой огонек.
Она не будет плакать. Она не будет больше ничего объяснять. Если Виктор хочет войны, он её получит. И если он считает, что вещи не имеют значения, что это всего лишь «тряпки» и «барахло», то ему предстоит очень жесткий урок.
Татьяна выключила воду. Мыть посуду она не стала.
Татьяна сидела в полумраке спальни, глядя на закрытую дверь. Она слышала, как на кухне гремела посуда — видимо, Виктор искал заварку, — а из гостиной доносились взрывы и крики очередного боевика. Она не плакала. Слез не было, была только сухая, горячая пустыня внутри, где выгорело все, что она считала любовью к этому человеку.
Дверь распахнулась без стука, ударившись ручкой о стену. На пороге возник Виктор. В его позе не было и тени вины, только раздражение хозяина, у которого взбунтовалась прислуга.
— Ты что, барыня, расселась? — начал он с порога, вытирая руки о штаны. — Чай где? Ребенок сладкого хочет. Я что, сам должен по шкафам лазить?
— Я не нанималась к тебе в официантки, — тихо ответила Татьяна, не поворачивая головы. — Руки есть, найдешь. А твоя племянница пусть скажет спасибо, что я её вообще пустила обратно, а не оставила ночевать на лавке у подъезда.
Виктор шагнул в комнату, и пространство сразу сжалось. Он навис над ней, тяжелый, пахнущий перегаром и дешевым дезодорантом.
— Ты, Тань, берега-то не путай, — процедил он, понизив голос до зловещего шепота. — «Пустила» она… Ты забыла, в чьей квартире живешь? Напомнить? Эта хата — моя. До брака куплена, на мать записана. Ты здесь — никто. Гостья с пропиской, которую я могу аннулировать по щелчку пальцев. Так что свой гонор засунь подальше. Пока ты здесь живешь, ты будешь вести себя как нормальная баба: готовить, убирать и встречать гостей.
Татьяна подняла на него глаза. В них было столько ледяного спокойствия, что Виктор на секунду запнулся, но тут же разозлился еще сильнее.
— Я жена тебе, а не домработница, — отчеканила она. — И я не обязана обслуживать малолетнюю вандалку, которая уничтожает мои вещи.
— Ах, вещи! Опять вещи! — Виктор всплеснул руками, изображая отчаяние. — Да сдались тебе эти тряпки! Ты мелочная, Тань. Жадная, злобная баба. Ребенок приехал на неделю, а ты устроила концлагерь. Значит так. Кристина остается. До конца каникул. А если захочет — и на все лето. И ты, дорогая моя, сейчас поднимешь свою задницу, пойдешь в зал и извинишься перед ней.
— Что? — Татьяна не поверила своим ушам. — Я должна извиниться? За то, что она изрезала мое платье?
— За то, что ты довела её до стресса! — рявкнул Виктор, ударив ладонью по косяку двери. — За то, что выгнала на улицу! За то, что куском хлеба попрекнула! Ты травмируешь психику ребенка своей истерикой. Встала и пошла. Или собирай манатки и вали к своей мамочке в деревню. Прямо сейчас. Выбор за тобой.
Это был ультиматум. Жесткий, без вариантов отступления. Татьяна смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Но где-то в глубине сознания сработал холодный расчет. Если она уйдет сейчас, она проиграет. Она оставит ему квартиру, комфорт, налаженный быт, а сама окажется на улице с чемоданом. Нет. Так просто она не сдамся.
Она медленно встала, оправила юбку и прошла мимо мужа, даже не задев его.
В гостиной Кристина вальяжно раскинулась на диване, закинув ноги в грязных носках прямо на подлокотник. В руках у неё была банка колы, а на журнальном столике — тарелка с печеньем, крошки от которого уже усеяли ковер. Увидев Татьяну, она даже не пошевелилась, только уголок рта дернулся в ухмылке.
Виктор вошел следом, встал за спиной жены, как надзиратель.
— Ну? — подтолкнул он её взглядом. — Давай.
Татьяна глубоко вдохнула спертый воздух комнаты.
— Кристина, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. — Извини, что я так резко отреагировала. Я была неправа, отправив тебя на вокзал.
Девочка медленно отпила колу, громко причмокнула и посмотрела на дядю, ища поддержки. Виктор одобрительно кивнул.
— Ну вот, другое дело, — сказал он, плюхаясь в кресло напротив. — Видишь, не развалилась. Мир, дружба, жвачка. Кристинка, не дуйся на тетю, у неё климакс скоро, нервы шалят.
Кристина хихикнула. Она поставила банку на столик — прямо на полированную поверхность, без подставки. Татьяна видела, как липкое кольцо влаги отпечатывается на дереве, но промолчала.
— Ладно, прощаю, — великодушно бросила девочка. В руке она вертела металлическую вилку, которой, видимо, поддевала печенье. — Дядя Вить, а можно я этот канал переключу? Тут скучно.
— Переключай, конечно, — махнул рукой Виктор, доставая телефон. — Чувствуй себя как дома.
Кристина, не отрывая взгляда от Татьяны, с силой провела зубцами вилки по полировке журнального столика. Раздался противный, скрежещущий звук. На темном дереве остались четыре глубокие белые борозды. Она сделала это не скрываясь, глядя прямо в глаза тетке, с вызовом, с наслаждением от своей безнаказанности.
Татьяна вздрогнула, словно царапнули по её коже.
— Витя, — позвала она тихо. — Посмотри.
Виктор, не отрываясь от экрана смартфона, лениво скосил глаза.
— Ну что еще?
— Она только что исцарапала стол вилкой. Специально. У меня на глазах.
Виктор даже не стал всматриваться.
— Ой, да хватит тебе выдумывать! — отмахнулся он. — Случайно задела. Стол старый, ему сто лет в обед, царапиной больше, царапиной меньше. Какая разница? Это всего лишь кусок дерева, Таня! Ты опять начинаешь? Только помирились!
— Это итальянский орех, — сказала Татьяна, чувствуя, как внутри неё поднимается холодная, решительная волна. — Мой отец подарил нам его на свадьбу.
— Да хоть папа римский! — Виктор вскочил с кресла, его лицо снова побагровело. — Задолбала ты со своими вещами! То платье, то стол! Живи проще! Вещи для людей, а не люди для вещей! Кристина, не слушай её. Царапай что хочешь, лишь бы тебе весело было. А ты, Таня, иди на кухню и сделай нам чаю. И чтобы я больше ни слова не слышал про твои драгоценные деревяшки.
Кристина победоносно улыбнулась и с силой воткнула вилку в столешницу, оставив глубокую вмятину.
— Упс, — сказала она. — Упала.
Виктор рассмеялся.
— Ну вот, руки-крюки. Бывает. Иди, Тань, иди. Не стой над душой.
Татьяна развернулась и вышла из комнаты. В коридоре она на секунду остановилась у зеркала. Оттуда на неё смотрела чужая женщина — бледная, с плотно сжатыми губами, но в глазах которой больше не было ни страха, ни растерянности.
Она пошла не на кухню. Она направилась на балкон, где Виктор хранил то, что действительно любил. Единственное, что имело для него значение в этом мире материальных ценностей.
— Вещи для людей, значит? — прошептала она, открывая балконную дверь. — Ну что ж, Витя. Давай проверим твою теорию.
Холодный вечерний воздух ударил в лицо, но Татьяне было жарко. Она точно знала, что будет делать дальше. И на этот раз никаких извинений не будет.
На балконе пахло пылью и старым деревом. Это была вотчина Виктора, его «святая святых», куда Татьяне вход был заказан под страхом скандала. Здесь, в аккуратном шкафу, за стеклянными дверцами, хранилась его гордость — коллекция японских спиннингов, катушки стоимостью в подержанный автомобиль и бесчисленные коробки с воблерами. Он сдувал с них пылинки, протирал специальными тряпочками и мог часами рассказывать о строе удилища, хотя на рыбалку выбирался от силы раз в сезон.
Татьяна включила свет. Лампа мигнула и залила пространство тусклым желтым светом. Она открыла дверцу шкафа. Блеск лака и холодный металл. «Вещи для людей», — прошептала она, пробуя эти слова на вкус. Они горчили, как полынь.
Она взяла первый спиннинг — любимый, тот самый, который он называл «смычком» и запрещал даже трогать. Легкий, почти невесомый графит. Татьяна уперла колено в середину удилища. Ей не пришлось прикладывать много усилий. Сухой, резкий треск, похожий на выстрел, разорвал тишину балкона. Верхняя часть хлыста повисла на леске, жалко раскачиваясь.
— Упс, — сказала Татьяна в пустоту, повторяя интонацию племянницы. — Случайно.
Она действовала методично, без гнева, с холодной хирургической точностью. В ход пошли кусачки для лески — ими она перекусывала пропускные кольца. Затем тяжелые плоскогубцы, которыми она, не дрогнув, смяла дужки лесоукладывателей на дорогих катушках. Хруст пластика и скрежет металла звучали для нее как музыка освобождения. Она не просто ломала вещи — она уничтожала власть Виктора над собой. Каждый сломанный спиннинг был ответом за унижение, за «тряпку», за «стареющую тетку», за его равнодушие.
Через пять минут всё было кончено. Груда обломков, перепутанной лески и искореженного металла лежала на полу балкона. Это стоило сотни тысяч. Гораздо больше, чем её платье и стол вместе взятые.
Татьяна отряхнула руки, выключила свет на балконе и вернулась в комнату.
Виктор и Кристина сидели в тех же позах. Смех из телевизора смешивался с хрустом печенья.
— Чай где? — буркнул Виктор, не поворачивая головы. — Ты там уснула, что ли?
— Чая не будет, — спокойно ответила Татьяна. Она подошла к телевизору и выдернула вилку из розетки. Экран погас.
— Эй! — возмутилась Кристина. — Ты че творишь?
Виктор медленно поднялся с кресла, его лицо начало наливаться тяжелой, бычьей яростью.
— Тань, ты совсем страх потеряла? Включи обратно. Живо.
— Я думаю, тебе сейчас будет не до мультиков, Витя, — Татьяна смотрела ему прямо в глаза, и он впервые увидел в них что-то такое, от чего ему стало не по себе. — Сходи на балкон. Посмотри, как я там прибралась. Тебе понравится. Я решила последовать твоему совету: жить проще. Вещи — это ведь просто мусор, правда?
Виктор замер. Какое-то нехорошее предчувствие кольнуло его. Он оттолкнул жену и бросился к балконной двери. Татьяна слышала, как он распахнул её, как щелкнул выключателем.
Повисла тишина. Страшная, ватная тишина, которая длилась несколько секунд. А потом раздался вопль — нечеловеческий, полный боли и отчаяния, словно раненого зверя.
— А-а-а! Сука! Ты что наделала?!
Виктор влетел обратно в комнату. Он был бледен, руки тряслись, глаза выкатились из орбит. Он подлетел к Татьяне и схватил её за плечи, тряся как куклу.
— Ты их сломала! Ты всё сломала! Мои «Шимано»! Ты хоть знаешь, сколько они стоят?! Ты понимаешь, что ты натворила, тварь?!
Татьяна не сопротивлялась, но и не отводила взгляда.
— Знаю, Витя. Примерно как пять моих платьев. Но ведь это всего лишь палки, разве нет? Углепластик и железо. Зачем ты так кричишь? Ты же сам сказал: не надо делать культ из вещей. Кристина просто играла с платьем, а я просто поиграла с твоими удочками. У меня, может, тоже стресс. Или климакс, как ты выразился.
— Ты… ты… — Виктор задыхался, он не мог подобрать слов. Его лицо пошло красными пятнами. — Я тебя убью! Я тебя посажу! Ты мне возместишь каждую копейку!
— Ничего я тебе не возмещу, — Татьяна с силой оттолкнула его руки. — Это совместно нажитое имущество. И я имею на него такое же право, как и ты. Считай, что я провела раздел.
Кристина сидела на диване, прижав колени к груди. С её лица исчезла вся спесь. Она с ужасом переводила взгляд с багрового дяди на спокойную, пугающе спокойную тетю Таню. Она поняла, что игра зашла слишком далеко и правила изменились.
Татьяна пошла в спальню. Виктор бежал за ней, продолжая сыпать проклятиями, угрожая выкинуть её в окно, но она его больше не слышала. Она достала из шкафа чемодан — тот самый, который еще недавно собирала для Кристины, — и начала кидать туда свои вещи. Только самое необходимое. Документы, белье, пару свитеров. Остальное — «тряпки». Пусть подавится ими.
— Ты куда собралась? — орал Виктор, стоя в дверях. — Ты никуда не уйдешь, пока не расплатишься! Ты здесь будешь отрабатывать!
Татьяна застегнула молнию чемодана, накинула плащ и взяла сумку.
— Я ухожу, Витя. Навсегда. А ты оставайся. С квартирой, со своей любимой племянницей и с обломками своей жизни. Вы стоите друг друга. Воспитывай её, корми, убирай за ней крошки с итальянского стола. Наслаждайся.
Она прошла мимо него, задев плечом, так же, как недавно это делала Кристина. В прихожей она обулась, не торопясь, аккуратно завязав шнурки. Виктор стоял в коридоре, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, но тронуть её не решился. Что-то в её осанке, в повороте головы говорило о том, что она переступила черту, за которой страх исчезает.
— Ключи на тумбочке, — бросила она, открывая входную дверь. — Заявление на развод придет по почте.
Татьяна вышла на лестничную площадку. Дверь за ней захлопнулась, отрезая вопли, запах перегара и душную атмосферу ненависти. Она спустилась по лестнице, вышла в прохладную ночную темноту и полной грудью вдохнула свежий воздух.
У неё не было дома, не было мужа, и в кошельке осталось не так много денег. Но впервые за долгие годы она чувствовала себя абсолютно, невероятно богатой. У неё была она сама. И этого было более чем достаточно…
