— Твоя сестра пришла к нам проверять пыль на шкафах! Она назвала меня грязнулей при твоих друзьях! А ты стоял, кивал и поддакивал! Да пошла она к черту со своими проверками! Я работаю по десять часов, чтобы она водила здесь пальцем! Я выставила её за дверь вместе с её пирогом! Чтобы ноги её здесь больше не было! — кричала жена, швыряя тряпку в лицо мужу.
Мокрая, тяжелая от воды и грязи ткань с тошным шлепком врезалась Максиму в переносицу, на мгновение ослепив его. Грязные брызги разлетелись по свежевыглаженной голубой рубашке, в которой он еще пять минут назад изображал радушного хозяина. Тряпка сползла по его груди и шлепнулась на ламинат, оставив на лице мужа серый, влажный след, похожий на клеймо. В прихожей все еще висел тяжелый, приторно-сладкий запах духов Елены — «Шанель», кажется, или что-то еще, чем она любила щедро поливать себя, чтобы обозначить территорию.
Максим ошалело моргнул, вытирая лицо ладонью. Он выглядел как побитая собака, которую хозяин пнул ни за что, просто для профилактики. Но в его глазах, когда он посмотрел на Ольгу, не было раскаяния. Там плескался испуг пополам с раздражением.
— Ты совсем с катушек слетела? — прошипел он, брезгливо отпихивая тряпку носком домашнего тапка. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас устроила? Ленка пришла в гости. С гостинцем. А ты её… как дворнягу! Прямо на лестницу! У Сереги с Машкой глаза на лоб полезли, они, бедные, даже доедать не стали, убежали, лишь бы в этом дурдоме не находиться. Тебе лечиться надо, Оля. У тебя нервы ни к черту.
Ольга стояла, прислонившись спиной к закрытой входной двери, и тяжело дышала. Ей казалось, что воздух в квартире стал густым и липким. Она все еще видела эту картину: Елена, сидит за столом, жеманно оттопырив мизинец, держит бокал с вином и громко, на всю кухню, рассказывает, как важно настоящей женщине следить за «очагом». А потом встает, якобы чтобы поправить картину, и проводит пальцем по верхней полке серванта. Медленно, с наслаждением, как прокурор, ищущий улики.
— Гостинец? — переспросила Ольга, и голос её был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Ты этот кусок теста с жирным кремом называешь гостинцем? Она принесла его, чтобы снова ткнуть меня носом, что я не пеку. «Ой, Олечка, ну я же знаю, тебе некогда, ты же карьеру строишь, а мужика кормить надо, вот я и испекла». Ты слышал этот тон? Слышал?!
— Она заботится! — рявкнул Максим, делая шаг к жене, но тут же останавливаясь, словно наткнувшись на невидимую стену её ненависти. — Она просто хотела помочь. Ну провела пальцем, ну пошутила про пыль. Что такого? У нас и правда не стерильно. Могла бы и промолчать, улыбнуться, перевести в шутку. Нет, тебе надо было устроить показательную казнь! Выхватила тарелку, начала орать… Позорище.
Ольга отлепилась от двери и медленно пошла на него. Максим невольно попятился. В её движениях не было истерики, только холодная, расчётливая злость человека, которого загнали в угол.
— Пошутила? — тихо повторила она, глядя ему прямо в переносицу, туда, где краснело пятно от удара тряпкой. — Когда она показала свой грязный палец Сергею и сказала: «Смотри, Серёж, вот чем мы дышим, неудивительно, что у Максика аллергия», — это была шутка? А когда она спросила, знаю ли я, с какой стороны включается пылесос? Это тоже юмор такой семейный? И самое главное, Максим… Ты смеялся.
Муж отвел взгляд, начав нервно теребить пуговицу на манжете. Это движение всегда выдавало его: так он делал, когда понимал, что неправ, но признать это было выше его сил.
— Я не смеялся, — буркнул он. — Я просто хотел сгладить ситуацию.
— Ты. Ржал. Как. Конь, — отчеканила Ольга, рубя слова. — Ты сидел, наливал себе вискарь и подхихикивал: «Да, Ленусь, ну ты же знаешь Ольгу, она у нас творческая личность, до быта руки не доходят». Ты извинялся за меня! За то, что в моем доме, где я убиралась вчера до двух ночи, твоя сестра нашла пылинку на шкафу, до которого даже стремянка не достает!
Ольга прошла мимо него в кухню. Там царил разгром, оставшийся после поспешного бегства гостей. Недопитые бокалы, скомканные салфетки, тарелки с остатками жаркого, которое она готовила три часа после работы. На столе, прямо посередине, красовалось пустое место, где еще пять минут назад стоял злополучный пирог. Теперь он украшал собой бетонный пол в подъезде, растекаясь жирным кремовым пятном у мусоропровода.
Максим поплелся за ней, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. Ему нужно было вернуть все в привычное русло, где он — глава семьи, а Ольга — немного взбалмошная, но послушная жена.
— Слушай, ну хватит, — он попытался придать голосу уверенности. — Ну погорячилась, с кем не бывает. Сейчас я позвоню Лене, ты возьмешь трубку, скажешь, что перенервничала на работе, ПМС там или что у вас бывает… Мы все уладим. Она отходчивая.
Ольга замерла над раковиной с грязной тарелкой в руках. Она медленно повернула голову. В свете кухонной лампы её лицо казалось высеченным из камня.
— Ты сейчас серьезно? — спросила она так тихо, что Максиму пришлось напрячь слух. — Ты предлагаешь мне извиниться перед хамкой, которая пришла в мой дом, оскорбила меня, испортила вечер, а теперь, наверное, сидит и поливает меня грязью по телефону маме?
— Она моя сестра! — взвизгнул Максим, и в этом визге прорезалась та самая истеричная нотка, которую он так любил приписывать жене. — И она старше тебя! Ты обязана уважать мою семью! Если для тебя нормально жить в свинарнике, то для нее — нет. И она имеет право сделать замечание, потому что желает мне добра! А ты… ты просто эгоистка, зацикленная на своей работе.
Ольга с размаху опустила тарелку в раковину. Керамика звякнула, но, к сожалению, не разбилась. Ей хотелось крушить, ломать, уничтожать всё, что связывало её с этим вечером. Но она сдержалась. Вместо этого она вытерла руки о кухонное полотенце и повернулась к мужу всем корпусом.
— Значит, свинарник? — переспросила она. — Хорошо. Отлично. Я тебя услышала, Максим.
— Ой, только не надо вот этого тона, — скривился муж, чувствуя, что перегнул палку, но остановиться уже не мог. — Правду говорить всегда неприятно. Ленка сказала то, что все видели, но стеснялись сказать. У тебя вечно то крошки на столе, то окна немытые. Женщина должна создавать уют, а не приходить и падать на диван.
Ольга смотрела на него и видела не мужчину, с которым прожила пять лет, а чужого, неприятного человека. Маленького, злобного, спрятавшегося за юбку старшей сестры.
— Уходи из кухни, — сказала она ровно. — Иди в комнату. Смотри телевизор. Играй в танчики. Делай что хочешь. Но сейчас уйди с моих глаз, иначе я за себя не ручаюсь.
— И не подумаю! — Максим демонстративно уселся на стул, закинув ногу на ногу. — Это и моя кухня. Я буду сидеть здесь столько, сколько захочу. И пока ты не позвонишь Лене, я с места не сдвинусь. Ты унизила меня перед друзьями, выставила подкаблучником, который не может урезонить бабу. Теперь исправляй.
Ольга молча взяла со столешницы бутылку вина, недопитую «бесценной» Еленой, и медленно вылила остатки содержимого прямо в раковину, поверх грязной посуды. Бордовая жидкость смешалась с остатками соуса, создавая отвратительную жижу.
— Исправлять? — усмехнулась она, глядя, как вино исчезает в сливе. — О, поверь мне, Максим, я исправлю. Я очень многое исправлю. Но тебе это не понравится.
Звук уходящего в слив вина был похож на предсмертный хрип — булькающий, тягучий и неприятный. Максим смотрел на пустую бутылку в руке жены так, будто она только что свернула шею его любимому хомяку. В его взгляде смешались жалость к дорогому напитку и искреннее непонимание того, как женщина, с которой он делит постель, может быть такой варваркой.
— Ты совсем с ума сошла? — выдохнул он, и голос его дрогнул от обиды. — Это же «Кьянти». Ленка специально заезжала в винотеку, выбирала, чтобы к мясу подошло. А ты… в канализацию. Ты хоть понимаешь, сколько оно стоит? Или тебе лишь бы всё испортить?
Ольга медленно поставила пустую бутылку на стол. Стеклянное дно глухо стукнуло о столешницу, и этот звук в тишине кухни прозвучал как выстрел. Она смотрела на мужа, замечая каждую мелочь, которая раньше казалась милой или незначительной, а теперь вызывала лишь отвращение: капля соуса в уголке рта, которую он так и не вытер, бегающие глазки, вспотевший лоб.
— Стоит? — переспросила она ледяным тоном, опираясь ладонями о край стола и нависая над ним. — А сколько стоит моё настроение, Максим? Сколько стоит мой вечер пятницы, который я, как проклятая, убила на готовку для твоей сестры и твоих друзей? Я три часа стояла у плиты после работы, пока ты лежал на диване и ныл, что устал перекладывать бумажки в офисе. А твоя драгоценная Ленка пришла, скривила рожу на мой салат и пошла пальцем по полкам водить. И ты смеешь мне про вино говорить?
Максим дернулся, словно от пощечины, но тут же расправил плечи, принимая оборонительную позу. Его лицо налилось красным, губы сжались в тонкую линию. Он решил, что лучшая защита — это нападение.
— Не передергивай! — рявкнул он, хватая со стола вилку и нервно крутя её в пальцах. — Она не скривила рожу, а деликатно намекнула, что в «Цезаре» сухари размокли. И она права! У Ленки сухари всегда хрустят. У неё вообще всё всегда идеально. Ты бы лучше не бесилась, а поучилась у неё. Она, между прочим, мать двоих детей, а у неё дома с пола есть можно. А у нас? Зайдешь в ванную — на зеркале брызги. На кухне вечно какие-то крошки. Ленка просто хотела тебе глаза открыть, помочь по-женски, а ты устроила истерику, как базарная хабалка.
Ольга слушала его и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается холодная пустота. Он не просто защищал сестру. Он искренне верил в то, что говорит. Он верил, что унижение — это помощь, а бестактность — это забота.
— Помочь? — тихо произнесла она, и в её голосе зазвенела опасная сталь. — Максим, давай начистоту. Твоя сестра не помогала. Она метила территорию. Она пришла сюда не как гость, а как ревизор, чтобы показать всем, и в первую очередь тебе, какое ничтожество твоя жена. «Ой, Максимка, а что это у вас тюль такой серый? Ой, а вытяжка-то жирная, ай-яй-яй». Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны? Сергей сидел красный как рак, ему было стыдно за твою сестру! А ты сидел и кивал, как китайский болванчик.
— Потому что это правда! — Максим вскочил со стула, с грохотом отодвинув его назад. Вилка звякнула об пол, но он даже не заметил. — Да, у нас грязно! Да, мне стыдно перед сестрой, что мы живем как свиньи! Ленка приезжает раз в полгода, и что она видит? Пыль на шкафу! Ты женщина или кто? Твоя прямая обязанность — следить за уютом. А ты вечно прикрываешься своей работой. «Я устала, я отчет сдавала». Все работают, Оля! Но у нормальных баб дома чисто и пироги на столе, а не покупные пельмени!
Ольга горько усмехнулась. Вот оно. Вылезло. Все то дерьмо, которое он копил в себе, слушая нашёптывания своей идеальной сестры, наконец-то полилось наружу.
— Нормальных баб? — переспросила она, скрестив руки на груди. — Так вали к «нормальной» Лене. Пусть она тебе носки стирает и сухари сушит. Только ты забыл один маленький нюанс, дорогой. Лена не работает уже десять лет. Её муж содержит. А мы с тобой пашем на равных, и зарплата у меня, напомню, повыше твоей будет. Но приходя домой, я встаю к плите, а ты падаешь к телевизору. И у тебя ещё поворачивается язык упрекать меня в крошках?
— Деньгами меня не попрекай! — взвизгнул Максим, и его лицо исказилось от злобы. — Это низко! Мужчина не обязан быть миллионером, зато женщина обязана быть хранительницей очага! Это природа, Оля! Против природы не попрешь. Ленка мне всегда говорила: «Максик, она тебя не уважает, она хозяйка никакая, ты с ней с голоду помрешь». И она права! Я сегодня позвал друзей, хотел посидеть по-человечески, а ты выгнала мою родную сестру взашей! Ты понимаешь, что ты меня оскорбила? Меня!
Он подошел к ней вплотную, брызгая слюной, его глаза были расширены от возбуждения. Он упивался своей ролью обиженного патриарха, которого не оценили.
— Ты должна ей позвонить, — процедил он, тыча пальцем в сторону коридора, где лежал телефон. — Прямо сейчас. И не просто извиниться, а умолять, чтобы она простила. Скажешь, что у тебя гормоны, что ты перепила, что угодно. Мне плевать. Но чтобы через пять минут конфликт был исчерпан. Иначе…
— Иначе что? — перебила его Ольга, не отступая ни на шаг. Она смотрела на него с брезгливостью исследователя, обнаружившего под микроскопом особенно мерзкую бактерию. — Ты заплачешь? Пожалуешься маме? Или Ленка приедет и побьет меня своим идеально чистым половником?
Максим задохнулся от возмущения. Он ожидал слёз, оправданий, криков, но не этого ледяного, уничтожающего спокойствия.
— Ты… ты чудовище, — прошептал он, пятясь назад к столу. — Ты черствая, сухая эгоистка. Ленка была права, ты меня никогда не любила. Ты любишь только себя и свой комфорт. Тебе плевать на семью.
— Семью? — Ольга обвела рукой кухню, заваленную грязной посудой. — Максим, очнись. У нас нет семьи. Есть я, которая тащит этот быт, и есть ты, который смотрит мне в рот, только когда я приношу зарплату, а в остальное время слушает свою сестрицу. Ты же без её одобрения даже трусы себе купить не можешь. «Лен, а этот цвет мне идет?». Тьфу.
Она резко развернулась к плите, где в сковородке остывало мясо по-французски, покрываясь белесой пленкой застывающего жира. Запах еды, еще час назад казавшийся аппетитным, теперь вызывал тошноту.
— Ты хотел уюта? — спросила она, не оборачиваясь. — Хотел, чтобы было как у Лены?
Она схватила сковородку за ручку. Максим напрягся, не понимая, что она собирается делать.
— Что ты творишь? — настороженно спросил он.
— Убираю беспорядок, — бросила Ольга и решительным шагом направилась к мусорному ведру. — Ведь грязнуле не положено кормить господ. Господа должны питаться только идеальной пищей из рук идеальных женщин.
Максим смотрел на неё, раскрыв рот, не в силах поверить, что этот вечер может стать еще хуже. Но в глубине души он понимал: это только начало конца.
Влажный, тяжелый шлепок мяса о полиэтиленовый пакет на дне мусорного ведра прозвучал в тишине кухни как пощечина. Максим дернулся всем телом, словно Ольга выбросила не остывшую свинину под сырной шапкой, а его собственные внутренности. Жирный соус брызнул на стенки ведра, и этот звук — чавкающий, финальный — стал точкой невозврата. Ольга с грохотом опустила пустую сковородку на плиту, даже не заботясь о том, что может поцарапать эмаль.
— Ты… ты ненормальная, — прошептал Максим, глядя в раскрытый зев мусорного ведра, где вперемешку с картофельными очистками покоился их ужин. Его лицо пошло красными пятнами, губы дрожали от бессильной злобы. — Это же продукты. Это деньги. Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Ты ведешь себя как истеричка, которой место в дурдоме, а не в приличном обществе.
— В приличном обществе, Максим, гостей не тыкают носом в пыль, — ледяным тоном ответила Ольга, вытирая руки бумажным полотенцем. — И мужья в приличном обществе не поддакивают, когда их жен унижают. Но тебе этого не понять. Ты же привык, что Лена — это истина в последней инстанции. Скажи мне, когда ты в последний раз имел свое мнение? Хоть раз?
Максим выпрямился, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. Он оправил рубашку, хотя та уже давно пропиталась потом, и посмотрел на жену с высокомерным прищуром, который так жалко копировал у своей сестры.
— При чем тут мнение? — процедил он сквозь зубы. — Лена — старшая. Она жизнь знает лучше нас с тобой. Она мать, она хозяйка, она держит всю нашу семью! Если она говорит, что у нас грязно — значит, у нас грязно. Если она говорит, что ты выглядишь уставшей и неухоженной — значит, так оно и есть. Она желает добра, дура ты набитая! А ты в ответ только ядом плюешься.
Ольга замерла. Слова мужа, брошенные с такой легкостью, вдруг сложили в её голове пазл, который она годами боялась собрать. Все эти мелкие обиды, странные решения, внезапные смены планов…
— Так вот оно что, — медленно произнесла она, глядя на Максима так, словно видела его впервые. — «Держит семью»? Это когда она заставила нас продать мою машину, потому что «женщине за рулем не место», и ты кивал, как китайский болванчик? Или когда мы не поехали в отпуск в Турцию, потому что Лене нужно было помочь с ремонтом дачи, и ты отдал ей наши отпускные? Я думала, ты просто добрый брат. А ты, оказывается, просто трусливый слуга.
— Заткнись! — рявкнул Максим, ударив ладонью по столу. Чайная ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Не смей трогать Лену! Она единственная, кому я на самом деле нужен! Она, в отличие от тебя, не попрекает меня зарплатой. Она всегда выслушает, накормит, поддержит. А ты? Ты приходишь с работы, и у тебя на лице написано: «Не трогайте меня». Ты холодная, Оля. Ты пустая. У тебя дома не уют, а казарма.
— Ах, казарма? — Ольга горько усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает уже не злость, а холодная ярость. — А кто превратил наш дом в казарму, Максим? Не твоя ли сестра своими бесконечными ревизиями? Ты же перед её приходом бегаешь с тряпкой, как напуганный новобранец перед генералом. Ты боишься её! Ты боишься, что она скажет маме, что она посмотрит косо, что она лишит тебя своего драгоценного одобрения. Ты не муж, Максим. Ты — придаток к своей сестре.
— Да пошла ты! — выплюнул он, его глаза сузились. — Знаешь, что Лена сказала сегодня, пока ты на кухне возилась? Она сказала: «Максик, как ты с ней живешь? Она же мужика в тебе убивает». И она права! Ты подавляешь меня. Ты вечно всем недовольна. Лена — женщина-праздник, у неё всегда стол накрыт, дети смеются, муж довольный. А ты? Ты — сухарь. Офисная крыса. Даже убраться нормально не можешь, чтобы перед людьми не позориться.
Ольга смотрела на него и видела, как он упивается своей жестокостью. Он бил по больному, бил наотмашь, пытаясь сделать ей так же больно, как было ему от её правды. Он сравнивал её с женщиной, которая превратила его в безвольное существо, и считал это сравнение победой.
— Значит, «офисная крыса»? — тихо переспросила она. — А ты не забыл, Максим, на чьи деньги эта «крыса» купила тебе тот самый ноутбук, за которым ты по вечерам играешь, пока я готовлю? Не забыл, кто оплатил лечение твоих зубов, когда ты ныл от боли? Лена? Нет, Лена только советовала, к какому врачу пойти, но денег не дала. Платила я. Та самая, которая «убивает в тебе мужика».
— Это… это другое! — замялся он, на секунду растеряв запал. — В семье бюджет общий! Не смей меня куском хлеба попрекать! Это низко!
— Низко — это приводить в дом женщину, которая презирает твою жену, и позволять ей вытирать об неё ноги, — отрезала Ольга. — Низко — это сидеть и ждать, когда я приползу извиняться перед хамкой. Я больше не буду играть в эту игру, Максим. Я устала быть удобной мебелью в твоем театре одного актера, где режиссер — твоя сестра.
— И что ты сделаешь? — он издевательски ухмыльнулся, скрестив руки на груди. — Уйдешь? Да кому ты нужна в свои тридцать с хвостиком, с таким характером? Думаешь, очередь выстроится? Лена права была, когда говорила, что я тебя с помойки подобрал, отмыл, а ты теперь нос воротишь.
В воздухе повисла тяжелая пауза. Ольга почувствовала, как кровь отхлынула от лица. «С помойки подобрал». Эти слова, произнесенные голосом его сестры, но его ртом, прозвучали как приговор. Не браку. А всему человеческому, что было между ними.
— Звони ей, — вдруг сказал Максим жестко, чувствуя, что перехватил инициативу. — Сейчас же. Звони и извиняйся. Скажешь, что ты была неправа, что у тебя нервный срыв. Иначе, клянусь, я устрою тебе такую жизнь, что ты взвоешь. Я не позволю тебе позорить меня перед семьей. Лена сейчас сидит дома, плачет, наверное, из-за тебя, стервы.
Ольга посмотрела на телефон, лежащий на краю стола. Экран был черным и безмолвным. Она перевела взгляд на мужа. В его глазах не было ни любви, ни жалости, только страх перед сестрой и желание выслужиться. Он был готов сломать жену, лишь бы сестра погладила его по головке.
— Плачет? — переспросила Ольга с пугающим спокойствием. — Ну что ж. Пусть поплачет. Говорят, это полезно — меньше яда в организме останется.
Она сделала шаг к нему. Максим невольно отшатнулся, наткнувшись спиной на холодильник. В этой хрупкой женщине вдруг проснулась такая сила, такой холод, что ему стало физически неуютно.
— Я никому звонить не буду, Максим. И извиняться я не буду. Но ты прав в одном: я действительно убиваю в тебе мужика. Потому что нельзя убить то, чего никогда не было. Ты — пустое место, заполненное пылью, которую так старательно ищет твоя сестра. И знаешь что? Мне надоело дышать этой пылью.
Она резко развернулась и вышла из кухни, оставив его одного среди грязной посуды, запаха мусорного ведра и его собственной, никчемной правоты.
Ольга решительно прошла в спальню, чувствуя спиной тяжелый, липкий взгляд мужа. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать: он идет следом, надувшись от обиды, готовый выплеснуть очередную порцию заученных фраз своей сестры. Воздух в квартире, казалось, звенел от напряжения, но это был не тот звон, что предвещает бурю, а сухой треск ломающегося льда.
Она рывком распахнула шкаф, выхватила с верхней полки подушку, на которой Максим любил спать, и старое, колючее шерстяное одеяло.
— Что ты делаешь? — голос Максима прозвучал от двери. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди — поза, которая должна была выражать превосходство, но выдавала лишь неуверенность. — Решила поиграть в обиженную? Детский сад, Оля. Тебе тридцать два года, а ты ведешь себя как подросток.
Ольга развернулась и с силой швырнула постельное белье ему в лицо. Подушка мягко ударила его в грудь, одеяло упало к ногам бесформенной кучей. Максим отшатнулся, едва не споткнувшись о сбившийся коврик.
— Это твое место, — сказала она ровно, без крика, но так твердо, что слова падали, как камни. — Диван в гостиной. И, кстати, он довольно пыльный. Как раз в твоем вкусе. Можешь всю ночь изучать состав пыли и докладывать Лене.
— Ты выгоняешь меня из спальни? — Максим нервно хохотнул, пытаясь сохранить лицо. — Из моей собственной спальни? Ты ничего не попутала, дорогая? Квартира, между прочим, общая. И кровать тоже. Я буду спать там, где захочу.
— Попробуй, — Ольга шагнула к нему, и в её глазах было столько холодного презрения, что Максим невольно вжался в дверной проем. — Только учти: если ты ляжешь рядом, я вызову такси и уеду в отель. А завтра, когда вернусь, я начну делить лицевые счета. Мы станем соседями, Максим. Чужими, ненавидящими друг друга соседями. Ты этого хочешь?
Максим побагровел. Упоминание о счетах и соседстве ударило по самому больному — по его комфорту. Он привык, что быт решается сам собой, как по волшебству.
— Ты блефуешь, — прошипел он, пнув одеяло ногой. — Ты никуда не уедешь. Ты слишком привязана к этому месту. И ты все равно позвонишь Лене. Потому что ты знаешь, что была неправа. Ты просто хочешь, чтобы я поунижался.
Ольга прошла мимо него, задев плечом, словно он был пустым местом, и направилась обратно на кухню. Максим, сбитый с толку её маневрами, поплелся следом, волоча за собой одеяло, как побитый пес свой хвост.
На кухне Ольга открыла холодильник. Холодный свет ударил по глазам, освещая продукты, закупленные ею вчера. Она начала методично, банку за банкой, выставлять на стол всё, что любил Максим: йогурты с вишней, нарезку колбасы, его любимый сыр с плесенью, банки с пивом.
— Что… что ты творишь? — Максим застыл посреди кухни, глядя на растущую гору еды. — Ты совсем сдурела? Продукты-то тут при чем?
— При том, что «грязнуля», которую ты подобрал с помойки, больше не намерена кормить барина, — ответила Ольга, выставляя последнюю банку пива. — Вот твоя еда, Максим. Можешь сожрать её сейчас, можешь растянуть на неделю. Мне плевать. С этой минуты у нас раздельное питание. Я готовлю только себе. Стираю только себе. Покупаю продукты только себе.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мы семья! У нас общий бюджет!
— Был общий, — отрезала Ольга, захлопывая дверцу холодильника. — Пока ты не решил, что мнение твоей сестры важнее моего самоуважения. Ты хотел идеальную хозяйку? Прекрасно. Пусть Лена приезжает и варит тебе борщи. Пусть она стирает твои трусы и гладит рубашки. А я — пас. Я, как ты выразился, «офисная крыса». Вот и буду жить как крыса — сама по себе.
Она взяла со стола тряпку, ту самую, которой недавно ударила его, и швырнула её на гору продуктов. Тряпка влажно шлепнулась на сыр, накрыв его грязным саваном.
— И насчет пыли, — Ольга подошла к нему вплотную. Максим почувствовал запах её духов, смешанный с запахом кухонной гари, и этот запах вдруг показался ему невыносимо чужим. — Запомни, Максим. Пыль лежит не на шкафах. Пыль — это то, что у тебя вместо характера. Ты весь состоишь из этой серой, мелкой трухи. Ты даже скандалить сам не умеешь, все слова у сестры одолжил.
— Замолчи! — заорал он, сжимая кулаки. Его лицо перекосило от бешенства. — Да кто ты такая?! Я муж! Я глава семьи! Ты обязана меня слушать! Лена права, тебя надо было строить с первого дня! Надо было…
— Надо было что? — перебила его Ольга тихо и страшно. — Ударить? Давай, Максим. Попробуй. Докажи, что ты мужик. Лена ведь наверняка и это одобрит. «Бьет — значит любит», так у них в деревне говорят?
Максим замер с поднятой рукой, тяжело дыша. Он смотрел в её глаза и видел там не страх, а полное, абсолютное равнодушие. Она не боялась его. Она его уже похоронила. И от этого осознания ему стало по-настоящему жутко. Он опустил руку.
— Ты… ты пожалеешь, — просипел он, отступая назад, к выходу из кухни. — Ты приползешь ко мне. Когда останешься одна, никому не нужная, старая и злая. Ты приползешь.
— Не жди, — бросила Ольга, отворачиваясь к окну. За стеклом горели огни ночного города, чужие и холодные, но даже они казались теплее, чем атмосфера в этой квартире. — Иди спать, Максим. На свой диван. И не забудь позвонить Лене. Расскажи ей, как ты героически победил жену. Пусть она тебя похвалит. Может, даже пирожок пришлет.
Максим постоял еще минуту, сверля её спину ненавидящим взглядом, надеясь, что она обернется, что сорвется, заплачет. Но Ольга стояла неподвижно, как статуя. Он грязно выругался, пнул ножку стола и вылетел из кухни.
Через секунду Ольга услышала, как в гостиной с грохотом раздвигается диван. Потом — звук падающего тела и яростное шуршание одеяла.
Она осталась на кухне одна. Медленно подошла к столу, сгребла «его» продукты в охапку и свалила их в пакет, который выставила на подоконник. Стол остался чистым. Пустым.
Ольга провела пальцем по столешнице. На пальце не осталось ни пылинки.
— Идеально, — прошептала она в пустоту.
В квартире повисла тишина — не звенящая, не тяжелая, а мертвая. Тишина склепа, где похоронили брак, который сгнил заживо, отравленный чужой завистью и собственной слабостью. За стеной, в гостиной, ворочался на старом диване чужой человек, с которым ей предстояло делить эту могилу еще очень долго. Но теперь, по крайней мере, здесь не было пыли. Была только выжженная земля…
