— Что такое? — прошептал Жанна в непонятках.
Ключ в замке повернулся с мягким, привычным щелчком, но почему-то этот звук отозвался в Жанне необъяснимой тревогой. Квартира встретила её тишиной и плотным, тяжелым запахом жареного лука, который напрочь перебивал тонкий аромат её любимого диффузора с нотками сандала. Жанна скинула туфли, чувствуя, как гудят ноги после двенадцатичасового марафона в офисе. Всё, чего ей сейчас хотелось — это смыть с себя этот день, надеть прохладный шелковый халат цвета ночного неба и упасть на диван с бокалом вина.
Она прошла в спальню, на ходу расстегивая пуговицы блузки. Гардеробная встретила её полумраком. Жанна потянулась к выключателю, привычно ожидая увидеть стройные ряды своих платьев, яркие пятна блузок и строгую геометрию деловых костюмов. Свет вспыхнул, и рука Жанны замерла в воздухе, так и не опустившись.
Сначала ей показалось, что она ошиблась дверью. Или этажом. Или реальностью.
Полки были пусты. Вешалки, на которых ещё утром висел её кашемировый джемпер, изумрудное платье-футляр и та самая кожаная юбка, которую она купила в Милане, теперь были заняты чем-то чужеродным. Вместо благородного шелка, мягкой шерсти и качественного хлопка перед глазами висело нечто бесформенное, серое и унылое. Это была одежда, но такая, словно её сшили для заключенных исправительной колонии или для членов секты, отрицающих радость жизни.
Жанна медленно, словно во сне, подошла ближе. Пальцы коснулись ткани ближайшего балахона. Дешевая, скрипучая синтетика, неприятная на ощупь, как наждачная бумага. Цвет — нечто среднее между грязным асфальтом и половой тряпкой. Рядом висела юбка в пол пугающего коричневого оттенка, напоминающая мешок из-под картошки, только с резинкой на поясе.
— Кирилл! — голос Жанны прозвучал глухо, будто вата забила горло.
Она сорвала с вешалки серый балахон и быстрым шагом направилась на кухню. Кирилл сидел за столом, уткнувшись в телефон. Перед ним стояла тарелка с недоеденной котлетой и макаронами. Он выглядел абсолютно спокойным, даже умиротворенным, как человек, выполнивший важную миссию. Услышав шаги жены, он неторопливо поднял голову и, прожевав кусок, улыбнулся одними уголками губ.
— Привет. Ужин на плите, если хочешь.
Жанна швырнула серую тряпку на свободный стул. Балахон сполз на пол, образовав унылую кучу.
— Кирилл, что это? — спросила она, стараясь, чтобы голос не срывался на визг. — Где мои вещи? Я открыла шкаф, а там… там пусто. Там висит вот это убожество. Где моё красное платье? Где мои джинсы? Где всё?
Муж отложил вилку, аккуратно вытер рот салфеткой и посмотрел на неё взглядом усталого учителя, вынужденного объяснять прописные истины нерадивому ученику. В его глазах не было ни вины, ни страха. Только железобетонная уверенность в своей правоте.
— Не называй это убожеством, Жанна, — его голос был ровным, лишенным эмоций. — Это добротная, скромная одежда. Мы провели небольшую ревизию, пока ты была на работе. Я решил, что пора навести порядок в твоем гардеробе. И в нашей жизни заодно.
— Мы? — Жанна почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Кто это «мы»? Ты привел сюда кого-то?
— Маша заезжала, — буднично сообщил Кирилл, снова берясь за вилку. — Она помогла мне разобрать завалы. У неё отличный вкус и правильное понимание того, как должна выглядеть порядочная замужняя женщина. Мы потратили полдня, чтобы избавить этот дом от вульгарщины.
Жанна смотрела на мужа и чувствовала, как реальность начинает трещать по швам. Маша. Его старшая сестра. Женщина, которая в свои сорок пять выглядела на шестьдесят, вечно закутанная в какие-то платки, с поджатыми губами и взглядом инквизитора. Маша, которая считала макияж дьявольской меткой, а короткую стрижку — признаком падения нравов.
— Ты пустил свою сестру в мою спальню? — тихо произнесла Жанна, чеканя каждое слово. — Ты позволил ей рыться в моих вещах? Трогать моё бельё? Кирилл, ты в своём уме? Это личные вещи! Это моя собственность, купленная на мои заработанные деньги!
— Мы семья, Жанна, у нас нет «твоего» и «моего», есть «наше», — парировал Кирилл, наколов на вилку макаронину. — А насчет денег… Неважно, кто купил этот срам. Важно, что он позорил меня. Маша открыла мне глаза. Ты ходишь на работу как на панель. Эти обтягивающие юбки, вырезы, кружева… На кого ты охотишься, Жанна? У тебя есть муж. Ты должна быть скромной, закрытой. Твоё тело — только для меня, а не для всех мужиков в бизнес-центре.
— Срам? — Жанна нервно хохотнула, но смех вышел сухим и злым. — Мои деловые костюмы от Hugo Boss — это срам? Моё вечернее платье, в котором я была на корпоративе с тобой, — это срам? Кирилл, очнись! Ты же сам выбирал то черное платье с разрезом! Ты говорил, что я в нем богиня!
— Я был слеп, — отрезал Кирилл, и лицо его на мгновение стало жестким. — Я был под влиянием гормонов и твоих манипуляций. Но Маша объяснила мне, как это выглядит со стороны. Люди смеются надо мной, Жанна. Они думают, что я не могу контролировать свою жену. Что я — рогоносец, раз позволяю тебе выставлять себя напоказ. Но теперь всё будет иначе.
Он кивнул на валяющийся на полу балахон.
— Подними. Негоже бросать новые вещи на пол. Маша выбирала с душой. Натуральные ткани, свободный крой. Ничего не давит, не обтягивает. В этом ты будешь выглядеть достойно. Как мать будущих детей, а не как содержанка.
Жанна посмотрела на мужа с брезгливостью, словно увидела, как из его рта вылезает жаба. Она вдруг поняла, что он не шутит. Это не пранк, не глупая выходка. Он действительно верит в тот бред, который несет. И самое страшное — он абсолютно спокоен.
— Кирилл, — сказала она ледяным тоном, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Я задам тебе один вопрос. И я хочу услышать честный ответ. Где. Мои. Вещи. Ты сложил их в коробки? Отвез в гараж? Сдал в камеру хранения?
Кирилл вздохнул, отложил приборы и посмотрел на неё с сожалением.
— Ты так привязана к тряпкам, это болезнь, Жанна. Вещизм. Тебе нужно лечить душу. Но чтобы у тебя не было соблазна вернуться к прежнему развратному образу жизни, мы приняли кардинальное решение.
— Где они? — повторила она, делая шаг к столу.
— На помойке, — просто сказал он. — В мусорных баках за домом. И не надо делать такие глаза. Мы сделали доброе дело. Очистили пространство от негативной энергии.
Жанна замерла. В голове пронеслось воспоминание: её любимая шелковая блузка, купленная на первую крупную премию. Туфли, которые она искала по всему городу. Пальто, в котором она чувствовала себя королевой. Всё это сейчас лежало в грязном, вонючем баке, вперемешку с объедками и бытовым мусором.
— Ты выбросил вещей на полмиллиона рублей, — констатировала она. — Просто взял и выкинул.
— Не я, — поправил Кирилл, снова возвращаясь к еде, будто разговор был окончен. — Маша сортировала, а я просто выносил пакеты. Тяжелые были, кстати. Тебе стоит сказать нам спасибо за труд. Теперь у тебя в шкафу только правильная одежда. Привыкай. В нашей семье принято одеваться скромно.
Жанна смотрела на его жующие челюсти, на капельку соуса в уголке губ, и понимала: перед ней сидит не муж. Перед ней сидит враг. Опасный, фанатичный и абсолютно глухой к голосу разума.
Жанна смотрела на мужа, и ей казалось, что воздух в кухне стал вязким, как кисель. Слова «на помойке» повисли между ними, но Кирилл, похоже, совершенно не ощущал чудовищности сказанного. Он с аппетитом доедал котлету, аккуратно собирая вилкой остатки соуса, словно только что сообщил о том, что выбросил просроченный кефир, а не половину её жизни, упакованную в ткань и кожу.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — тихо спросила Жанна. Её голос был лишен истерических ноток, в нем звучало лишь искреннее, пугающее изумление. — Ты взял мои вещи, которые я покупала годами, и просто выкинул их в грязь? Вместе с картофельными очистками?
Кирилл отложил вилку и посмотрел на жену с тем снисходительным терпением, с каким психиатр смотрит на буйного пациента.
— Не просто выкинул, Жанна. Мы провели обряд очищения. Ты не видела себя со стороны, а Маша видела. Она пришла, открыла шкаф и ужаснулась. «Кирилл, — сказала она мне, — как ты можешь спать с женщиной, которая носит на себе эту паутину разврата?» Она имела в виду твоё бельё. То красное, кружевное. И черное, прозрачное.
Жанна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Картинка в голове стала слишком яркой: её золовка, эта грузная, вечно недовольная женщина, своими короткими пальцами перебирает её, Жанны, интимные вещи. Трогает тонкое кружево, обсуждает его с Кириллом, выносит вердикт.
— Ты обсуждал мои трусы со своей сестрой? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё леденеет от омерзения.
— Мы обсуждали твою нравственность, — жестко поправил Кирилл. — Маша даже перчатки надела, чтобы не касаться этой гадости голыми руками. Она брала каждую вещь двумя пальцами, как ядовитую змею, и бросала в мешок. А я держал пакет. И знаешь, Жанна, с каждым упавшим туда лоскутом мне становилось легче дышать. Будто из дома выветривался запах дешевого борделя.
Он встал из-за стола, подошел к раковине и начал мыть посуду. Его спокойствие было нечеловеческим, механическим.
— Ты бы видела, как горели глаза у Маши, — продолжал он, не оборачиваясь, под шум воды. — Она говорила правильные вещи. «Порядочная женщина должна быть загадкой, Кирилл. Она должна быть крепостью, а не проходным двором». Твои джинсы, Жанна… те, с дырками на коленях. Маша сказала, что так одеваются только те, кто готов встать на колени перед первым встречным. Ты понимаешь символизм? Ты своим внешним видом посылала сигналы. «Я доступна. Берите меня».
Жанна смотрела на его спину, обтянутую домашней футболкой, и пыталась найти в этом человеке того Кирилла, за которого выходила замуж три года назад. Того, кто восхищался её стилем, кто сам дарил ей сертификаты в бутики, кто гордился, идя с ней рядом. Его не было. Его сожрала, переварила и выплюнула эта серая, липкая философия его семейки.
— Ты бредишь, — сказала она. — Ты повторяешь слова своей сестры, как заведенный болванчик. У тебя есть своё мнение, Кирилл? Или Маша тебе его тоже в мусорный пакет выкинула?
Кирилл резко выключил воду и развернулся. Его лицо, мокрое от брызг, исказила гримаса праведного гнева. Теперь он был похож не на учителя, а на фанатика, готового сжигать ведьм.
— Моё мнение совпадает с мнением моей семьи! — рявкнул он. — Я мужик, Жанна! И мне надоело, что на мою жену пялятся все кому не лень. Ты думаешь, я не вижу, как на тебя смотрят? Ты думаешь, я не замечаю эти взгляды? Ты провоцируешь их! Ты сама этого хочешь! А Маша… Маша просто озвучила то, что я боялся себе признать. Что я живу с женщиной, у которой нет стыда.
Он сделал шаг к ней, и Жанна невольно отступила. От него исходила волна агрессии, смешанной с каким-то извращенным удовольствием. Ему нравилось это. Ему нравилось чувствовать власть. Нравилось быть судьей и палачом.
— Четыре мешка, Жанна, — повторил он, смакуя каждое слово. — Четыре огромных, черных, плотных мешка для строительного мусора. Мы набивали их ногами, чтобы влезло больше. Твои платья хрустели, когда я на них наступал. И это был лучший звук, который я слышал за последний год. Звук освобождения. Мы вынесли их на помойку за два квартала отсюда, чтобы ты не побежала рыться в баках, как бомжиха. Маша проследила, чтобы всё было сделано чисто.
— Ты больной, — прошептала Жанна. — Вы оба больные.
— Мы здоровые, — Кирилл улыбнулся, и эта улыбка была страшнее крика. — Мы вылечили этот дом от заразы. Ты должна быть благодарна. Теперь у тебя нет выбора. Тебе нечего надеть, кроме того, что одобрила Маша. А значит, ты больше не сможешь меня позорить. Ты выйдешь на улицу в том, что подобает носить честной жене, или не выйдешь вообще.
Он подошел к стулу, на котором лежал брошенный Жанной серый балахон, и бережно, почти с нежностью поднял его. Встряхнул, разгладил несуществующие складки.
— Посмотри на это. Никаких вырезов. Длина ниже колена. Плотная ткань. В этом ты будешь в безопасности. Никто не посмотрит на тебя с вожделением. Ты будешь принадлежать только мне. Разве не об этом мечтает любая любящая жена? Чтобы муж был спокоен?
Жанна смотрела на кусок серой тряпки в его руках и понимала: это не забота. И даже не ревность. Это стирание личности. Он не просто выкинул вещи. Он выкинул её, Жанну — яркую, успешную, красивую. И вместо неё он хотел поставить в угол этот серый манекен, который будет молчать, варить борщи и благодарить за то, что ей позволили дышать.
— Ты правда думаешь, что я это надену? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— А куда ты денешься? — Кирилл пожал плечами, и в этом жесте было столько самоуверенности, что Жанне захотелось ударить его. — Карты заблокированы. Наличных я тебе не дам. Старые вещи на свалке. Завтра тебе на работу. Ты наденешь это, Жанна. И скажешь спасибо. Маша сказала, что сначала ты будешь брыкаться. Это нормально. Ломка. Но потом ты поймешь, что мы правы.
Он швырнул балахон ей в руки.
— Примерь. Я хочу видеть, как выглядит моя новая жена.
Жанна держала в руках этот серый балахон, и ей казалось, что она держит не кусок ткани, а саван для своей прежней жизни. Материал был неприятно скользким, скрипучим, электризовался от малейшего движения, прилипая к пальцам, словно хотел въесться в кожу. Она поднесла вещь к глазам, рассматривая кривые строчки, из которых торчали нитки.
— Это полиэстер, Кирилл, — сказала она, и голос её звучал глухо, как из-под воды. — Стопроцентная, дешевая синтетика. В этом нельзя ходить, в этом можно только потеть и чесаться. Это одежда для манекенов, а не для живых людей.
Кирилл, который всё это время наблюдал за ней с выжидательным интересом, недовольно цокнул языком.
— Ты опять начинаешь? Маша сказала, что это «практично». Такая ткань не мнется, легко стирается и служит годами. В отличие от твоего шелка, который рвется от одного взгляда. Мы выбирали вещи на века, Жанна. Чтобы ты носила их и не думала о тряпках следующие десять лет.
Он подошел к куче пакетов на диване и начал доставать оттуда остальные «сокровища». На свет божий появились кофты цвета заплесневелой горчицы, юбки, напоминающие чехлы для танков, и какие-то жуткие, бесформенные кардиганы, которые, казалось, пахли старостью ещё до того, как их кто-то надел.
— Посмотри на этот цвет, — Кирилл с гордостью продемонстрировал кофту болотного оттенка. — Скромный, немаркий. Маша называет это «благородной сдержанностью». В таком виде ты не будешь привлекать внимание всяких похотливых самцов в метро. Ты станешь невидимкой для греха.
Жанна смотрела на этот парад уродства и чувствовала, как абсурд происходящего сдавливает виски. Это было похоже на сюрреалистичный сон, где её муж превратился в продавца сельпо из глухой провинции девяностых годов.
— Невидимкой? — переспросила она, взяв в руки этикетку одной из юбок. На ней красовалась цена: триста рублей. Распродажа. Уценка. Брак. — Кирилл, ты хочешь превратить меня в серую моль не ради моей безопасности. Ты просто хочешь, чтобы я исчезла. Чтобы меня не было видно и слышно. Чтобы я слилась с обоями в этой квартире.
— Я хочу, чтобы ты соответствовала статусу замужней женщины! — его голос стал жестче. — Ты посмотри на ценники! Мы сэкономили кучу денег. Маша знает места, где одеваются нормальные люди, а не транжиры вроде тебя. Зачем платить двадцать тысяч за блузку, если можно купить вот это за пятьсот рублей? Функция та же — прикрывать наготу.
— Прикрывать наготу… — повторила Жанна, чувствуя, как внутри закипает ледяная злость. — Ты говоришь так, будто моё тело — это что-то постыдное, что нужно спрятать в мешок из-под картошки.
Кирилл вдруг засуетился, полез в самый низ пакета и достал оттуда упаковку белья. Обычного, хлопкового, белого, огромного размера, с высокой талией. Эти трусы напоминали парашюты, сшитые для великанов.
— Вот, — торжественно произнес он, протягивая упаковку жене. — Самое главное. Маша настояла. Она сказала, что всё зло начинается с белья. Твои кружева, эти веревочки, которые ты называешь трусами — это провокация. Это для проституток, Жанна. А вот это — белье для матери, для хозяйки. Оно удобное, гигиеничное и, главное, целомудренное.
Жанна смотрела на упаковку в его руках, и ей стало физически дурно. Её муж и его сестра обсуждали её гениталии, её комфорт, её интимную жизнь, и выбрали для неё вот это. Они решили, что имеют право регламентировать даже то, что скрыто под одеждой. Это было не просто нарушение границ, это было вторжение с целью полной оккупации.
— Ты серьезно предлагаешь мне носить это? — тихо спросила она, не делая попытки взять упаковку. — Ты хочешь спать с женщиной, которая носит такие парашюты? Кирилл, ты мужчина или кто? Тебя это возбуждает? Бабушкины панталоны?
Кирилл покраснел, но не от стыда, а от злости. Он швырнул упаковку на диван рядом с серым балахоном.
— Не всё в жизни крутится вокруг постели, Жанна! — выкрикнул он. — Маша права, ты помешана на сексе. Тебе только бы вертеть задом! А семья — это другое. Это уважение. Это чистота. В таком белье ты будешь чувствовать себя смиренной. Ты перестанешь думать о глупостях.
— Смиренной… — Жанна усмехнулась, и эта усмешка была острой, как скальпель. — Знаешь, я поняла. Дело не в деньгах. И не в моде. И даже не в ревности. Дело в том, что ты и твоя сестра — вы просто ненавидите красоту. Вас бесит всё, что ярко, что живет, что дышит. Маша — несчастная, одинокая баба, которая в жизни не видела ничего, кроме своей злобы. И она решила утащить меня в своё болото. А ты… ты просто её ручная собачка.
Кирилл дернулся, словно получил пощечину. Он шагнул к ней, нависая, пытаясь задавить авторитетом, но Жанна не отступила. Она смотрела на него с таким презрением, что он на секунду растерялся.
— Не смей так говорить о Маше! — прорычал он. — Она святая женщина! Она желает нам добра! Она потратила свой выходной, чтобы спасти нашу семью от развала! А ты стоишь тут и воротишь нос от её подарков? Надевай! Живо! Я сказал, надень это платье! Я хочу видеть, что ты меня уважаешь!
Он схватил колючий серый балахон и буквально ткнул им в лицо Жанне. Ткань царапнула щеку, запах дешевой краски ударил в нос. Это было последней каплей. Жанна перехватила его руку, резко отвела её в сторону и отпустила. Балахон снова упал на пол, к ногам Кирилла.
— Я не надену это, Кирилл, — сказала она спокойно и четко, глядя ему прямо в расширенные от бешенства глаза. — Я не надену это ни сегодня, ни завтра, никогда. Потому что я не манекен для комплексов твоей сестры.
— Тогда ты пойдешь на работу голой! — заорал он, теряя остатки самообладания. — Я не дам тебе денег на новые шмотки! Я запер все шкафы! Ты будешь ходить в том, что я тебе дал, или будешь сидеть дома, пока не поумнеешь! Маша предупреждала, что ты будешь сопротивляться. Она сказала: «Ломай её, Кирилл. Ломай гордыню, иначе она сломает тебе жизнь». И я буду ломать, Жанна. Ради твоего же блага.
Жанна посмотрела на груду серого тряпья на диване, на перекошенное лицо мужа, на эти уродливые панталоны, символизирующие её «новую жизнь». В голове вдруг стало кристально ясно. Пазл сложился. Это был не кризис. Это был финал.
Она медленно подошла к дивану, взяла в руки один из балахонов, повертела его, словно оценивая, и вдруг с силой, с треском разорвала его по шву. Ткань поддалась легко — гнилые нитки не выдержали.
— Что ты делаешь?! — взвизгнул Кирилл.
— Проверяю качество, — холодно ответила Жанна, бросая тряпку на пол. — Маша обманула тебя, дорогой. Это не одежда на века. Это мусор. И место ему там же, куда вы отнесли мои платья.
Она перешагнула через разорванную вещь и направилась в спальню. Ей нужно было всего пять минут. Пять минут, чтобы забрать то единственное, что они не смогли у неё отнять — себя.
Жанна вошла в спальню, и её движения приобрели ту пугающую четкость, с какой патологоанатом берет в руки скальпель. Она не металась, не хваталась за голову. Она просто подошла к прикроватной тумбочке, выдвинула ящик и достала папку с документами. Паспорт, диплом, документы на машину — всё, что определяло её как гражданина, а не как придаток к этому сумасшедшему дому.
Кирилл влетел следом, его лицо пошло красными пятнами, а дыхание сбилось, будто он бежал марафон. Он увидел папку в её руках и замер в дверях, растопырив руки, перекрывая выход.
— Ты что удумала? — его голос вибрировал от негодования. — Собралась уходить? Куда? К маме? Или к одному из своих хахалей? Ты даже чемодан собрать не сможешь, Жанна! У тебя ничего нет! Твои тряпки на свалке! Ты голая, ты ноль без меня!
Жанна молча проверила наличие паспорта, сунула папку в свою рабочую сумку, в которой лежал ноутбук. Затем открыла потайной карман в сумке и проверила наличие наличных — её «подушки безопасности», о которой Кирилл, к счастью, никогда не знал.
— Отойди, — спокойно сказала она, застегивая молнию. Звук «з-з-з-ип» прозвучал в тишине комнаты как взвод затвора.
— Я никуда не уйду! — Кирилл сделал шаг вперед, пытаясь нависнуть над ней. — Ты моя жена! Мы венчаны, если ты забыла! Маша сказала, что первый год брака — это притирка, и я должен проявить твердость. Ты сейчас сядешь, успокоишься, наденешь то, что тебе купили, и мы будем жить нормально! Как все! Без этого цирка!
Жанна выпрямилась. Она была всё еще в том же деловом костюме, в котором пришла с работы — единственной нормальной одежде, оставшейся у неё. Она посмотрела на мужа, и в её взгляде не было ни любви, ни ненависти. Была только пустота. Словно она смотрела на пустое место, на пятно на обоях.
— Кирилл, ты идиот, — произнесла она ровным, ледяным тоном. — Ты не проявил твердость. Ты проявил слабость. Ты позволил какой-то завистливой, неудовлетворенной жизнью бабе залезть в нашу постель и диктовать, какого цвета должны быть мои трусы.
— Не смей оскорблять Машу! — взвизгнул он, сжимая кулаки. — Она желает нам добра! Она хочет спасти твою душу!
Жанна усмехнулась, и от этой улыбки у Кирилла перехватило дыхание. Это была улыбка хищника, который наконец-то увидел жертву такой, какая она есть — жалкой и беззащитной.
— Спасти душу? — переспросила она, медленно надвигаясь на него. — Посредством уродливых синтетических мешков? Ты правда веришь в этот бред?
Она остановилась в шаге от него, глядя прямо в глаза. Ей нужно было сказать это. Выплюнуть эти слова, как яд, который отравлял её последние часы.
— Твоя сестра выбросила половину моего гардероба, пока меня не было, потому что эти платья «слишком вульгарные», а в вашей семье нельзя так одеваться?! А ты стоял рядом и держал мусорный пакет! Я выходила замуж за мужчину, а не за твою тупорылую семейку! Я ухожу туда, где могу носить то, что хочу, без одобрения твоего святого семейства!
Кирилл отшатнулся, словно она ударила его хлыстом. Его рот открылся, но ни звука не вылетело. Правда, сказанная так прямо и грубо, ударила его под дых.
— Ты… ты не посмеешь, — прошептал он. — Кому ты нужна? Разведенка с прицепом из амбиций?
— Я нужна себе, — отрезала Жанна. — И этого достаточно.
Она толкнула его плечом, проходя мимо. Кирилл был настолько ошарашен, что даже не попытался её удержать. Он просто стоял и смотрел ей в спину, как побитая собака.
В гостиной на диване и на полу по-прежнему валялась гора серо-бурого тряпья — «приданое» от сестры Маши. Жанна остановилась. Она посмотрела на свои дорогие кожаные лоферы, потом на груду одежды. Медленно, с наслаждением, она наступила прямо на центр разложенного на полу байкового халата. Вытерла об него подошву, оставляя грязный след от уличной пыли. Затем пнула ногой стопку рейтуз, разбрасывая их по всей комнате.
— Вот это, — она указала рукой на хаос из дешевых вещей, — теперь твой гардероб, Кирилл. Носи на здоровье. Можешь даже спать в этом. Маша оценит.
Она подошла к входной двери. Рука легла на холодный металл ручки. Никаких слез. Никакого дрожания в коленях. Только ощущение невероятной легкости, словно с плеч свалили мешок с цементом.
— Жанна! — крикнул Кирилл из спальни, наконец очнувшись. — Если ты уйдешь сейчас, назад дороги не будет! Я сменю замки! Я расскажу всем, какая ты шлюха! Маша была права насчет тебя!
Жанна не обернулась.
— Передай Маше привет, — бросила она через плечо. — И скажи ей, что её вкус такой же убогий, как и ваша жизнь. А замки меняй. Тебе теперь есть что охранять — целую кучу половых тряпок.
Дверь захлопнулась с сухим, окончательным щелчком.
Кирилл остался стоять посреди коридора. Тишина в квартире стала звенящей, давящей. Он посмотрел на разбросанные по полу серые вещи, на грязный след ботинка на «благородном» халате, который выбирала его сестра. В нос ударил резкий, химический запах дешевой ткани, смешанный с запахом его собственного пота.
Он медленно осел на пол, прямо в кучу этих вещей. Взял в руки одну из кофт, которую так нахваливала Маша. Ткань была жесткой, колючей, чужой. Впервые за вечер в его голове мелькнула мысль, свободная от голоса сестры: «А ведь она действительно ушла».
Но вместо боли пришла злость. Тупая, привычная злость обиженного ребенка.
— Ничего, — пробормотал он в пустоту, сжимая в кулаке серую синтетику. — Ничего. Приползет еще. Голод не тетка. Маша говорила, что так и будет. Надо просто подождать.
Он сидел в полумраке, окруженный уродливыми вещами, король пепелища, и убеждал себя в своей правоте, пока где-то далеко, на улице, заводился двигатель такси, увозящего женщину, которая была для него слишком живой…
