— Катя, ты только не начинай, а? Ну, пожалуйста. Сделай лицо попроще, люди с дороги, устали, намучились, — Сергей преградил жене путь в прихожую, растопырив руки, словно вратарь, пытающийся поймать мяч. Его лицо выражало ту самую смесь виноватой заискиваемости и наступательной агрессии, которая всегда появлялась, когда он знал, что сделал гадость, но хотел выставить виноватой её.
Екатерина замерла, так и не переступив порог собственной квартиры. В нос ударил густой, тяжелый запах мокрой псины, перепревшей обуви и дешевого табака, смешанный с ароматом жареного лука. Это амбре плотной стеной вытеснило привычный запах её дома — запах чистоты, кондиционера для белья и легких цитрусовых нот.
— Сережа, отойди, — тихо сказала она, пытаясь заглянуть ему за плечо. — Почему у нас в коридоре стоят три чужих чемодана и мешок с картошкой? Откуда эти банки с соленьями? И чьи это грязные сапоги на моей банкетке?
— Ну вот, началось, — Сергей закатил глаза и, наконец, посторонился. — Я же говорю: форс-мажор. У Люды в деревне крышу сорвало. В прямом смысле, шифер улетел к чертям после вчерашнего урагана. Дом заливает, жить там нельзя, пока мужики не перекроют. Я не мог их бросить, Кать. Это же родня.
Екатерина шагнула внутрь, чувствуя, как хрустит песок под подошвой её дорогих итальянских туфель. Пол, который она намывала вчера вечером, был покрыт разводами грязи.
Из кухни, гремя чем-то железным, выплыла женщина необъятных размеров. Люда. Троюродная сестра Сергея, которую Катя видела один раз на свадьбе пять лет назад. На Люде был застиранный халат в цветочек, который едва сходился на груди, а в руках она держала Катину любимую керамическую салатницу, доверху наполненную чем-то жирным и майонезным.
— О, хозяйка припёрлась! — гаркнула Люда вместо приветствия, и её голос, казалось, заполнил собой всё пространство трешки. — А мы тут проголодались с дороги, Сережка сказал, в холодильнике шаром покати, одни йогурты да трава. Пришлось вот, сварганить по-быстрому из того, что с собой привезли. Сало будешь? Свое, домашнее, не то что ваша химия магазинная.
— Здравствуй, Люда, — Екатерина попыталась сохранить остатки вежливости, хотя внутри начала закипать холодная злость. — А надолго вы к нам?
— Да как управятся, — махнула свободной рукой гостья, едва не выронив салатницу. — Неделя, может две. А может и месяц, там балки гнилые, менять надо. Ты проходи, че встала как неродная?
В этот момент из гостиной с диким визгом вылетели два пацана лет семи и девяти. Они пронеслись мимо, едва не сбив Екатерину с ног, и врезались в кучу верхней одежды на вешалке. Следом за ними, цокая когтями по ламинату, выскочил огромный, лохматый пес неопределенной породы, похожий на помесь овчарки и медведя. Пес радостно гавкнул, брызгая слюной, и с разбегу попытался поставить грязные лапы на светлое кашемировое пальто Кати.
— Фу! Нельзя! — лениво крикнула Люда, отправляя в рот кусок сала прямо руками. — Он у нас игривый, не бойся. Только блох на днях вывели, чистый почти.
Екатерина отшатнулась, прижимая сумку к груди.
— Сергей, — ледяным тоном произнесла она, поворачиваясь к мужу. — Можно тебя на секунду? В спальню.
Сергей почесал затылок, отвел взгляд и переступил с ноги на ногу.
— Эм… Катюш, тут такое дело… В спальню нельзя.
— Почему? — она чувствовала, как пульс начинает стучать в висках. — Ты что, забаррикадировал дверь?
— Там Люда с младшим, — быстро затараторил он, понизив голос. — Ну сама посуди, у неё спина больная, ей на жестком нельзя. А наш ортопедический матрас — самое то. Не на полу же ей спать, она женщина в теле. А пацанам я в гостиной на диване постелил.
Екатерина смотрела на мужа и не узнавала его. Этот мужчина, который всегда казался ей адекватным, сейчас стоял и на полном серьезе объяснял, почему он отдал их супружеское ложе, их личное пространство, посторонней бабе с выводком детей, даже не позвонив жене.
— Твоя троюродная сестра с тремя детьми и собакой будет жить у нас месяц, пока в их деревне чинят крышу?! Ты отдал им нашу спальню, а мне предлагаешь спать на раскладушке в коридоре?! Эти дети уже разбили мою коллекцию духов! Я не благотворительный фонд для твоей родни!
— Ну зачем сразу так? — поморщился Сергей. — Раскладушка хорошая, почти новая, у соседей одолжил. Поставим её здесь, в уголке, за шкафом. Или на кухне можно, там теплый пол. Кать, ну будь человеком. Это же временно. Не будь эгоисткой.
— Эгоисткой? — Катя почувствовала, как перехватило дыхание.
Она развернулась и пошла в сторону ванной комнаты, просто чтобы умыться и прийти в себя, чтобы не закричать прямо здесь. Дверь в ванную была приоткрыта. На полу валялись мокрые полотенца — её, белые, египетский хлопок, теперь серые от чьих-то грязных ног.
Но самое страшное было не это.
На кафельном полу, среди луж воды, сверкали осколки. Много мелких, острых осколков стекла. Воздух в ванной был спертым, сладким до тошноты. Это была смесь «Шанель», «Диор» и «Том Форд». Вся полка, где стояла её коллекция духов, которую она собирала годами, была пуста. Флаконы были сметены на пол.
Екатерина опустилась на корточки, не обращая внимания на то, что мочит подол платья. Она взяла в руки горлышко от флакона «Баккара Руж», который Сергей подарил ей на годовщину. Пусто. Тридцать тысяч рублей, превратившиеся в мусор.
— Ой, да, это малые баловались, — раздался за спиной голос Сергея. Он стоял в дверях, жуя яблоко. — Я им говорил не лезть, но они ж шустрые. Не переживай, купим новые. Это же просто вода с запахом, че ты убиваешься?
Катя подняла на него глаза. В них не было слез, только сухая, выжженная пустота.
— Повторяю: эти дети уже разбили мою коллекцию духов… — прошептала она, сжимая осколок так, что он впился в кожу. — Я не благотворительный фонд для твоей родни!
— Ну хватит, а! — Сергей раздраженно швырнул огрызок в раковину, поверх грязной посуды, которую туда уже кто-то навалил. — Вещизм какой-то. У людей беда, крыши нет, а ты о склянках своих жалеешь. Мелочная ты, Кать. Я думал, ты добрее.
— Добрее? — она встала, стряхивая стекло с ладоней. — Ты притащил в мой дом табор, лишил меня кровати, позволил уничтожить мои вещи, и теперь обвиняешь меня в мелочности?
— Не твой дом, а наш, — жестко оборвал её Сергей, и в его голосе прорезались стальные нотки собственника, который вдруг вспомнил о своих правах. — И я имею право приглашать гостей. Всё, разговор окончен. Иди ешь, Люда борщ сварила. И лицо попроще сделай, не порти людям аппетит.
Он развернулся и вышел, оставив её одну посреди разгромленной ванной, пропитанной запахом утраченной роскоши и надвигающейся катастрофы. Из коридора донесся грохот — Сергей доставал ту самую раскладушку, с лязгом расправляя ржавые пружины.
— О, а вот и ложе! — весело крикнула Люда из кухни. — Катюха, тебе повезло, у батареи спать будешь, тепло!
Катя посмотрела на свое отражение в зеркале. Красивая укладка, сделанная утром, растрепалась. В глазах стоял ужас. Она поняла, что это не просто визит родственников. Это оккупация. И её муж только что перешел на сторону врага.
Утро началось не с кофе и не с будильника. Оно ворвалось в сознание Екатерины резким запахом горелого лука и грохотом падающих кастрюль. Спина ныла так, словно её всю ночь били палками — старая советская раскладушка, которую Сергей выудил у соседки, провисала почти до пола, а ржавая пружина впивалась прямо под ребро сквозь тонкое одеяло.
Катя открыла глаза и уставилась на потолок коридора. Мимо её лица, едва не задев нос, пронеслась пара детских ног в грязных носках.
— Тузик, фас! Куси его! — заорал кто-то из детей прямо над ухом.
Огромная псина с глухим рыком пронеслась следом, царапая когтями паркет, и врезлась в шаткую конструкцию раскладушки. Катя вскрикнула, скатываясь на пол, прямо под ноги пробегающему мальчишке.
— Ой, теть Кать, вы тут валяетесь? А мы в индейцев играем! — радостно сообщил старший племянник, вытирая сопли рукавом.
Екатерина молча поднялась, поправляя сбившуюся пижаму. Ей нужно было в ванную. Срочно. Просто смыть с себя этот липкий кошмар ночи. Но дверь в санузел была плотно закрыта, а из-за неё доносился шум льющейся воды и фальшивое пение Люды: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…»
— Люда там уже час плещется, — прокомментировал Сергей, выходя из кухни с бутербродом, с которого капал жир. — Не стучи, она стесняется. Потерпишь, не маленькая.
— Час? — Катя посмотрела на часы. Семь утра. Ей нужно было отправить отчет до десяти. — Сережа, мне на работу нужно собираться. У меня видеозвонок с заказчиком.
— Да успеешь ты со своими картинками, — отмахнулся муж, пережевывая колбасу. — Иди лучше поешь, Люда там оладий напекла. На сале. Вкуснотища, как в детстве.
Катя зашла на кухню и замерла. Её стерильная, белоснежная кухня в стиле хай-тек, её гордость, превратилась в поле битвы. На индукционной плите шкварчала огромная чугунная сковорода, забрызгивая жиром стеклянный фартук. На столешнице из искусственного камня валялись очистки картошки, скорлупа от яиц и луковая шелуха. Но самое страшное — в раковине лежали её авокадо и упаковки с греческим йогуртом.
— О, проснулась, спящая красавица! — Люда вышла из ванной, распаренная, в одном полотенце, оставляя мокрые следы на полу. — А я там у тебя в холодильнике ревизию навела. Выкинула эту гниль черную, ну, груши эти сморщенные. И сметану прокисшую, которая водой пошла.
— Это были авокадо… — тихо произнесла Катя, чувствуя, как дергается глаз. — И греческий йогурт. Они стоили две тысячи рублей.
— Да хоть миллион! — хохотнула Люда, плюхаясь на стул, который жалобно скрипнул. — Мужика кормить надо нормально, а не травой! Вон Серега какой тощий стал, смотреть больно. Я ему борща наварила на свинине, котлет нажарила. А ты со своими диетами совсем мужика извела. У нас в деревне свиньям такое не дают, что ты ешь.
Екатерина молча прошла к столу, пытаясь найти хоть один чистый угол, чтобы поставить ноутбук. Ей нужно было работать. Она фрилансер, архитектор, и её доходы кормили эту семью не меньше, чем зарплата Сергея.
— Люда, я прошу вас, — Катя старалась говорить ровно, хотя голос дрожал от напряжения. — Не трогайте мои продукты. И, пожалуйста, уберите детей из кухни. Мне нужно работать. Здесь. Сейчас.
— Ишь, какая цаца! — фыркнула золовка, накладывая себе гору оладий. — Работать она собралась. Дома сидишь, в компьютер тычешь — разве ж это работа? Вот я на ферме — это работа. А ты просто дурью маешься. Дети, идите сюда, тетя Катя злая, не выспалась на коврике!
Дети с гиканьем влетели на кухню. Младший, с перемазанным шоколадом ртом, схватил со стола кружку со сладким чаем, которую там оставил Сергей.
Всё произошло за секунду.
Катя только успела открыть крышку своего дорогого, мощного ноутбука, на котором хранились чертежи торгового центра — проект последних трех месяцев. Мальчик споткнулся о собаку, которая крутилась под ногами в ожидании подачки, взмахнул руками, и пол-литра горячего, липкого чая выплеснулись прямо на клавиатуру.
Жидкость с шипением ушла внутрь корпуса. Экран мигнул, пошел полосами и погас.
В кухне повисла тишина. Было слышно только, как капает чай со стола на пол.
Катя смотрела на черный экран. Три месяца работы. Дедлайны. Репутация. Всё это сейчас плавало в сладком сиропе.
— Ой… — протянул ребенок.
— Ты что наделал?! — закричала Катя. Это был не крик, это был вопль отчаяния. Она вскочила, хватая бесполезный кусок металла.
В кухню вбежал Сергей.
— Чего орешь? — рявкнул он, увидев испуганного племянника.
— Он залил мой ноутбук! — Катя трясла компьютером, из которого текла коричневая жижа. — Сережа, там проект! Там деньги! Он стоит двести тысяч!
Сергей посмотрел на ноутбук, потом на рыдающего ребенка, который спрятался за широкую спину матери.
— Кать, ну это же ребенок! — в его голосе не было сочувствия к жене, только раздражение. — Он же не специально. Подумаешь, железка. Высохнет — заработает. Что ты на пацана голос повышаешь? Ты его психику травмируешь!
— Психику?! — Катя задохнулась от возмущения. — А кто мне вернет файлы? Кто заплатит за ремонт? Твоя сестра, у которой крыша улетела?
— Ты деньги-то не считай! — взвилась Люда, прижимая к себе сына. — Богатая больно! Подумаешь, компьютер. У нас вон телевизор старый, и ничего, живем. А ты из-за ерунды готова ребенка сожрать. Жадная ты, Катька. Злая. Бог тебе детей и не дает, потому что ты вещи больше людей любишь!
Эти слова ударили больнее пощечины. Катя и Сергей два года пытались завести ребенка, но пока безуспешно. Люда знала это. И ударила в самое больное.
Сергей молчал. Он не одернул сестру. Он не защитил жену. Он просто стоял и смотрел на Катю с брезгливым выражением лица, словно это она только что нагадила посреди комнаты.
— Ты сама виновата, — наконец выдавил он. — Надо было убирать вещи, раз знаешь, что дети в доме. Развела тут офис. Могла бы и в кафе поработать, раз такая деловая.
Катя медленно опустила ноутбук на залитый чаем стол. Её руки не дрожали. Внутри неё что-то щелкнуло и выключилось. Та часть, которая отвечала за понимание, терпение и любовь к этому мужчине.
— В кафе? — переспросила она мертвым голосом. — Хорошо. Я пойду в кафе.
Она вышла из кухни, перешагнув через лужу чая. Спина была прямой, как натянутая струна. Вслед ей несся обиженный голос Люды, которая объясняла детям, что «тетя просто устала и у неё характер дурной».
Катя зашла в спальню — в свою бывшую спальню, где теперь пахло потом и грязным бельем, — чтобы взять зарядку и сумочку. На их с Сергеем кровати, прямо на подушках, в уличной обуви лежали джинсы Люды. На туалетном столике, среди остатков косметики, валялись объедки колбасы.
Екатерина взяла сумку. Ей нужно было уйти. Сейчас. Иначе она просто возьмет этот стул и кого-нибудь убьет. Но она не будет истерить. Пока нет. У неё созрел другой план.
— Кать, ну ты долго ещё будешь валяться? Время обед, а мы ещё нигде не были! Дети уже извелись, — голос Сергея ворвался в тяжелый, липкий сон Екатерины, как звук бормашины.
Она с трудом разлепила глаза. Спина, изогнутая буквой «зю» на провисшем брезенте раскладушки, отозвалась тупой, ноющей болью. Вокруг неё, в узком коридоре, были разбросаны чужие ботинки, а прямо у изгоголовья стояла миска с собачьим кормом, от которой несло прогорклым мясом. Суббота. День, который она раньше любила больше всего на свете, теперь казался наказанием.
— Сережа, сейчас только десять утра, — хрипло отозвалась она, пытаясь сесть и нащупать тапочки, которые куда-то задевались. — Куда мы должны были идти? Я планировала сегодня отоспаться и попробовать восстановить файлы с облака. Ты забыл, что твой племянник уничтожил мой рабочий инструмент?
Сергей стоял над ней в майке-алкоголичке и трениках с оттянутыми коленями. В руке у него уже была открытая банка пива. В десять утра.
— Ой, да хватит тебе ныть про этот ноутбук! — он недовольно поморщился и сделал глоток. — Дело молодое, с кем не бывает. Короче, план такой: ты сейчас быстро собираешься, берешь машину и везешь Люду с пацанами в зоопарк. А потом в торговый центр, малым надо куртки посмотреть к осени, да и Люде сапоги не помешают.
Екатерина замерла, так и не надев второй тапочек. Она медленно подняла голову и посмотрела на мужа снизу вверх. В его глазах не было ни капли смущения, только сытая наглость человека, который уверен, что всё будет так, как он сказал.
— Я? — переспросила она, чувствуя, как внутри начинает пульсировать холодная ярость. — А ты чем будешь занят, позволь узнать?
— А я устал, Кать, — Сергей картинно потянулся, хрустнув суставами. — Я всю неделю пахал, как проклятый. Имею право в свой законный выходной посидеть перед телеком, футбол посмотреть? Тем более, я уже пиво открыл, за руль нельзя. Так что давай, мухой. Бензин я тебе вчера заправил, так и быть.
В этот момент из кухни выплыла Люда. Она была при полном параде: в леопардовых лосинах, ярко-розовой кофте со стразами и с начесом на голове, который, казалось, держался на честном слове и лаке «Прелесть». Губы её были накрашены жирной морковной помадой.
— Ну шо, невестушка, готова? — громко спросила она, поправляя массивную золотую цепь на шее. — Мы ждем-ждем, а она всё бока отлеживает. Дети уже в коридоре одетые стоят, упарились!
— Я никуда не поеду, — тихо, но отчетливо произнесла Екатерина.
В коридоре повисла тишина, нарушаемая только чавканьем собаки, доедающей чей-то тапок. Сергей медленно опустил банку с пивом. Люда уперла руки в бока, отчего её необъятная фигура стала похожа на сахарницу.
— Чего? — переспросил Сергей, сузив глаза. — Ты не поняла, что ли? Люди в гости приехали. Они города не видели толком. Ты обязана проявить уважение!
— Я обязана? — Екатерина встала. Даже в пижаме и с растрепанными волосами она умудрялась выглядеть выше и достойнее их обоих. — Я ничего вам не обязана, Сергей. Я кормлю твою ораву третий день. Я сплю в коридоре, как прислуга. Мои вещи уничтожены. Моя работа под угрозой. А теперь ты хочешь, чтобы я работала личным водителем и спонсором шопинга для твоей сестры, пока ты будешь пить пиво на моем диване?
— Слышь, ты, городская! — взвизгнула Люда, делая шаг вперед. От неё пахло дешевыми духами и перегаром — видимо, вчерашние посиделки затянулись. — Ты как с мужем разговариваешь? Он глава семьи! Сказал везти — значит, вези! Ишь, королева нашлась! Детей нет, мужика не ценишь, только о себе и думаешь! Пустоцвет!
Слово хлестнуло, как кнут. Екатерина побледнела, но не отступила.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей открывать свой рот в моем доме.
— В нашем доме! — заорал Сергей, ударив кулаком по стене так, что с вешалки упало пальто. — Ты берега не путай, Катя! Ты кто такая здесь, чтобы указывать? Жена должна быть за мужем, а не поперек! Тебе трудно, что ли? У тебя денег куры не клюют, могла бы и помочь родне, купить племянникам по куртке! А ты жмешься! Жлобиха!
— Ах, вот оно что… — Екатерина горько усмехнулась. — Значит, дело в деньгах? Ты решил за мой счет поиграть в богатого дядюшку?
— Да хоть бы и так! — Сергей подошел к ней вплотную, нависая, давя своим весом и запахом перегара. — Мы семья или кто? У тебя на картах миллионы лежат, я знаю. А у Люды крыши нет! Тебе жалко для детей? Ты совсем оскотинилась в своем бизнесе?
Из комнаты выглянули дети. Они не плакали, не боялись. Они смотрели на скандал с интересом, как на шоу, жуя украденные конфеты. Старший держал в руках пульт от телевизора — того самого, огромного, плазменного, который Катя купила себе на день рождения.
— Дядь Сереж, а тетя Катя нас не повезет? — капризно протянул он. — Ты же обещал, что мы в кафешку заедем!
— Повезет, никуда не денется, — рявкнул Сергей, не сводя налитых кровью глаз с жены. — Одевайся. Живо. И чтобы улыбалась. А то я тебе устрою веселую жизнь.
— Ты мне угрожаешь? — Екатерина посмотрела на него так, словно видела впервые. В этом взгляде умерло всё: уважение, привязанность, остатки любви. Осталась только брезгливость, как к насекомому, которое ползет по чистой скатерти.
— Я тебя предупреждаю, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Либо ты сейчас идешь и делаешь, что сказано, как нормальная баба, либо… Либо пеняй на себя. Я не посмотрю, что ты женщина. Надоело твоё кислое лицо терпеть.
Люда довольно хмыкнула за его спиной, скрестив руки на груди.
— Правильно, Серега, учи бабу уму-разуму. А то распустил её совсем. У нас в деревне разговор короткий: не хочешь — заставим, не можешь — научим.
Екатерина молча смотрела на них. На этого мужчину, с которым делила постель пять лет. На эту чужую, наглую женщину, оккупировавшую её жизнь. На детей, которые уже начинали пинать её сумку, стоящую на полу.
Внутри неё что-то оборвалось. Натянутая струна лопнула, но не со звоном, а с глухим, страшным звуком. Ей стало абсолютно всё равно. Страх исчез. На его место пришло ледяное спокойствие хирурга, который берет в руки скальпель, чтобы отрезать гангрену.
— Хорошо, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Я поняла. Я сейчас оденусь.
— Вот и умница, — самодовольно ухмыльнулся Сергей, хлопнув её по плечу так, что она едва устояла на ногах. — Давно бы так. А то ломается, как пряник. Иди, красься, чтоб перед людьми не стыдно было.
Он развернулся и пошел в гостиную, где уже орал телевизор. Люда, победно зыркнув на Екатерину, поплелась следом, громко обсуждая с детьми, какое мороженое они будут есть.
Екатерина осталась одна в полутемном коридоре. Она медленно выдохнула. Её взгляд упал на щиток с автоматами, который находился прямо над входной дверью. Ключи от него лежали в ящике тумбочки, потому что только она знала, как там всё устроено после ремонта.
Она не пошла в ванную краситься. Она пошла на кухню. Но не пить кофе. Она достала из шкафа большую, тяжелую банку с просроченным рыбьим жиром, которую собиралась выбросить месяц назад, и бутылку самого дешевого растительного масла.
Уголки её губ дрогнули в страшной, неживой улыбке. Праздничный ужин, которого они так хотели, будет подан. Но блюдо будет холодным.
— Катька, ну ты там скоро? Жрать охота, сил нет! — голос Сергея из гостиной звучал уже не просто требовательно, а с той особенной, хозяйской ленцой, от которой сводило скулы. — И пиво захвати из холодильника, пока идешь!
Екатерина стояла посреди спальни — той самой, которую она с такой любовью обставляла, и которая теперь напоминала ночлежку. В углу валялась гора грязного белья Люды, на комоде — объедки пиццы, а воздух был пропитан запахом немытых тел. В руках она держала литровую банку просроченного рыбьим жиром. Темная, густая жидкость плескалась внутри, словно яд.
Она медленно открутила крышку. Резкий, тошнотворный запах тухлой рыбы мгновенно ударил в нос, перебивая даже вонь носков Сергея.
— Сейчас, Сережа, — тихо произнесла она, глядя на широкую двуспальную кровать, застеленную её любимым шелковым бельем. — Уже несу.
Екатерина перевернула банку. Густая, маслянистая жижа темным потоком хлынула прямо в центр матраса. Она лила методично, не пропуская ни сантиметра, пропитывая подушки, одеяло, простыни. Жир впитывался в дорогую ткань, оставляя неизводимые, вонючие пятна. Следом пошло растительное масло — липкое, дешевое, жирное. Оно растеклось по ковру, заливая разбросанные вещи Люды, её китайские сумки и детские игрушки.
Вонь стала невыносимой. Это был запах разложения, запах конца.
Екатерина бросила пустые бутылки прямо в центр этого масляного болота. Затем она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь спальни, чтобы «сюрприз» не раскрылся раньше времени.
— Кать, ты уснула там, что ли? — снова заорал Сергей. — Люда, сходи глянь, чё она там копается!
Екатерина подошла к электрощитку над входной дверью. Её движения были четкими, лишенными эмоций. Она достала из кармана ключ, открыла дверцу и посмотрела на ряд черных рычажков.
Щелк. Щелк. Щелк.
В квартире разом погас свет. Умолк телевизор, перестал гудеть холодильник. Наступила мертвая, звенящая тишина, в которой слышалось только тяжелое дыхание Сергея в гостиной.
— Э! Это че такое? — раздался испуганный голос мужа из темноты. — Свет вырубили? Кать, у нас пробки выбило?
Екатерина закрыла щиток на ключ, а сам ключ с силой швырнула в шахту вентиляции на кухне. Звон металла о металл прозвучал как выстрел.
— Нет, Сережа, — громко сказала она, стоя в темном коридоре. — Это не пробки. Это конец света. Персональный конец света для твоего цирка.
— Ты че творишь, дура? — в коридор вывалился Сергей, подсвечивая себе телефоном. Луч фонарика выхватил бледное, каменное лицо жены. — Включи обратно! Дети боятся!
— Дети? — Екатерина усмехнулась. — А мне плевать.
В этот момент дверь спальни распахнулась. Люда, которая, видимо, на ощупь пыталась найти свои вещи, выскочила оттуда с диким визгом.
— Фу! Чем это воняет?! — заорала она, зажимая нос рукой. — Серега, там смрад, как на скотомогильнике! И мокро всё! Я на кровать села, а там жижа какая-то!
Запах просочился в коридор. Тяжелый, липкий смрад тухлятины начал заполнять каждый уголок квартиры. Сергей потянул носом воздух и скривился, едва сдерживая рвотный позыв.
— Катя… — он направил луч фонаря ей в глаза, пытаясь ослепить. — Что ты сделала?
— Я сделала вам уютно, — спокойно ответила она, не жмурясь. — Вы же хотели по-простому? По-деревенски? Вот вам, пожалуйста. Спите теперь в этом. Живите в этом. Ваша одежда, ваша постель, ваши вещи — всё теперь пахнет так, как вы заслуживаете. Гнилью.
— Ты больная! — взвизгнула Люда, подбегая к мужу и хватая его за руку. — Она нам вещи испортила! Мое платье выходное! Детские костюмы! Серега, сделай что-нибудь! Она же сумасшедшая!
Сергей шагнул к жене, сжав кулаки. В свете фонаря его лицо исказилось от ярости.
— Ты хоть понимаешь, сколько денег это стоило? — прорычал он, нависая над ней. — Ты сейчас же идешь, включаешь свет и начинаешь всё отмывать! Иначе я за себя не ручаюсь! Я тебя…
— Что ты меня? — Екатерина перебила его, и в её голосе зазвучал металл, о который можно было порезаться. — Ударишь? Давай. Только попробуй. Я тебе обещаю, Сергей, если ты меня хоть пальцем тронешь, я превращу твою жизнь в такой ад, что этот запах покажется тебе ароматом роз.
Она сделала шаг ему навстречу, заставив его отступить.
— Ты привел в мой дом этот табор. Ты вытер об меня ноги. Ты позволил им уничтожить мою работу и мой покой. Ты думал, я буду терпеть? Думал, я — бессловесная тень, которая будет обслуживать твою родню и спать на коврике? Ты ошибся. Я — хозяйка этой квартиры. И я объявляю карантин.
— Какой карантин? — растерянно моргнул Сергей, ошеломленный её напором.
— Санитарный, — жестко отрезала она. — Света не будет. Воды я тоже сейчас перекрою стояки, вентили у меня в коробе под замком. Спать вы будете в луже рыбьего жира. Еды нет — я выкинула всё, что наготовила твоя сестра, в мусоропровод пять минут назад. Приятного аппетита.
Из детской донесся плач. Дети, испуганные темнотой и криками, начали хныкать. Собака, почуяв запах жира, радостно ломанулась в спальню и начала там что-то чавкать, размазывая масло лапами по всему паркету.
— Убирайся отсюда! — заорала Люда, топая ногой. — Это наш дом теперь! Серега хозяин! Мы тебя вышвырнем!
— Попробуй, — Екатерина развернулась и пошла к входной двери. — Только учтите: замок я сегодня сменила, пока вы гуляли. Второй ключ только у меня. Если я сейчас выйду за эту дверь — вы останетесь запертыми в темной, вонючей газовой камере без еды и воды. Вскроете дверь — сядете за взлом.
Она положила руку на ручку двери.
— Катя, стой! — Сергей дернулся к ней, но поскользнулся на масляном пятне, которое собака уже успела разнести по коридору, и с грохотом рухнул на пол, больно ударившись локтем. — Сука! Ты тварь, Катька! Какая же ты тварь!
— Нет, Сережа, — она посмотрела на него сверху вниз, на барахтающегося в грязи «главу семьи». — Я просто зеркало. Я отразила всё то дерьмо, которое ты принес в мою жизнь.
— Я подам на развод! — заорал он, пытаясь встать, но руки скользили по жирному ламинату. — Ты останешься одна! Кому ты нужна, старая, бездетная истеричка!
— Развод — это лучшее, что ты можешь мне предложить, — холодно улыбнулась Екатерина.
Она открыла дверь. С лестничной площадки пахнуло свежестью и свободой.
— У вас есть пять минут, чтобы собрать свои манатки, — сказала она, не оборачиваясь. — Через пять минут я возвращаюсь. И если я увижу здесь хоть кого-то из вас, я начну выкидывать вещи в окно. И поверь, Сергей, твоя коллекция спиннингов полетит первой. Вместе с твоей плазмой.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Люда.
— Время пошло, — бросила Катя и с силой захлопнула дверь, оставаясь снаружи.
Она прислонилась спиной к холодному металлу двери. Сердце колотилось как бешеное, но слез не было. Из квартиры доносились крики, грохот падающей мебели, лай собаки и отборный мат Сергея, который скользил в лужах жира, пытаясь найти в темноте свои штаны.
Екатерина достала телефон. Экран светился уведомлением о пропущенном звонке от заказчика. Она смахнула его. Сейчас у неё были дела поважнее. Она набрала номер службы по замене замков.
— Алло? Да, мне нужно вскрыть и заменить замок. Срочно. Нет, ключи не потеряны. Там внутри посторонние. Да, будет скандал. Приезжайте с нарядом охраны, я доплачу тройной тариф.
Она знала, что через час в её квартире будет чисто. Пусто. И тихо. А запах… Запах выветрится. Главное, что самый страшный источник вони — её бывший муж и его родня — исчезнет из её жизни навсегда…
