— Ну ты даешь, Андрюха! Ну ты просто зверь! — голос Вадима вибрировал от неподдельного, почти детского восторга, который в ночной тишине двора казался слишком громким, даже неприличным. — Это же не машина, это космический корабль! Ты посмотри на эти диски! Двадцатые? А резина какая, а? Зубастая, хищная! Сразу видно — король дороги.
Вадим обошел массивный черный внедорожник, сияющий в свете уличных фонарей, словно тот был высечен из обсидиана. Он провел ладонью по хромированной решетке радиатора, и это движение было настолько интимным, почти ласкающим, что Ольге стало не по себе. Она стояла чуть поодаль, сжимая в кармане ключи от их собственной машины, и чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Ей было стыдно. Стыдно за то, как её муж, сорокалетний мужчина, буквально пританцовывал вокруг чужой дорогой игрушки, рассыпаясь в комплиментах, липких, как пролитая газировка.
Андрей, брат Ольги, стоял рядом с водительской дверью, скрестив руки на груди. Он улыбался — сдержанно, немного устало, но всё же довольно. Ему льстило внимание, любой мужчина гордится новым приобретением, но в потоке похвалы от зятя было что-то чрезмерное, что заставляло Андрея время от времени переступать с ноги на ногу и отводить взгляд.
— Да, аппарат достойный, — кивнул брат, щелкнув брелоком. — Долго выбирал, читал обзоры. Решил, что для семьи безопасность важнее всего. Ну и проходимость, сам понимаешь, на дачу ездить.
— Безопасность! Комфорт! Не то слово! — Вадим не слушал, он уже открыл пассажирскую дверь и буквально нырнул головой в салон, жадно втягивая носом запах заводской кожи и дорогого пластика. — Оля, ты только глянь! Иди сюда, не стой столбом! Посмотри на эту строчку! Ручная работа, сразу видно. Андрюха, ну ты красавчик! Уважаю! Вот это я понимаю — уровень. Мужик сказал — мужик купил. Без кредитов, без долгов, просто взял и положил на стол котлету. Мощь!
Ольга не сдвинулась с места. Она смотрела на сутулую спину мужа, торчащую из салона, на его потертые джинсы, которые так нелепо смотрелись на фоне кремовой кожи сидений премиум-класса.
— Вадим, хватит, — тихо сказала она. — Мы уже полчаса собираемся уезжать. Андрею завтра на работу рано.
Но Вадим её не слышал. Или делал вид, что не слышит. Он уже бесцеремонно плюхнулся на водительское сиденье, вцепившись в руль обеими руками. Его глаза лихорадочно бегали по приборной панели, по огромному сенсорному экрану, на котором светился логотип марки, по кнопкам климат-контроля. Ольга видела, как побелели костяшки его пальцев. Это было не просто восхищение техникой. Это была жажда. Он трогал руль так, как голодный трогает хлеб за витриной — с болезненной, унизительной страстью, смешанной с благоговением.
— Огонь! Просто пушка! — голос Вадима доносился из недр внедорожника глухо, но восторженно. — Как в капсуле сидишь. Тишина, наверное, гробовая на трассе? Слушай, Андрюх, а дашь кружок по району дать? Ну, чисто прочувствовать динамику? Я аккуратно, мамой клянусь! Просто понять, как эти триста лошадей под педалью ощущаются. А?
Повисла короткая пауза. Ольга увидела, как Андрей едва заметно напрягся. Никто не любит давать свою новую машину, на которой еще муха не сидела, другому человеку, особенно такому суетливому и дерганому, каким сейчас был Вадим.
— Слушай, Вадим, извини, — Андрей покачал головой, стараясь говорить мягко, чтобы не обидеть. — Машина еще на обкатке, я сам к габаритам не привык. Да и страховка только на меня оформлена, открытая стоит бешеных денег. Давай в другой раз, когда обкатаю немного. Без обид.
Вадим замер на секунду. Ольга знала этот момент — микроскопическая доля времени, когда маска сползает, обнажая то, что под ней. Уголки его губ дернулись вниз, глаза на миг стали колючими и холодными, как у загнанного зверя. Но уже через мгновение он снова расплылся в широкой, елейной, понимающей улыбке.
— Без вопросов, братан! Понимаю! — он вылез из машины, старательно отряхивая руки, будто боялся, что оставил на руле свою неудачливость. — Такая ласточка, я бы сам никому не давал, даже жене. Правильно, береги её. Ну, поздравляю еще раз! От души! Ты это заслужил, реально. Голова у тебя варит как надо, не то что у некоторых.
Вадим еще раз хлопнул Андрея по плечу — слишком сильно, слишком панибратски, словно пытаясь физически приобщиться к успеху родственника.
— Спасибо, Вадим. Оль, давай, звони на неделе, — Андрей чмокнул сестру в щеку. — Не пропадайте.
Они попрощались. Андрей остался у ворот, любуясь тем, как фары его нового «монстра» прорезают густую темноту элитного поселка. Он махнул им рукой на прощание, и тяжелые кованые створки ворот начали медленно, с вальяжным гудением электропривода, сходиться, отрезая мир глянцевого успеха и спокойствия от той суровой реальности, в которой предстояло возвращаться домой Ольге и Вадиму.
Они шли к своей машине молча. Гравий хрустел под ногами, и этот звук в вязкой, почти осязаемой тишине богатой ночи казался вызывающе громким, грубым, неприличным. Вадим шел чуть впереди, сутулясь, засунув руки глубоко в карманы куртки. Его походка изменилась мгновенно, стоило только воротам закрыться и скрыть их от глаз родственника. Туда, где минуту назад бурлила энергия, бьющая через край, пришла свинцовая тяжесть. Плечи Вадима опустились, голова вжалась в них, словно он ожидал удара в спину. Казалось, что каждый шаг дается ему с трудом, будто гравитация для него работала иначе, чем для владельцев дорогих внедорожников.
Их старенький седан, притулившийся у обочины под одиноким, нервно мигающим фонарем, выглядел на этом фоне особенно жалко. Рядом с высокими заборами из красного кирпича, за которыми угадывались силуэты ландшафтного дизайна, их машина казалась чужеродным элементом, досадной ошибкой в коде всеобщего благополучия. Грязный, с мутной левой фарой и глубокой царапиной на правом крыле, которую Вадим все собирался закрасить уже второй год, автомобиль словно сам стеснялся своего присутствия здесь, стараясь слиться с серой обочиной.
Вадим подошел к водительской двери и пнул колесо — не сильно, но с той особой, бессильной злостью, когда ударить хочется не предмет, а весь мир.
— Ну что, карета подана, — буркнул он, и в его голосе не осталось ни следа от той елейной, липкой сладости, которой он только что поливал Андрея. Это был сухой, трескучий звук, похожий на ломающуюся под ногой сухую ветку.
Он долго, с остервенением ковырялся ключом в замке — центральный замок опять заело на сыром воздухе. Ольга стояла рядом, зябко обхватив себя руками за плечи, и смотрела на пар, вырывающийся изо рта мужа резкими облачками. Ей было холодно не от ночного ветра, а от тяжелого предчувствия. Она слишком хорошо знала это состояние Вадима: фаза активного восхищения и лести закончилась, адреналин ушел, и наступала фаза похмелья от чужого успеха — самая ядовитая и долгая.
— Открывайся ты, ведро с болтами, — прошипел Вадим сквозь зубы, с силой проворачивая ключ. Механизм внутри двери жалобно хрустнул, словно кость, и кнопка блокировки нехотя, рывками поползла вверх.
Ольга дернула ручку пассажирской двери. Она поддалась с противным, долгим скрипом, который в звенящей тишине поселка прозвучал как приговор. Внутри пахло затхлостью, пыльным велюром и въевшимся запахом дешевого табака — запах бедности и безнадеги, который невозможно вывести никакими «елочками» и проветриваниями. Она села, привычно поджав ноги, чтобы не испачкать замшевые сапоги о затертый до дыр резиновый коврик, и украдкой посмотрела на мужа.
Вадим рухнул в водительское кресло, словно мешок с цементом, тяжело и обреченно. Старые пружины сиденья отозвались усталым, металлическим стоном. Он не спешил заводить мотор. Просто сидел, вцепившись побелевшими пальцами в скользкую оплетку руля, и смотрел перед собой в темное лобовое стекло. За стеклом не было видно ничего, кроме их собственного отражения — бледных, искаженных тенями лиц, похожих на призраков. Его пальцы мелко подрагивали, выбивая нервную дробь по пластику. Та самая маска добродушного, «своего в доску» парня, которую он носил весь вечер, сползла окончательно, обнажив лицо человека, глубоко и неизлечимо больного завистью.
— Видела? — спросил он тихо, не поворачивая головы, глядя в одну точку. Голос его дрожал от напряжения, готового вот-вот прорваться истерикой. — Видела, как он на меня посмотрел, когда я про страховку спросил? Как на прокаженного. Как на попрошайку у вокзала. «Извини, Вадим, обкатка». Тьфу!
Ольга промолчала, глядя на свои руки. Она знала, что любые слова — будь то утешение или защита брата — сейчас станут лишь бензином для разгорающегося пожара. Вадим медленно, с каким-то мазохистским наслаждением провел ладонью по жесткому, гулкому пластику приборной панели своего автомобиля, словно сравнивая эти ощущения с той мягкой, живой кожей, которую он гладил десять минут назад в машине Андрея.
— Ладно, — выдохнул он с ненавистью, и воздух с шумом вырвался из его легких. — Поехали отсюда. Пока нас тут за прислугу не приняли.
Он потянулся к замку зажигания, и Ольга невольно вжалась в спинку кресла, зная, что сейчас начнется тот самый спектакль одного актера, невольным зрителем которого ей приходится быть слишком часто.
Стартер взвизгнул, как наступившая на стекло собака, и двигатель неохотно, с тяжелым металлическим кашлем, проснулся. Салон тут же наполнился мелкой, противной дрожью, от которой дребезжала мелочь в пепельнице и вибрировали зубы. Вадим сидел, вцепившись в потертый руль так, словно хотел его задушить. Его лицо, еще минуту назад излучавшее радушие и восторг, теперь напоминало маску, вылепленную из серой глины, на которой застыла гримаса глубочайшего отвращения.
— Ну, давай, родимая, — процедил он сквозь зубы, с силой втыкая первую передачу. Рычаг коробки поддался с хрустом, будто ломались сухие кости. — Поехали, корыто. Повези нас в светлое будущее.
Машина дернулась и выкатилась со двора элитного жилого комплекса. Желтый свет уличных фонарей скользнул по капоту, высвечивая сколы краски и мутные разводы грязи. Как только они выехали на проспект, Вадим ударил кулаком по приборной панели, прямо над бардачком, который имел привычку открываться на кочках.
— Слышишь? — рявкнул он, не поворачивая головы. — Слышишь этот звук?
— Какой звук, Вадим? — Ольга смотрела в боковое окно, где мелькали витрины магазинов. Ей хотелось стать невидимой, раствориться в обивке сиденья, лишь бы не чувствовать исходящую от мужа волну ядовитой злобы.
— Стук! Стук в подвеске! Справа! Я же менял шаровую полгода назад! Опять стучит! — он снова ударил по панели, на этот раз сильнее. — Господи, как я устал от этого дерьма. Ты понимаешь, что мы едем в мусорном баке? Мы просто едем внутри помойки!
— Машина старая, Вадим. Что ты от неё хочешь? Она ездит, печка греет. Мы не можем позволить себе другую сейчас.
Эти слова подействовали на него как искра на лужу бензина. Вадим резко перестроился в левый ряд, подрезав такси, и нажал на газ. Старенький мотор взвыл, надрываясь из последних сил.
— Не можем позволить? — он повернулся к ней, и в полумраке салона его глаза блеснули злым, лихорадочным огнем. — А почему, Оля? Почему мы не можем? Почему твой брат может купить тачку за восемь миллионов и даже не поморщиться, а я должен считать копейки на китайские запчасти? Почему он — человек, а я — тень?
— Андрей много работает, у него бизнес…
— Бизнес! — Вадим захохотал, и этот смех был похож на лай. — Не смеши меня! Какой бизнес? Купи-продай? Схемы, откаты, волосатая лапа в администрации? Ты видела его руки? Они тяжелее ручки ничего не поднимали! А я пашу как проклятый с восьми до восьми, и что я имею? Ржавое ведро и жену, которая считает, что это нормально!
Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается. Воздух в машине стал спертым, пахло старым пластиком, бензином и дешевым ароматизатором, который уже давно выдохся, оставив после себя лишь химическое послевкусие.
— Прекрати, — тихо сказала она. — Ты только что жал ему руку и называл красавчиком. Ты чуть ли не облизывал эту машину. А теперь поливаешь его грязью. Тебе самому не противно от этого двуличия?
— Это не двуличие, дура! Это дипломатия! — заорал Вадим, и его крик заполнил тесное пространство салона, ударив по барабанным перепонкам. — Я пытаюсь сохранить лицо! Я пытаюсь быть вежливым с твоей родней, с этими… барами! А ты сидела там как мышь! Ты хоть слово сказала? Хоть намекнула ему?
— На что я должна была намекнуть?
— На то, что мы в жопе! — Вадим снова ударил по рулю, машину слегка повело, но он выровнял её резким движением. — Ты видела, как он смотрел на меня? Сверху вниз! Как на лакея, которому дали подержаться за господскую трость! «Страховка на меня, извини, Вадим». Жмот! У него бы отвалилось, если бы я проехал два квартала? Да он просто кайфовал от того, что унизил меня! Поставил на место! Показал, кто тут хозяин жизни, а кто — обслуживающий персонал!
Ольга закрыла глаза. Ей было физически больно слушать этот поток сознания. Она знала, что сейчас будет дальше. Сценарий всегда был один и тот же: сначала он ненавидит вещи, потом тех, у кого они есть, а в конце — её саму за то, что она свидетель его ничтожности.
— Ты ему завидуешь, — сказала она. Это была ошибка. Правду Вадим переносил хуже всего.
— Завидую? Я презираю! — он буквально выплюнул это слово. — Я презираю этих воров и мажоров, которым всё падает с неба. Ему просто повезло! Оказался в нужное время в нужном месте, лизнул кому надо. А ты… ты его сестра! Ты могла бы хоть раз в жизни воспользоваться этим! Но нет, ты же у нас гордая! Тебе нравится ездить на маршрутке? Нравится, что у нас мебель из опилок? Тебе нравится, что твой муж выглядит как неудачник на фоне твоего «успешного» братика?
Вадим сбавил скорость перед светофором, но тормозил он рывками, так, что Ольгу кидало вперед на ремень безопасности. Он дышал тяжело, с хрипом, словно только что пробежал марафон.
— Ты просто не умеешь жить, Оля, — продолжил он уже тише, но с еще большим ядом в голосе. — Ты амеба. Тебе ничего не надо. Ты не можешь подойти к родному брату и сказать: «Андрюша, помоги Вадиму, пристрой его, дай тему». Нет, ты будешь молчать и улыбаться. А я должен унижаться. Я должен плясать перед ним, нахваливать его тачку, чтобы он, может быть, когда-нибудь кинул нам кость с барского стола.
— Я не просила тебя плясать, — жестко ответила Ольга, глядя на красный сигнал светофора. — Ты сам устроил этот цирк. Ты сам лез в салон, сам щупал кожу, сам просил порулить. Никто тебя за язык не тянул. Это был твой выбор — вести себя как клоун.
Вадим резко повернул к ней голову. В свете фар встречных машин его лицо казалось искаженным, чужим.
— Клоун, значит? — прошептал он. — Ах ты, тварь неблагодарная. Я для кого стараюсь? Я для семьи кручусь! Я налаживаю мосты! А ты… Ты такая же, как они. Ты смотришь на меня и видишь пустое место. Конечно, куда мне до Андрея! У него же джип! У него же кожаный салон! А у меня что? Только руки и горб, на котором я вас всех тащу!
Загорелся зеленый. Сзади кто-то нетерпеливо посигналил. Вадим дернулся, но вместо того чтобы тронуться плавно, он бросил сцепление. Машина дернулась в конвульсиях и заглохла посреди перекрестка.
В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь гудками клаксонов сзади. Вадим сидел неподвижно, уставившись в приборную панель, где предательски горели красные лампочки аккумулятора и масла. Его плечи начали трястись.
— Заводи, — сказала Ольга.
— Заткнись, — прошипел он, не поворачиваясь. — Просто заткнись. Это ты виновата. Ты и твоя проклятая семейка. Вы меня сглазили. Вы всю жизнь из меня соки пьете. Жируете там, в своих коттеджах, а я тут должен позориться посреди дороги на этом ломе!
Он с силой повернул ключ, едва не сломав его в замке. Стартер снова завыл, долго, мучительно, словно издеваясь над своим хозяином. Вадим бил ладонью по рулю в такт оборотам стартера, и с каждым ударом из него вылетало проклятие.
— Давай! Заводись, скотина! Чтоб ты сгнила! Чтоб вы все сгнили! Ненавижу!
Наконец двигатель схватил, выбросив облако сизого дыма. Вадим рванул с места так, что колеса взвизгнули. Он несся по ночному городу, нарушая скоростной режим, подрезая, моргая дальним светом тем, кто ехал слишком медленно. Он наказывал дорогу, наказывал машину, наказывал Ольгу за то, что она была свидетелем его позора. В этом тесном, душном пространстве старого седана не осталось места для воздуха — всё заполнила его удушающая, липкая, черная зависть, которая теперь искала выход, и Ольга понимала, что конечной точкой этого маршрута будет не их дом.
Мотор гудел на высоких оборотах, словно жаловался на жестокое обращение, но Вадим этого не замечал. Он вел машину дергано, резко перестраиваясь из ряда в ряд, будто играл в шашки на дороге, где ставкой была его уязвленная гордость. В салоне повис тяжелый, липкий запах старого пластика, смешанный с ароматом дешевого одеколона, которым Вадим обильно полился перед визитом к родственникам. Теперь этот запах казался Ольге невыносимым, удушающим, как и слова, которые вылетали изо рта её мужа.
— Ты хоть понимаешь, откуда у него эти деньги? — вдруг спросил Вадим, не поворачивая головы. Его голос звучал сухо, по-деловому злобно, словно он зачитывал приговор. — Ты правда думаешь, что он заработал их своим умом? Восемь миллионов за кусок железа? Честным трудом? Не смеши мои седины, Оля.
Ольга смотрела на мелькающие за окном серые пятиэтажки спального района. Ей не хотелось отвечать, но молчание только раззадоривало его.
— Андрей работает по двенадцать часов, — тихо сказала она. — Он начал этот бизнес с нуля, когда мы еще в институте учились. Ты же помнишь, как он ночами не спал.
— Не спал он! — Вадим ударил ладонью по рулю, и машина вильнула. — Все мы не спали! Я тоже пахал! Я тоже горбатился! И где мой результат? Где мой «Ленд Крузер»? А я тебе скажу где. У меня совести слишком много. А твой братец — вор. Обычный, банальный вор. Схемы, откаты, левые накладные. Думаешь, я не вижу, как он бегает глазками? У него на лбу написано: «Я украл и мне повезло».
— Ты полчаса назад называл его гением и красавчиком, — напомнила Ольга, чувствуя, как внутри закипает холодное бешенство. — Ты ему в рот заглядывал. Ты готов был коврики в его машине целовать.
— Я выживаю! — заорал Вадим, и слюна брызнула на лобовое стекло. — Я кручусь как уж на сковородке, чтобы мы с голоду не сдохли! Это политика, Оля! С волками жить — по-волчьи выть. Но я-то знаю правду. Он — паразит на теле общества, мажор, которому просто подфартило. И самое смешное знаешь что?
Он резко затормозил перед «лежачим полицейским», так что Ольгу кинуло вперед, ремень больно врезался в ключицу. Подвеска старого седана жалобно скрипнула, отозвавшись глухим ударом где-то в районе заднего моста.
— Самое смешное, что ты сидишь и молчишь, — продолжил он, снова набирая скорость. — Ты, его родная сестра! Кровь от крови! У тебя под носом золотая жила, а ты гордая. Мы жрем макароны по акции, ездим на этом корыте, которое сыплется на ходу, а ты строишь из себя святую.
Вадим повернулся к ней на секунду, и Ольга увидела в его глазах не просто злость, а какой-то холодный, расчетливый блеск. Это был взгляд человека, который давно всё посчитал и теперь предъявлял счет.
— Ты должна пойти к нему, — сказал он твердо, тоном, не терпящим возражений. — Завтра же. Поедешь к нему в офис. И скажешь: «Андрюша, нам тяжело. Вадиму нужна нормальная работа. Или доля в бизнесе».
— Что? — Ольга опешила. — Ты в своем уме? Какая доля? Ты в его бизнесе ничего не понимаешь.
— Научусь! — отрезал Вадим. — Не боги горшки обжигают. Пусть посадит меня замом. Начальником отдела. Кем угодно, лишь бы платил нормально. У него денег куры не клюют, от него не убудет. А если не захочет брать — пусть даст денег. Просто так даст. Как помощь семье. Миллиона два-три для начала, на разгон. Машину поменяем, ремонт сделаем. Он обязан!
— Он тебе ничего не обязан, Вадим.
— Мне — нет. Тебе — обязан! — он снова повысил голос, переходя на визг. — Ты его сестра! Вы росли вместе! Почему он в шоколаде, а ты в дерьме? Это несправедливо! Это, мать твою, социальное неравенство внутри одной семьи! И ты виновата в этом не меньше его. Потому что ты — мямля. Ты не можешь выбить свое. Ты позволяешь ему жировать, пока мы считаем копейки до зарплаты.
Ольга смотрела на профиль мужа и не узнавала его. Куда делся тот веселый парень, за которого она выходила замуж пятнадцать лет назад? Или он всегда был таким, просто маскировался? Сейчас перед ней сидел маленький, завистливый человечек, который искренне верил, что мир ему должен только по факту его существования. Он ненавидел Андрея за успех, но еще больше он ненавидел себя за свою несостоятельность, и эту ненависть он проецировал на неё.
— Ты предлагаешь мне пойти и выпрашивать деньги у брата, потому что тебе лень поднять свою задницу и найти вторую работу? — медленно произнесла Ольга.
— Не выпрашивать, а требовать! — Вадим ударил кулаком по торпеде так, что крышка бардачка отскочила и повисла на одной петле. — Требовать свое! Это семейный ресурс! Если одному повезло, он должен тащить остальных. Это закон стаи! А ты… Ты предательница. Ты смотришь, как я мучаюсь, как я езжу на этом ржавом ведре, как надо мной смеются на парковке, и тебе плевать. Тебе нравится быть жертвой? Нравится, когда нас жалеют? «Ой, бедные родственники на старой машине приехали». Тьфу!
Он сплюнул на пол, прямо на резиновый коврики под ногами.
— Я завтра же позвоню ему сам, если ты не можешь, — прошипел Вадим, глядя на дорогу остекленевшим взглядом. — Я ему объясню, как жизнь устроена. Скажу, что ты болеешь. Что нужны деньги на лечение. Придумаю что-нибудь. С него не убудет, с жирного кота. Пусть раскошеливается. А ты будешь сидеть и поддакивать, поняла? Потому что это — для нас. Для семьи.
В этот момент Ольга поняла, что дно пробито. Это было уже не просто нытье неудачника. Это была философия паразита, который готов жрать своего носителя, оправдывая это высшей справедливостью. Вадим не просто завидовал — он хотел уничтожить радость Андрея, размазать её, превратить в источник собственного дохода, прикрываясь родственными связями как щитом. И самое страшное — он хотел сделать её соучастницей этого морального преступления.
Машина дернулась, пропуская поворот к их дому.
— Ты проехал поворот, — механически отметила Ольга.
— Плевать! — рявкнул Вадим. — Сделаем круг. Мне надо выговориться. Ты меня довела. Ты и твоя семейка. Вы все — пиявки, которые сосут мою энергию. Я мог бы быть кем угодно, если бы не вы. Кем угодно!
Он давил на газ, и старый двигатель выл, захлебываясь в собственной немощи, а Вадим продолжал строить свои воздушные замки из грязи и обид, не замечая, что рядом с ним сидит уже не жена, а чужой человек, принимающий последнее, самое важное решение.
Вадим уже не просто говорил — он выплевывал слова, словно горячие угли. Машина неслась по темной улице промзоны, куда он свернул, видимо, желая срезать путь или просто потеряв ориентацию в пространстве от собственной ярости. Свет фар выхватывал из темноты бетонные заборы с колючей проволокой и остовы брошенных грузовиков. В салоне пахло паленой резиной и тем кислым, тяжелым запахом пота, который всегда исходит от человека, потерявшего человеческий облик.
— Ты думаешь, я счастлив с тобой? — орал Вадим, и его лицо в отсветах приборной панели казалось красным, налитым дурной кровью. — Я живу с серой мышью! Ты же пустое место, Оля! Ты даже не женщина, ты — функция! «Принеси, подай, промолчи». У Андрея жена вся такая из себя, ухоженная, в золоте ходит, а ты? На тебя посмотришь — плакать хочется! Ты тянешь меня на дно! Я бы давно поднялся, если бы не ты и твой вечный скулеж про экономию!
Ольга сидела прямо, вцепившись пальцами в ручку двери так, что ногти побелели. Но страха больше не было. Внутри неё, где еще час назад теплилась надежда на мирный вечер, теперь была выжженная пустыня. Холодная, безжизненная и кристально чистая. Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а чужого, злобного незнакомца, который случайно оказался рядом. Каждое его слово, каждое оскорбление не ранило, а лишь отсекало последние нити, связывающие их.
Двигатель чихнул в последний раз и, дернувшись в конвульсиях, заглох. Вадим с силой ударил по тормозам. Машина клюнула носом и встала посреди пустой, неосвещенной дороги, окруженная тишиной пустыря.
— Ну вот! — взревел он, ударяя кулаком в потолок. — Довольна? Сглазила, ведьма! Сдохла колымага! Это всё из-за твоей ауры тухлой!
Он повернулся к ней всем корпусом, нависая, брызгая слюной.
— Чего молчишь? Язык проглотила? Сказать нечего? Правильно, молчи. Твоё дело молчать и слушать, что умный человек говорит. Завтра же пойдешь к брату. На коленях поползешь, поняла? Будешь умолять, чтобы он дал денег. Иначе я за себя не ручаюсь. Я эту жизнь переверну, но своё возьму!
Ольга медленно отстегнула ремень безопасности. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, жестко, без тени той покорности, к которой он привык за годы брака.
— Ты всё сказал? — спросил она. Голос её не дрожал, он был твердым, как сталь.
Вадим опешил. Он ожидал слез, оправданий, истерики, но не этого ледяного спокойствия.
— Что? — переспросил он, моргая.
— Ты битый час нахваливал новую машину моего брата и называл его красавчиком, а по дороге домой орал на меня, что мы ездим на ржавом корыте! Ты обвинил меня в том, что моя семья «жирует», пока ты страдаешь! Меня тошнит от того, как ты лебезишь перед ними, а потом поливаешь грязью! Я подаю на развод! — заявила жена мужу, чеканя каждое слово.
Вадим замер, открыв рот. На секунду в машине повисла звенящая тишина. А потом он расхохотался. Это был злой, лающий смех человека, который уверен в своей безнаказанности.
— Развод? Ты? — он схватился за живот. — Ой, не смеши! Куда ты пойдешь? Кому ты нужна, старая вешалка? Ты без меня с голоду сдохнешь через неделю! Ты же ничтожество! Развод она захотела… Идиотка!
Он дернул ручку двери.
— Мне нужно покурить. Иначе я тебя сейчас просто придушу. Сиди тут и думай над своим поведением. Вернусь — чтобы у тебя был план разговора с Андреем.
Вадим вывалился из машины, громко хлопнув дверью так, что старый седан качнулся. Он отошел на пару шагов, доставая пачку сигарет, и, повернувшись спиной к машине, начал чиркать зажигалкой, что-то бормоча себе под нос и пиная гравий под ногами.
Ольга не медлила ни секунды. Её движения были быстрыми и точными, как у хирурга. Она нажала кнопку блокировки дверей. Глухой щелчок центрального замка прозвучал как финальный аккорд. Затем она перелезла через центральный тоннель на водительское сиденье. Старые пружины скрипнули, принимая её вес.
Вадим услышал звук блокировки. Он обернулся, зажав сигарету в зубах, и его лицо вытянулось.
— Ты чё делаешь? — крикнул он, делая шаг к машине. — Оля, открой! Ты совсем рехнулась?
Ольга вставила ключ в замок зажигания. Руки не дрожали. Она знала этот старый мотор лучше, чем Вадим. Нужно было чуть подгазовать при старте. Она повернула ключ. Стартер завыл, двигатель кашлянул, но, словно чувствуя решимость хозяйки, завелся с первого раза, ровно и уверенно.
— Оля! Открой, сука! — Вадим подбежал к двери и дернул ручку. Закрыто. Он начал колотить кулаком по стеклу. — Ты что творишь?! Тут промзона! Ночь! Ты меня тут не оставишь!
Ольга включила первую передачу. Она даже не посмотрела в его сторону. Её взгляд был устремлен вперед, туда, где свет фар прорезал темноту, указывая путь прочь из этого болота.
— Это моя машина, Вадим. Купленная на мои добрачные деньги, — произнесла она в пустоту салона, хотя он не мог её слышать. — И это моя жизнь.
Она плавно отпустила сцепление и нажала на газ. Машина тронулась. Вадим бежал рядом пару метров, продолжая бить по стеклу и выкрикивать проклятия, его лицо исказилось в гримасе бессильной злобы, превратившись в уродливую маску.
— Стой! Стой, дрянь! Я тебя убью! Ты пожалеешь! — его крики тонули в шуме двигателя и шуршании шин по асфальту.
Ольга прибавила газу. Фигура мужа в зеркале заднего вида стремительно уменьшалась, превращаясь в маленькую, ничтожную точку, машущую руками посреди темноты и грязи. Красные огни габаритных фонарей были последним, что видел Вадим, прежде чем остаться один на пустой дороге, наедине со своей завистью, которая сожрала его изнутри, и теперь ему предстояло переваривать её в полном одиночестве.
Ольга включила радио. Сквозь помехи пробилась какая-то бодрая мелодия. Она глубоко вдохнула воздух, который, несмотря на запах старого салона, впервые за много лет показался ей невероятно свежим и чистым. Она не плакала. Она ехала домой. В свой дом, где больше не будет чужих людей…
