— Ты купил диски на свою машину вместо шубы мне?! Ты же обещал! Я хожу в пуховике пятый год, мерзну на остановках, а ты будешь красоваться на новом литье перед друзьями?! Какой же ты гад! Снимай их и неси в ломбард! Мне плевать на твой тюнинг! Я не собираюсь морозить почки ради твоих понтов! — кричала Оксана, вжимаясь спиной в вешалку, словно пытаясь слиться с ворохом старой одежды, чтобы исчезнуть из этой абсурдной реальности.
Ее голос срывался на визг, но в нем слышалась не столько истерика, сколько глубокое, промерзшее до костей отчаяние. Она стояла в коридоре, не раздеваясь, в том самом пуховике цвета «увядший баклажан», который они купили на распродаже пять лет назад. Ткань на локтях залоснилась до жирного блеска, а из шва на плече предательски торчал клок серого, сбившегося синтепона, похожий на грязную вату.
Виталий, румяный с мороза, довольный, как кот, укравший сметану, стоял напротив. Он даже не разулся. С его дорогих зимних ботинок на кафель стекала грязная жижа, но он этого не замечал. Он вертел на пальце брелок от сигнализации, и глаза его горели тем особенным, фанатичным блеском, который бывает у одержимых людей.
— Оксан, ну чего ты завелась с порога? — он поморщился, словно от зубной боли, и попытался обнять жену, но она отшатнулась, больно ударившись локтем о дверной косяк. — Ты бы видела, как она теперь смотрит! Это же совершенно другой вид! Семнадцатый радиус, «спицы», графитовый цвет! Пацаны во дворе просто рты открыли, когда я заехал.
— Пацаны? — переспросила Оксана, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком обиды. — Тебе тридцать пять лет, Виталик! Какие пацаны? Мы три месяца жрали пустые макароны! Я штопала колготки, чтобы не покупать новые! Мы откладывали каждую копейку в конверт под матрасом. На теплую куртку. Мне. Потому что в этой, — она с силой дернула молнию, которая тут же заела на середине груди, — в этой я чувствую себя голой, когда на улице ветер!
Виталий вздохнул, закатив глаза. Он снял свою дубленку — добротную, с густым мехом, купленную в прошлом году с тринадцатой зарплаты, — и аккуратно повесил её на плечики. Его движения были неторопливыми, хозяйскими. Он всем своим видом показывал, что разговор яйца выеденного не стоит.
— Да не драматизируй ты, — бросил он через плечо, направляясь в ванную мыть руки. — Ну, зима сейчас мягкая. Потерпишь еще сезон. Зато эти диски — это же инвестиция! Я их взял по такой цене, что весной, если прижмет, продам в полтора раза дороже. Это бизнес, Ксюха, ты в этом ничего не понимаешь. Ты мыслишь узко: холодно — надела. А я мыслю стратегически. Машина — это моё лицо. Как я буду клиентов возить на ржавых штамповках? Меня же уважать перестанут.
Оксана стояла в коридоре, слушая шум воды. Ей казалось, что её ударили под дых. «Потерпишь еще сезон». Эти слова эхом отдавались в ушах. Она вспомнила сегодняшнее утро: минус двадцать, ледяной ветер на остановке, ожидание автобуса, который опаздывал на полчаса. Как холод пробирался под тонкую ткань, кусая за бока, как немели пальцы ног в сапогах, которые тоже просили каши. Она вспомнила, как мечтала, что в выходные они поедут в торговый центр и купят ту самую парку на натуральном пуху, плотную, непродуваемую, с капюшоном, в который можно спрятаться от всего мира.
Виталий вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Он выглядел свежим и бодрым. Тепло одетый, сытый, уверенный в своей правоте.
— И вообще, — продолжил он, заходя на кухню и открывая холодильник. — Ты сама виновата. Вечно ноешь. «Холодно, холодно». Закаляться надо. А диски эти я полгода искал. Появился вариант — надо брать. Не мог я упустить такой шанс ради тряпки. Тряпка никуда не денется, они в магазинах висят пачками. А оригинал японский на дороге не валяется.
— Тряпка? — тихо повторила Оксана. Она наконец справилась с молнией, сорвав «собачку», и та со звоном упала на плитку. Пуховик распахнулся, открывая старый, растянутый свитер в катышках. — Для тебя моё здоровье — это тряпка? Ты понимаешь, что я болею по три раза за зиму? Что мы на лекарства тратим больше, чем стоит твоя чертова «незамерзайка»?
— Не начинай, а? — Виталий достал кастрюлю с супом, брезгливо понюхал содержимое. — Опять щи пустые? Мяса не было? Ну конечно, мы же копили. Всё, Оксан, хорош истерить. Дело сделано. Диски стоят, машина — огонь. Я, может, теперь таксовать начну в «Комфорт плюс», там требования к внешнему виду авто знаешь какие? Отобьем мы твою куртку. К марту купим. На распродаже весенней. Еще и сэкономим.
Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, с таким снисходительным превосходством, будто объяснял несмышленому ребенку, почему нельзя есть конфеты перед обедом. Оксана смотрела на него и видела не мужа, а чужого, холодного человека, для которого кусок металла был живее и важнее, чем она.
— Ты украл у нас деньги, — сказала она твердо, глядя ему в спину. — Ты просто взял и украл. Без спроса.
— Не украл, а перераспределил бюджет! — рявкнул Виталий, резко оборачиваясь. Кастрюля звякнула о плиту. — Я глава семьи, я решаю, что приоритетнее! Тебе тепло? Тепло. Квартира отапливается. Одежда есть. А на колесах грыжа была, мне что, убиться надо было на трассе, чтобы ты довольна была? Или ты хочешь мужа-инвалида, зато сама в новой шубе? Эгоистка ты, Оксана. Только о себе и думаешь.
Он умело вывернул всё наизнанку. Сделал виноватой её. Оксана почувствовала, как бессильная ярость сжимает виски. Он всегда так делал. Любой её аргумент разбивался о его железную логику самолюбия. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня холод, который она принесла с улицы, проник глубже, чем обычно. Он заморозил ту часть души, которая обычно прощала и терпела.
— Я сейчас пойду во двор, — сказала она очень тихо, но отчетливо. — Возьму монтировку из кладовки. И разобью твои японские диски. И фары. И лобовое.
Виталий замер. На секунду в его глазах мелькнул испуг, но он тут же взял себя в руки и рассмеялся — зло, лающе.
— Попробуй, — сказал он, ухмыляясь. — Только монтировку не поднимешь, слабачка. Иди лучше суп грей, «инвесторша».
— Я суп греть не буду. Жри холодный, раз тебе машина дороже живого человека. — Оксана развернулась на пятках, чувствуя, как дрожат колени. Ей нужно было уйти из кухни, чтобы не видеть его самодовольную физиономию, жующую хлеб.
Она вышла в полутемный коридор, споткнулась о порог и чуть не упала. Её взгляд, блуждающий в поисках опоры, зацепился за угол, заставленный коробками, которые она в суматохе и шоке от новости про диски даже не заметила. Там, в тени вешалки, громоздились глянцевые упаковки. Сверху лежал моток толстых, как удавы, проводов в прозрачной изоляции.
Оксана замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. На самой большой коробке красовалось изображение мощного сабвуфера. Рядом стояла коробка поменьше — усилитель. И еще одна — новые «блины» в двери. Это была не просто музыка. Это была профессиональная акустика, цена которой могла соперничать со стоимостью подержанной иномарки.
— Виталя… — прошептала она, чувствуя, как немеют пальцы рук. — Виталя, это что?
Муж вышел из кухни, дожёвывая кусок колбасы. Он вытер жирные губы тыльной стороной ладони и проследил за её взглядом. В его глазах не было ни капли раскаяния — только раздражение, что его снова отвлекают от трапезы.
— А, это… — он махнул рукой, словно речь шла о пакете молока. — Это я комплектом взял. Пацан, который диски продавал, музыку снимал. Ему срочно на ипотеку надо было. Грех было не забрать, Оксан. Там один «саб» стоит как твоя зарплата, а я всё скопом за полцены урвал. В субботу ставить буду. Басы такие будут — закачаешься.
Оксана медленно опустилась на пуфик, потому что ноги отказались её держать. В голове сложился пазл. Диски. Резина. Акустика. Провода. Установка.
— Ты потратил всё, — это был не вопрос, а утверждение. Её голос звучал глухо, будто из подземелья. — Ты не просто потратил деньги на куртку. Ты выгреб всё. И заначку на мои зубы? И то, что мы на страховку квартиры откладывали? И отпускные?
— Ну чего ты заладила: «всё, всё», — Виталий поморщился и подошел к коробкам, любовно погладив картонный бок сабвуфера. — Деньги — это бумага. Сегодня нет, завтра заработаю. А такой шанс раз в жизни выпадает. Ты пойми, в машине я провожу полжизни. Я хочу ехать и кайфовать, а не слушать хрип из штатных колонок. Это комфорт! Это статус!
— Статус? — Оксана вскочила, словно её ударило током. Слезы, которые она сдерживала, высохли мгновенно, испарившись от жара ненависти. — Твой статус — это жена в рваном пуховике с зашитыми колготками! Твой статус — это пустой холодильник и долги по коммуналке! Ты не муж, Виталик. Ты паразит. Ты просто присосался ко мне и сосешь ресурсы на свои игрушки!
— Заткнись! — рявкнул он, и его лицо мгновенно побагровело. — Не смей на меня орать в моем доме! Я работаю как вол! Я имею право на радость! А ты… ты на себя в зеркало давно смотрела?
Он шагнул к ней вплотную, нависая угрожающей тенью. В воздухе запахло дешевым одеколоном и перегаром — видимо, обмыл покупку с тем самым продавцом.
— Посмотри на себя, — он ткнул пальцем в сторону зеркала шкафа-купе. — Серая, унылая, вечно недовольная. Лицо кислое, как будто лимон сожрала. Волосы в пучок стянула, ни косметики, ни прически. Зачем тебе дорогая парка, Оксана? Чтобы ты в ней так же ходила и ныла? Ты же любую вещь своим видом испортишь. Тебе хоть соболя на плечи накинь — ты всё равно будешь выглядеть как тетка с рынка.
Оксана опешила. Слова хлестали больнее пощечин. Она машинально коснулась своей щеки, вспомнив, как экономила на кремах, чтобы отложить лишнюю тысячу в общий конверт. В тот самый конверт, содержимое которого теперь стояло в коридоре в виде черных коробок.
— Я выгляжу так, потому что я пашу на двух работах и дома убираю за тобой, пока ты в гараже с мужиками пиво пьешь! — закричала она, чувствуя, как внутри что-то рвется. — Я экономлю на себе ради семьи! Ради нас!
— Ради какой семьи? — Виталий горько усмехнулся. — Ты не ради семьи экономишь, ты просто жадная. Жадная до жизни. Ты не умеешь жить красиво, и мне не даешь. Вот машина — она благодарная. Я в неё вкладываю — она едет, она блестит, она звучит. Она мне отдачу дает! А в тебя сколько не вкладывай — всё как в черную дыру. Только претензии и нытье. «Виталик, дай денег, Виталик, купи то, купи сё». Да я лучше эти бабки в звук вложу, он хоть мозг мне не выносит!
— Ах, так? — Оксана задыхалась. — Машина тебе благодарная? Железяка тебе дороже жены? Ну так и живи с ней! Спи с ней! Пусть она тебе борщ варит!
Она схватила с тумбочки коробку с новенькими высокочастотными динамиками — «пищалками», как называл их Виталий. Коробка была небольшой, но увесистой.
— Поставь, — тихо, но страшно произнес Виталий. Его глаза сузились. — Поставь на место, Оксана. Это стоит как твоя почка.
— Плевать я хотела на цену! — взвизгнула она и с размаху швырнула коробку об пол.
Раздался хруст пластика и звонкий удар магнитов о плитку. Картон смялся, из него вывалился блестящий черный купол динамика с вмятиной посередине.
В коридоре повисла тишина, тяжелая и вязкая, как гудрон. Виталий смотрел на разбитый динамик, и его лицо медленно наливалось кровью. Вены на шее вздулись. Он медленно поднял взгляд на жену, и Оксана впервые за пять лет брака по-настоящему испугалась. В его глазах не было ничего человеческого — только холодный расчет и ярость собственника, у которого испортили любимую игрушку.
— Ты… — прошипел он, шагая к ней через разбросанные провода. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала, дрянь? Ты уничтожила звук. Ты испортила комплект. Ты думаешь, я тебе это прощу?
— Я требую, чтобы ты сдал всё остальное! — Оксана попятилась, упираясь спиной в вешалку с одеждой. Её рука нащупала в кармане висящего плаща что-то твердое. — Немедленно! Забирай свои коробки и вали в магазин! Верни деньги! Мне нужна куртка! Я не буду мерзнуть из-за твоей прихоти!
— Куртка тебе нужна? — Виталий остановился в шаге от неё. Его губы скривились в злой ухмылке. — Тебе холодно, бедняжка? А мне вот жарко. От злости жарко. Ты разбила мою вещь. Мою мечту. А теперь требуешь заботы?
Он резко наклонился, поднял с пола изувеченный динамик, покрутил его в руках, оценивая ущерб, и с отвращением отшвырнул в сторону. Пластик жалобно звякнул, ударившись о плинтус.
— Знаешь, что, Ксюха, — сказал он ледяным тоном, от которого у неё по спине побежали мурашки. — Ты права. У нас разные приоритеты. Я люблю качество. Я люблю, когда красиво и громко. А ты любишь страдать. Ты любишь свою роль жертвы. Ну так я тебе помогу вжиться в роль до конца.
Он шагнул к вешалке, но не к Оксане, а к её пуховику — тому самому, старому, ненавистному, который висел на крючке, уныло опустив пустые рукава.
— Ты говорила, он старый? — спросил Виталий, хватаясь рукой за воротник. — Говорила, синтепон лезет? Говорила, молния не работает? Зачем же ты мучаешься, родная? Зачем носишь такое барахло? Я избавлю тебя от этих мучений. Прямо сейчас.
— Не смей! — Оксана поняла его намерение за долю секунды до того, как его пальцы сжались на ткани. — Виталик, не смей! Это единственная теплая вещь! На улице мороз!
Но он уже не слушал. В его голове гремели басы будущей аудиосистемы, заглушая голос разума и остатки совести. Он видел в этом пуховике не одежду жены, а символ её вечного недовольства, тряпку, которая смела конкурировать с его драгоценным автомобилем. И эта конкуренция должна была быть устранена.
— Ты не посмеешь, — прошептала Оксана, глядя, как рука мужа зависла над её пуховиком. Но в его глазах она увидела то, что заставило её сердце провалиться в ледяную бездну — решимость. Он действительно был готов уничтожить её единственную защиту от холода, лишь бы доказать своё право на эти проклятые железки.
В этот момент в Оксане что-то надломилось. Страх уступил место слепой, белой ярости. Если он не слышит слов, если ему плевать на её здоровье, значит, нужно бить туда, где ему будет больно. Туда, где лежит его душа — в эти глянцевые коробки.
Её взгляд метнулся к самой большой упаковке, стоящей у стены. Сабвуфер. Сердце его новой аудиосистемы. Та самая вещь, ради которой он украл у неё тепло.
— Ах, так? — выдохнула она, и голос её задрожал от напряжения. — Ты хочешь войны? Ты её получишь. Если я буду мерзнуть, то ты будешь ездить в тишине!
Она рванулась к коробке с грацией отчаявшегося зверя. Виталий, не ожидавший такой прыти от обычно покорной жены, на долю секунды замешкался, и этого хватило. Оксана схватила с тумбочки в прихожей тяжелые портновские ножницы, которые лежали там с прошлой недели — она пыталась укоротить старые джинсы, но так и бросила. Холодная сталь лезвий приятно остудила вспотевшую ладонь.
— Не подходи! — заорала она, занося ножницы над картонной крышкой сабвуфера. — Я сейчас проткну мембрану! Я изрежу твой драгоценный динамик в лохмотья! Сдавай обратно! Немедленно вези это барахло в магазин и возвращай деньги!
Виталий побледнел. Его лицо, только что выражавшее торжество силы, исказилось гримасой ужаса. Для него это было равносильно тому, что она занесла нож над живым существом.
— Ты больная! — взревел он, бросаясь наперерез. — Только тронь! Я тебя урою! Это премиум-класс, дура! Там диффузор из кевлара! Положи ножницы!
Он налетел на неё всем телом, вжимая в стену. Оксана успела лишь чиркнуть острием по глянцевому картону, оставив глубокую царапину, прежде чем его тяжелая рука перехватила её запястье. Виталий не сдерживался. Он сжал её руку с такой силой, что Оксана вскрикнула от боли, пальцы разжались, и ножницы с грохотом упали на кафель, чуть не задев её ногу.
— Ты совсем берега попутала?! — он тряхнул её так, что зубы клацнули. — Ты на святое руку подняла? На звук?! Я пахал как проклятый, чтобы в пробках кайфовать, а ты мне тут концерты устраиваешь?
Он отшвырнул её от коробок, словно надоевшую тряпичную куклу. Оксана ударилась плечом о дверной косяк, но физическая боль была ничем по сравнению с унижением. Она сползла по стене, хватая ртом воздух, и смотрела на мужа снизу вверх. Виталий стоял над своими коробками, расставив ноги, тяжело дыша, как дракон, охраняющий золото. Он поправлял сбившийся картон, проверяя, не пострадало ли содержимое.
— Звук — святое? — прохрипела она, растирая покрасневшее запястье. — А жена — это грязь под ногами? Ты себя слышишь, Виталик? Ты готов сломать мне руку ради куска резины и магнита! Ты променял меня на басы!
— Я променял нытьё на удовольствие! — рявкнул он, даже не глядя на неё. Он бережно ощупывал царапину на коробке. — Ты же пилишь меня годами! То тебе ремонт нужен, то зубы, то шмотки. Я прихожу домой — и вижу твою кислую мину. А в машине я сажусь, врубаю трек, и мне хорошо! Там мой мир! Там я хозяин! А здесь я кто? Банкомат? Спонсор твоих хотелок?
— Хотелок?! — Оксана попыталась встать, но ноги предательски дрожали. — Зимняя куртка в Сибири — это хотелка? Еда в холодильнике — это хотелка? Ты эгоист, Виталий! Ты просто махровый, самовлюбленный нарцисс! Тебе плевать на всех, кроме себя и своего отражения в витринах!
— Да, мне плевать! — Виталий резко выпрямился и пнул валявшиеся на полу ножницы. Они отлетели в дальний угол коридора. — Потому что ты меня достала! Посмотри на себя! Ты же ходячая депрессия! Я хочу, чтобы моя жизнь была яркой, громкой, красивой! Как эти диски! Как этот звук! А ты тянешь меня на дно, в своё болото экономии и серости. «Давай отложим», «давай потерпим». Я устал терпеть! Я хочу жить сейчас!
— Жить за мой счет? — Оксана почувствовала, как внутри поднимается волна ледяного спокойствия. Это был конец. Точка невозврата. — Ты потратил и мои деньги тоже. Ты украл моё тепло. Ты украл моё здоровье. Ты вор, Виталик. Обычный мелкий вор.
Слова упали в тишину коридора тяжело, как камни. Виталий замер. На его скулах заходили желваки. Оскорбление ударило по самому больному — по его мужскому самолюбию, которое он так старательно раздувал с помощью внешних атрибутов.
— Вор, значит? — тихо переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я, который содержит эту халупу? Я, который возит твою задницу на дачу к твоей маме? Я вор?
Он шагнул к ней, и Оксана инстинктивно вжалась в стену. Но он прошел мимо, направляясь к вешалке. Его движения стали резкими, дергаными, наполненными какой-то страшной, разрушительной энергией.
— Раз я вор, то и вещи твои мне не указ, — он схватил пуховик. Тот самый, из-за которого всё началось. — Ты говорила, он тебя не греет? Говорила, он старый и рваный? Так зачем тебе такой мусор? Зачем тебе вещь, купленная «вором»?
— Что ты делаешь? — Оксана попыталась подняться, но ужас пригвоздил её к месту. — Виталик, не надо!
Он держал пуховик двумя руками, словно это был враг, которого нужно задушить. Ткань жалобно затрещала под его пальцами. Он смотрел на жену безумным взглядом, в котором читалось только одно желание — сделать ей так же больно, как она сделала ему, покусившись на его «игрушки».
— Ты хотела скандала? Ты его получила, — прошипел он. — Ты хотела решить проблему кардинально? Я помогу. Нет куртки — нет проблемы. Будешь сидеть дома и не позорить меня своим видом на остановках.
Он с силой потянул ткань в разные стороны. Раздался противный звук рвущихся ниток, похожий на вскрик. Оксана зажала рот рукой, чтобы не закричать. Это было не просто уничтожение одежды — это было уничтожение остатков их брака, растоптанное уважение и разорванная в клочья надежда на то, что этот человек хоть каплю её любит.
— Ты любишь свою машину больше жизни… — прошептала она, глядя, как он готовится разорвать куртку окончательно. — Но она тебя не согреет, Виталик. Железо холодное.
— Зато оно не выносит мозг! — рявкнул он и с силой дернул рукав на себя.
— Хр-р-р-рсь! — Звук разрываемой ткани прозвучал в тесном коридоре громче, чем выстрел. Он был сухим, трескучим и каким-то окончательным. Это был звук, с которым умирает не просто одежда, а надежда.
Оксана не закричала. Она даже не вздрогнула. Она просто стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и широко раскрытыми глазами смотрела, как её муж, человек, с которым она делила постель и хлеб пять лет, превращается в чудовище. Виталий рванул пуховик еще раз, с остервенением, словно это была не куртка, а шкура врага. Дешевая, изношенная подкладка не выдержала. Из распоротого бока брызнул грязно-белый синтепон.
Он полетел по прихожей, медленно кружась в спертом воздухе, словно хлопья первого снега. Искусственный, мертвый снег в квартире, где никогда не было настоящего тепла.
— На! — выдохнул Виталий, швыряя изуродованную вещь ей в лицо. Лохмотья больно хлестнули по щеке молнией, но Оксана даже не моргнула. — Получила? Довольна теперь? Раз тебе в нем холодно, значит, он тебе не нужен! Я освободил место в шкафу! Теперь точно не будешь ныть, что надеть нечего — носить-то всё равно нечего!
Он стоял посреди коридора, тяжело дыша, растрепанный, с безумным блеском в глазах. Его грудь ходила ходуном под свитером. На плечах и волосах осели клочья синтепона, делая его похожим на злую, карикатурную версию Деда Мороза, который пришел не дарить подарки, а отнимать последнее.
— Ты порвал… — голос Оксаны был ровным, лишенным эмоций. Это было не удивление, а констатация факта. Словно врач, объявляющий время смерти. — Ты порвал мою единственную зимнюю одежду.
— Я решил проблему! — рявкнул он, отряхивая руки, будто коснулся чего-то заразного. — Ты же хотела перемен? Вот тебе перемены! Сиди дома, грейся у батареи и думай над своим поведением. Позорить меня она вздумала… Перед людьми стыдно! Жена ходит как чучело, а у мужа машина — конфетка. Диссонанс, понимаешь? Несоответствие уровня!
Оксана медленно опустила взгляд на пол. Её пуховик, верный спутник пяти холодных зим, лежал у ног бесформенной кучей тряпья. Из разорванного рукава сиротливо торчала серая вата. Это выглядело так жалко и так страшно одновременно, что внутри у Оксаны что-то щелкнуло. Будто перегорел последний предохранитель, отвечавший за терпение, любовь и жалость к этому человеку.
Вместо слез пришла ледяная ясность. Она вдруг увидела Виталия таким, какой он есть на самом деле. Не «хозяйственным мужиком», не «простым парнем», а маленьким, закомплексованным тираном, для которого кусок железа на колесах стал продолжением его раздутого эго. Он не любил машину. Он любил себя в этой машине. А Оксана была лишь досадной помехой, расходом в бюджете, скрипящей деталью, которую проще выкинуть, чем смазать.
— Ты прав, Виталик, — тихо сказала она, поднимая на него глаза. В них больше не было ни страха, ни мольбы. Только пустота. — Это несоответствие уровня. Ты абсолютно прав.
Виталий, ожидавший истерики, слез, криков о помощи, опешил от её спокойствия. Он переступил с ноги на ногу, хрустя осколками пластика от разбитого динамика.
— Ну вот и умница, — буркнул он, но уверенности в его голосе поубавилось. Её взгляд сверлил его насквозь. — Поймешь потом, что я для нас стараюсь. Всё, мне надо проветриться. С тобой каши не сваришь, только нервы трепать.
Он резко развернулся к вешалке, сорвал свою дубленку — тяжелую, теплую, пахнущую кожей и достатком. Надел её одним махом, привычным движением поправил воротник. Потом наклонился, поднял с пола ключи от машины, которые выпали у него из кармана во время «битвы» за сабвуфер.
— Я в машину, — бросил он, не оборачиваясь. Он уже мысленно был там, в своем уютном кожаном салоне, среди светящихся приборов. — Там хоть музыка нормальная будет, а не твое нытье. Прогрею, настрою акустику. Не жди, буду поздно.
Он взялся за ручку двери, но на секунду замер, глядя на коробки с аппаратурой, сиротливо жмущиеся в углу.
— И это… приберись тут, — кивнул он на ошметки синтепона и разорванную куртку. — Срач развела. Противно смотреть.
Дверь хлопнула. Звук удара металла о косяк эхом прокатился по квартире. Щелкнул замок, отрезая её от внешнего мира.
Оксана осталась одна. В прихожей повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника на кухне. Она стояла неподвижно еще минуту, глядя на закрытую дверь. Потом медленно сползла по стене на пол, прямо в кучу искусственного снега.
Она взяла в руки рукав своего бывшего пуховика. Ткань была холодной и шершавой. Странно, но ей не было жаль куртку. Ей было жаль те пять лет, которые она потратила, пытаясь согреть человека, у которого вместо сердца был, кажется, карбюратор.
— Прибраться… — прошептала она в пустоту. — Да. Надо прибраться.
Оксана встала. Её движения были медленными, но четкими, как у робота. Она не пошла за веником. Она пошла в спальню и достала из шкафа большую дорожную сумку. Ту самую, с которой они ездили в свой единственный отпуск три года назад.
Она вернулась в прихожую, перешагнула через останки пуховика и начала методично скидывать в сумку свои вещи с полки. Свитера, джинсы, белье. Всё, что попадалось под руку. Ей было всё равно, как это выглядит. Главное — забрать своё.
Когда сумка была полна, она надела осеннее пальто — слишком легкое для такой погоды, но другого не было. Замоталась шарфом по самые глаза. На ноги — старые ботинки.
Она посмотрела на коробки с аудиосистемой. Сабвуфер, усилитель, динамики. Глянцевые, красивые, дорогие коробки, купленные ценой её здоровья. На секунду ей захотелось разбить их все, растоптать, уничтожить. Но она лишь криво усмехнулась. Зачем? Пусть слушает. Пусть сидит в своей машине и слушает свои басы. Это всё, что у него осталось.
Оксана взяла сумку, открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, но он показался ей свежим и чистым по сравнению с душным смрадом эгоизма, которым пропиталась квартира.
Она спускалась по лестнице, и с каждой ступенькой ей становилось легче. Внизу, у подъезда, стояла его машина. Двигатель работал, из выхлопной трубы валил густой пар. Сквозь тонированные стекла доносилось глухое, ритмичное «бум-бум-бум». Он уже тестировал свой звук. Он был счастлив.
Оксана прошла мимо, не повернув головы. Ветер пробирал до костей, но она этого не чувствовала. Внутри неё разгорался новый огонь — огонь свободы. Она шла к автобусной остановке, зная, что замерзнет, зная, что будет трудно, но понимая главное: самый страшный холод в её жизни остался позади, в той квартире с разорванным пуховиком на полу. Теперь она точно согреется. Сама…
