— Зацени аппарат! Ты только посмотри на этот профиль! Карбон, японская сборка, визор с автозатемнением. — Максим с грохотом водрузил на кухонный стол, прямо поверх льняных салфеток, черный глянцевый шлем. Предмет выглядел инородным телом среди уютных чашек и вазочки с печеньем, словно кусок космического корабля, упавший в песочницу. — А куртка? Натуральная воловья кожа, защита локтей, спины. Понюхай, как пахнет! Запах победы, Алис!
Алиса медленно опустила недопитую чашку чая. Керамика тихо звякнула о блюдце. Она сидела неподвижно, наблюдая за мужем, который крутился перед зеркалом в прихожей, не снимая ботинок. Максим, сорокалетний мужчина с начинающей седеть щетиной и намечающимся животом, сейчас выглядел как подросток, которому родители наконец-то купили долгожданную приставку. Его глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском, а движения были дерганными от переизбытка адреналина.
— Ты купил мотоцикл? — голос Алисы был ровным, сухим, лишенным даже намека на эмоциональную окраску. Она просто констатировала факт, который уже стал очевиден по ключам с массивным брелоком в виде оскаленной волчьей морды, небрежно брошенным рядом с сахарницей.
— Не просто мотоцикл, а легенду! — Максим, наконец, стянул тугую новую куртку, которая скрипела при каждом движении, и плюхнулся на стул напротив неё. От него разило улицей, бензином и резким химическим запахом новой кожи. — «Ямаха». Литр объёма. Зверь, а не машина. Парни из клуба сказали, что я урвал его практически даром. В сезон такие уходят на тридцать процентов дороже, а тут срочная продажа, человек уезжает, деньги нужны были еще вчера. Я просто не мог упустить такой шанс, понимаешь? Это инвестиция!
— Инвестиция… — Алиса покатала это слово на языке, словно пробовала прокисшее молоко. — И во сколько нам обошлась эта «инвестиция», Максим? Вместе с этой курткой, шлемом и, я полагаю, страховкой?
Максим слегка напрягся. Он знал этот тон. Это был тон аудитора, который нашел в отчетах серьезную нестыковку. Он попытался улыбнуться, придав лицу выражение беспечной уверенности, которое обычно срабатывало с клиентами на работе.
— Ой, да ладно тебе начинать дебет с кредитом сводить. Какая разница? Мы же не последние деньги отдали. Я часть закрыл с накопительного, часть — с кредитки, там грейс-период сто двадцать дней, с квартальной премии перекрою. Вышло где-то миллион двести, может, чуть больше с оформлением. Но это мелочи по сравнению с тем ощущением свободы, которое он дает! Ты бы слышала этот звук, Алис! Это песня!
Алиса не ответила. Она встала, подошла к кухонному шкафу и открыла дверцу. На полке, среди специй и чая, одиноко стояла пустая упаковка от фолиевой кислоты. Она взяла её, повертела в руках и поставила перед мужем, рядом с блестящим шлемом. Контраст был разительным: дешевая картонная коробочка и дорогой, сияющий лаком пластик.
— Миллион двести, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Значит, на «ощущение свободы» у нас миллион двести есть. На игрушку для сорокалетнего мальчика деньги нашлись мгновенно. Кредитка, накопительный, премия — ты нашел все ресурсы. А когда ровно неделю назад я показала тебе направление от репродуктолога и список анализов на тридцать тысяч рублей, ты сказал мне, что мы «на мели».
— Ну вот, началось, — Максим закатил глаза и картинно откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, как его утомляют эти разговоры. — Алис, не путай теплое с мягким. Мотоцикл — это вещь. Это актив. Его, в конце концов, продать можно, если прижмет. А твои врачи — это бездонная бочка. Ты ходишь туда уже полгода, а толку? Только деньги выкачивают. Я же сказал: сейчас не время. Нам нужно финансовую подушку укрепить, а не тратить все на бесконечные тесты.
— Укрепить подушку? — Алиса усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего веселого. Это была гримаса человека, который вдруг увидел своего партнера под ярким, безжалостным светом операционной лампы. — Ты только что выпотрошил нашу «подушку» ради двух колес и мотора. Ты потратил годовой бюджет на ребенка за один вечер. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто купил вещь. Ты сделал выбор.
— Да какой выбор?! — взорвался Максим. Он ударил ладонью по столу, заставив ложки подпрыгнуть. — Почему ты все драматизируешь? Я пашу как проклятый! Я сижу в офисе по десять часов, я терплю идиота-начальника, я обеспечиваю этот дом! Неужели я не имею права на одну, всего одну радость в жизни? Я что, раб на галерах? Почему я должен отчитываться за каждую копейку, которую сам же и заработал? Ты хочешь загнать меня под каблук, чтобы я только и делал, что работал на памперсы и смеси?
— Ты работаешь на себя, Максим. Только на себя, — тихо произнесла Алиса. Она смотрела на него и видела, как его лицо покраснело от праведного гнева. Он искренне считал себя жертвой. Жертвой её «непомерных требований». — Тридцать тысяч рублей на здоровье жены — это для тебя «выкачивание денег». А миллион на байк, чтобы кататься с друзьями по выходным, — это «заслуженная награда». Ты называешь детей дорогим удовольствием, но сам обходишься нашему бюджету дороже, чем тройня.
— Ты просто завидуешь, — фыркнул он, снова беря в руки шлем и начиная протирать его рукавом футболки, словно стирая невидимую пыль от слов жены. — Завидуешь, что у меня есть увлечение, есть страсть. А у тебя только твои навязчивые идеи о материнстве. Скучно тебе, Алис. Вот ты и пилишь меня. Лучше бы порадовалась за мужа, разделила эмоции. Мы могли бы вместе кататься, между прочим. Купил бы тебе шлем попроще…
— Попроще… — эхом отозвалась она.
Алиса смотрела на мужа и понимала: он не слышит. Между ними сейчас лежал не просто кухонный стол, а пропасть, вымощенная его эгоизмом. Он был уверен, что через час она остынет, приготовит ужин и будет слушать его рассказы о мощности двигателя. Так было всегда. Он покупал новый телефон — она молчала. Он менял машину на более престижную, хотя старая была на ходу — она соглашалась. Но сегодня, глядя на этот черный шлем, в котором отражалась её уставшая фигура, она почувствовала, что лимит её понимания исчерпан. Внутри что-то щелкнуло, тихо и необратимо, как затвор дорогого фотоаппарата, фиксирующего момент катастрофы.
— Я не буду готовить ужин, — сказала она, разворачиваясь к выходу из кухни. — Я сыта, Максим. Сыта твоими «инвестициями» по горло.
— Ну и пожалуйста! — крикнул он ей в спину, уже открывая на телефоне фотографии своего нового мотоцикла. — Закажу пиццу. Отпраздную покупку один, раз жена не в состоянии понять мужскую душу.
Алиса не ответила. Она ушла в спальню, но не плакать в подушку. Она открыла шкаф, достала оттуда коробку с чеками и документами и села на пол. Ей предстояло провести инвентаризацию. Не вещей, а иллюзий, в которых она жила последние пять лет.
— Ты что, решила устроить гаражную распродажу? Или это показательное выступление под названием «Посмотри, какой я транжира»? — Максим стоял в дверном проеме спальни, держа в руке кусок пиццы. Он жевал медленно, с вызовом, глядя на то, как Алиса методично выкладывает на кровать коробки, гаджеты и чеки, которые достала из шкафов и ящиков его стола.
Комната напоминала склад магазина электроники, пережившего налет мародеров. На покрывале лежали квадрокоптер с отломанной лопастью, профессиональная игровая консоль последнего поколения, которую он купил три месяца назад, шлем виртуальной реальности, навороченный эхолот для рыбалки и японский спиннинг в бархатном чехле. Все эти вещи объединяло одно: они стоили безумных денег и использовались от силы пару раз.
— Я провожу аудит, Максим. — Алиса сидела на полу, скрестив ноги, и что-то записывала в блокнот. Её голос звучал пугающе буднично, словно она обсуждала список покупок в супермаркете. — Я пытаюсь понять структуру нашего «семейного бюджета», о котором ты так печешься.
— Ты с ума сошла, — Максим фыркнул, но в комнату зашел, бросив недоеденную корку в корзину для бумаг. — Это мои вещи. Мои увлечения. Я имею право на хобби. Или ты хочешь, чтобы я, как твой папаша, лежал на диване перед телевизором с банкой дешевого пива?
— Нет, я хочу понять математику. — Алиса подняла с пола дрон. Пластик тускло блеснул в свете лампы. — «DJI Mavic». Сто пятьдесят тысяч рублей в прошлом году. Ты сказал, что будешь снимать потрясающие пейзажи и монтировать видео для стоков. Сколько раз ты его запускал? Два? Один раз на даче у друзей, когда чуть не врезался в сосну, и один раз в парке, пока тебе не сделали замечание охранники. С тех пор он лежит в коробке. Сто пятьдесят тысяч, Максим. Это пять курсов лечения для моей мамы или полное ведение беременности в частной клинике.
— Опять ты все переводишь в свои больницы! — Максим поморщился, словно от резкого звука. Он подошел к кровати и нервно поправил коробку с эхолотом. — Я собираюсь его продать, просто руки не доходят. И вообще, это техника, она не просит есть. А ребенок — это постоянные расходы. Ты хоть представляешь, сколько стоят подгузники, смеси, одежда, которая становится мала через месяц?
— Представляю. Я все посчитала. — Алиса ткнула ручкой в блокнот. — Но давай дальше. Игровая приставка. Семьдесят тысяч плюс подписка, плюс игры по пять тысяч каждая. Ты играл в нее ровно две недели, пока не вышел новый «Ведьмак», а потом забросил, потому что «надоело разбираться в управлении». Спиннинг — сорок пять тысяч. Ты съездил на рыбалку один раз, вернулся пьяный и без рыбы. Сказал, что комары зажрали и это «не твое».
Она подняла на него взгляд. В её глазах не было упрека, только холодная, убивающая ясность.
— Я сложила стоимость всего этого хлама, Максим. Плюс твой новый мотоцикл. Получилось почти два с половиной миллиона за полтора года. Два с половиной миллиона рублей, спущенных на твои сиюминутные «хочу», которые надоедают тебе быстрее, чем ты успеваешь выбросить упаковку. И при этом, когда я заикаюсь о ребенке, ты делаешь скорбное лицо и говоришь, что мы «финансово не готовы».
— Потому что мы не готовы! — рявкнул Максим, начиная терять терпение. Он чувствовал себя загнанным в угол, и лучшей защитой для него всегда было нападение. — Ты видишь только цифры, Алис, но ты не видишь сути. Я живу в стрессе! Я кручусь как белка в колесе! Мне нужна отдушина! Эти вещи… они дают мне почувствовать, что я живой, что я чего-то стою, а не просто функция по зарабатыванию бабла!
— А ребенок, значит, сделает тебя мертвым? — тихо спросила она.
— Ребенок свяжет меня по рукам и ногам! — выкрикнул он, и его лицо пошло красными пятнами. — Ты хочешь запереть меня в четырех стенах! Ты хочешь, чтобы вместо покатушек на байке я гулял с коляской по загазованному двору. Ты хочешь, чтобы вместо нового гаджета я покупал стерилизатор для бутылочек. Ты хочешь превратить мою жизнь в день сурка, где нет ничего, кроме долга и ответственности. А я не хочу! Я не нагулялся, понятно тебе? Мне сорок лет, Алис, но я чувствую, что жизнь только начинается, а ты тянешь меня в болото бытовухи!
Максим тяжело дышал, глядя на жену сверху вниз. Он ожидал, что она заплачет, начнет оправдываться, говорить о любви и продолжении рода. Но Алиса молчала. Она аккуратно закрыла блокнот и положила его на край кровати.
— Значит, дело не в деньгах, — констатировала она. — Дело не в «нестабильной ситуации в стране» и не в «реорганизации на работе». Ты просто врешь. Ты врешь мне уже пять лет. Ты говоришь «дорого», когда речь идет о нас, но для тебя самого цены не существует. Ты готов тратить любые суммы, лишь бы заглушить свой страх перед реальной взрослой жизнью.
— Это не страх, это разумный эгоизм! — парировал Максим, чувствуя, что почва уходит из-под ног, но продолжая цепляться за свою правоту. — Я имею право жить для себя. Я, в конце концов, основной добытчик. Кто платит, тот и заказывает музыку. А ты… ты просто хочешь реализовать свой инстинкт за мой счет. Тебе нужна живая кукла, чтобы сюсюкать, а обеспечивать этот банкет должен я, отказывая себе во всем.
— Отказывая во всем? — Алиса обвела рукой развалы дорогой техники на кровати. — Ты называешь это отказом? Ты купил себе игрушек на стоимость однокомнатной квартиры в регионе, Максим. Ты не добытчик. Ты — капризный ребенок, который дорвался до папиной кредитки. Только папа — это ты сам, а страдаю от этого я.
— Ах, ты страдаешь? — Максим зло рассмеялся. — Бедная, несчастная Алиса! Муж купил мотоцикл, какая трагедия! Да любая другая баба на твоем месте радовалась бы, что мужик при деле, что он не бухает по-черному, не шляется по бабам, а увлекается техникой. Но тебе же мало. Тебе нужно сожрать меня целиком. Тебе нужно, чтобы я растворился в твоих желаниях.
— Я не хочу тебя жрать, — Алиса встала. Теперь они были на одном уровне, и Максим с удивлением заметил, что она совсем не выглядит слабой или подавленной. Наоборот, от неё исходила такая ледяная уверенность, что ему стало не по себе. — Я просто хочу понять, есть ли в этом доме место для кого-то еще, кроме тебя и твоего раздутого Эго.
— В этом доме все есть! — Максим широким жестом обвел комнату. — У тебя есть все условия. Живи, радуйся, занимайся собой. Хочешь — иди на йогу, хочешь — крестиком вышивай. Я тебе что, запрещаю? Но не лезь в мой кошелек и не указывай мне, когда и на что тратить мои деньги. И убери этот хлам с кровати, мне спать пора. Завтра рано вставать, хочу байк обкатать до пробок.
Он развернулся и вышел из спальни, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте. Алиса осталась стоять посреди комнаты, окруженная мертвым пластиком и металлом, символизирующим «свободу» её мужа. Она посмотрела на блокнот, где в графе «Итого» стояла жирная, финальная цифра, перечеркивающая их совместное будущее. Аудит был завершен. Результаты оказались неутешительными: банкротство отношений было неизбежным.
— Я не буду ничего убирать, Максим. И спать в одной кровати с этим складом несбывшихся надежд я тоже не буду. — Алиса стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди. Её голос звучал не громко, но в нём была та особенная твердость, о которую разбиваются любые волны мужского гнева.
Максим сидел на диване, вертя в руках пульт от телевизора, но экран оставался чёрным. Он резко обернулся, и на его лице отразилась смесь раздражения и искреннего непонимания. Для него конфликт был исчерпан: он — добытчик, он купил вещь, он имеет право. То, что жена продолжает «пилить», казалось ему нарушением всех законов мироздания.
— Ты сейчас серьезно? — он швырнул пульт на подушку. — Ты собираешься устроить бойкот из-за мотоцикла? Алис, тебе самой не смешно? Взрослая баба, а ведешь себя как обиженная школьница, которой не купили мороженое. Я же сказал: я устал. Я хочу лечь в чистую постель, а не на склад электроники.
— Мне не смешно. Мне противно, — она прошла в комнату и села в кресло напротив него. Между ними был журнальный столик, но казалось, что их разделяет минное поле. — Давай начистоту. Дело ведь не в том, что сейчас «не время». И не в том, что у нас нет денег. Ты просто не хочешь детей. Никогда не хотел. Все эти пять года ты просто тянул резину, надеясь, что мне надоест, или я стану слишком старой, или случится чудо, и тема отпадет сама собой.
Максим напрягся. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он ненавидел такие разговоры — прямые, без возможности увильнуть за шуткой или обещанием «подумать об этом завтра».
— Я не говорил, что не хочу, — процедил он сквозь зубы, избегая её взгляда. — Я говорил, что дети — это ответственность. Это конец свободной жизни. Ты хоть понимаешь, что это такое? Это бессонные ночи, крики, врачи, сопли, школа, репетиторы. Это пылесос для денег и времени! А я только начал жить! Я только начал позволять себе то, о чем мечтал в двадцать лет, когда у меня в кармане была дырка от бублика!
— Тебе сорок, Максим, — напомнила Алиса. — В двадцать лет нормально мечтать о байке и свободе. В сорок нормально думать о том, что останется после тебя, кроме груды пластика и стоптанной резины. Ты называешь детей «пылесосом для денег», но сам тратишь бюджет небольшой африканской страны на свои развлечения. Ты боишься не ответственности. Ты боишься конкуренции.
— Какой еще, к черту, конкуренции? — он вскочил с дивана и начал нервно расхаживать по комнате. — Ты бредишь! Я просто хочу пожить для себя! Я пахал пятнадцать лет без продыху! Я имею право на свой кусок счастья, на ветер в лицо, на адреналин! А ты хочешь надеть на меня хомут и заставить пахать еще больше, только теперь на спиногрыза, который даже спасибо не скажет!
— Вот мы и пришли к сути, — Алиса кивнула, словно подтверждая свой диагноз. — «Спиногрыз». «Хомут». Для тебя ребенок — это паразит, который отнимет у тебя твои ресурсы. Твоё внимание. Твои игрушки.
— Да, черт возьми! Да! — заорал Максим, останавливаясь перед ней. Его лицо исказилось, маска благоразумного семьянина слетела окончательно, обнажив испуганное, эгоистичное нутро. — Я не хочу делить свои деньги с кем-то еще! Я не хочу отказываться от поездки на Алтай ради покупки коляски! Я не хочу слушать плач по ночам вместо рева мотора! Я хочу быть свободным мужчиной, а не обслуживающим персоналом для младенца! Ты этого хотела? Ты хотела правды? Вот она! Жри!
В комнате повисла тяжелая, густая пауза. Слова, вырвавшиеся из него, висели в воздухе, как дым после выстрела. Максим тяжело дышал, глядя на жену с вызовом, ожидая истерики, слез, мольбы. Но Алиса сидела абсолютно спокойно. Она смотрела на него не как на мужа, а как на досадную ошибку в расчетах, которую наконец-то удалось найти и обезвредить.
Она медленно поднялась с кресла. Теперь она казалась выше, значительнее его, несмотря на его физическую силу и громкий голос. Она подошла к нему вплотную и посмотрела прямо в глаза — в эти испуганные глаза стареющего мальчика, который так и не научился отдавать.
— Ты купил себе мотоцикл, а мне говоришь, что дети — это дорого! Ты просто эгоист, который боится, что ему придется делиться игрушками! Тебе сорок лет, а ты ведешь себя как подросток! Мне надоело ждать, пока ты повзрослеешь! Я ухожу искать мужчину, а не большого ребенка!
— Да и катись! — Максим захохотал, но смех вышел каким-то лающим, искусственным. Он демонстративно упал обратно на диван, закинув ноги на журнальный столик, едва не опрокинув вазочку с засохшим печеньем. — Напугала ежа голой задницей! Думаешь, я побегу за тобой, хватая за подол? «Остановись, любимая, я все осознал»? Ага, разбежался. Иди! Посмотрим, кому ты нужна в тридцать пять с твоими претензиями и биологическими часиками, которые тикают громче, чем будильник.
Алиса ничего не ответила. Она прошла мимо него, словно он был предметом мебели, и направилась в спальню. Там, среди коробок с гаджетами и разбросанных проводов, она достала свой старый дорожный чемодан. Звук открывающейся молнии прозвучал в тишине квартиры как звук разрываемой ткани мироздания — резкий, окончательный.
Максим слышал, как она открывает шкаф. Слышал шорох вешалок. Слышал, как с глухим стуком падают в чемодан джинсы и свитера. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как внутри нарастает странная, холодная пустота. Это не был страх — страх он гнал от себя, заменяя его привычной злостью. Это было ощущение сквозняка, который вдруг задул в наглухо закрытой комнате.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — крикнул он, не вставая. — Ты рушишь семью из-за каприза! Из-за зависти к тому, что я умею жить, а ты — нет! Вернешься ведь через неделю, когда деньги закончатся. Приползешь, Алис!
Она вышла в коридор через пятнадцать минут. В джинсах, в той самой куртке, которую они покупали вместе три года назад, когда еще казалось, что смотрят в одну сторону. Чемодан мягко катился по ламинату. В другой руке она держала небольшую сумку с документами. На лице не было ни слез, ни красных пятен. Только усталость человека, который долго тащил в гору камень, а потом просто разжал пальцы и позволил ему скатиться вниз.
— Я не вернусь, Максим, — спокойно сказала она, останавливаясь у зеркала. — И дело не в деньгах. У меня есть накопления, о которых ты не знал, потому что был слишком занят выбором спиннингов. А насчет семьи… Семьи у нас не было. Было сожительство двух людей, один из которых играл в жизнь, а другой пытался эту жизнь построить.
Она положила связку ключей на тумбочку. Металл звякнул о стекло, ударившись о бок того самого черного шлема. Символизм момента был настолько ярким, что даже Максим поморщился. Ключи от дома рядом с ключом к его эгоистичной свободе.
— Ты оставляешь меня одного? — в его голосе проскользнула нотка паники, которую он тут же попытался замаскировать сарказмом. — Бросаешь мужа в трудную минуту душевного подъема?
— Я оставляю тебя наедине с тем, кого ты любишь больше всего на свете, — ответила она, глядя на его отражение в зеркале. — С самим собой. И с твоими вещами. У тебя теперь будет много места для новых коробок. Можешь даже детскую под склад переделать, ты же всегда об этом мечтал.
— Ну и вали! — он вскочил, чувствуя, как его трясет от бессилия. — Вали к мамочке! Найди себе скучного бухгалтера, рожай с ним хоть футбольную команду! А я буду ездить на байке, буду путешествовать, буду дышать полной грудью! Я свободен, слышишь? Свободен!
— Ты не свободен, Максим. Ты пуст, — тихо произнесла Алиса. — И никакие покупки эту пустоту не заполнят.
Она открыла дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и чьим-то жареным луком — запахом обычной, не глянцевой жизни. Алиса перешагнула порог и, не оглядываясь, закрыла за собой дверь. Замок щелкнул. Этот звук был тихим, но для Максима он прозвучал громче выстрела.
Он остался стоять посреди прихожей. Тишина навалилась мгновенно, ватная, плотная, звенящая. Он ожидал почувствовать облегчение, эйфорию победителя, который отстоял свою территорию. Но вместо этого он почувствовал, как стены квартиры вдруг сдвинулись, став давящими и серыми.
Максим медленно прошел на кухню. На столе так и стоял черный шлем, блестящий в свете лампы, как инопланетный артефакт. Рядом лежала упаковка от фолиевой кислоты, которую Алиса забыла выбросить. Он взял шлем в руки. Тяжелый. Дорогой. Идеальный. Он посмотрел в визор и увидел свое отражение: искаженное, с испуганными глазами и растерянным ртом.
— Ну вот, — сказал он вслух, и его голос эхом отразился от кафеля. — Теперь заживем. Никто не пилит. Никто не требует. Красота.
Он провел рукой по гладкому карбону. Холодный. Мертвый пластик. Он вдруг вспомнил, как Алиса грела ему руки своими ладонями, когда они возвращались с зимних прогулок. Вспомнил, как она смеялась. Вспомнил, как пахли её волосы.
Взгляд упал на ключи, оставленные ею. Брелок с пушистым зайцем, которого он подарил ей на первом свидании, выглядел сейчас как маленькое надгробие их брака.
Максим сел на стул, все еще сжимая шлем в руках, как спасательный круг. Он оглядел кухню, заставленную дорогой техникой, прошел взглядом в коридор, где виднелась спальня с горой его «игрушек». Все это было его. Все это стоило миллионы. Но в этой квартире больше не было жизни.
Он включил чайник, просто чтобы создать какой-то шум, чтобы заглушить тишину, которая начинала давить на барабанные перепонки. Но шум закипающей воды лишь подчеркнул его одиночество.
— Я свободен, — повторил он, но слова застряли в горле комком.
Он понял, что победил. Он отстоял свои деньги, свой мотоцикл, свое право жить для себя. Но цена этой победы стояла перед ним пустой чашкой на столе. Он выиграл бой, но остался на выжженной земле, где единственным его собеседником теперь будет эхо собственного голоса и холодный блеск вещей, которые никогда не смогут его обнять…
