— Ну и духота здесь, словно в склепе, — Станислав с остервенением дернул узел галстука, который весь вечер душил его, как удавка. Ткань с треском ослабла, открывая покрасневшую шею. — Окна, что ли, не могла оставить на проветривание? Заходим, как в газовую камеру.
Он не стал ждать ответа, прошел вглубь узкого коридора, на ходу сбрасывая пиджак. Тот грузно упал на пол, подняв микроскопическое облачко пыли, но Станислав даже не обернулся. Вероника молча подняла вещь, привычным движением встряхнула и повесила на крючок вешалки. От мужа пахло смесью дорогого коньяка, чужих духов, которыми пропиталась одежда в гостях, и его собственным, резким запахом раздражения.
— Ты три часа нахваливал вентиляцию в доме Олега, — спокойно заметила Вероника, расстегивая молнию на сапогах. Ей хотелось поскорее смыть с себя этот вечер, снять макияж и забыть то унизительное зрелище, свидетелем которого она была. — Говорил, что там дышится, как в Альпах.
— Потому что там бабок вбухано столько, сколько мы за две жизни не заработаем! — рявкнул Станислав, опираясь рукой о стену, чтобы стянуть тесные лакированные туфли. — Конечно, там Альпы. Там, черт возьми, климат-контроль умнее, чем половина его гостей. А у нас что? Бетонная коробка, пропитанная запахом соседской жареной рыбы.
Он наконец избавиться от обуви и с наслаждением пошевелил пальцами в носках. Вероника смотрела на него и не узнавала человека, который еще сорок минут назад, сидя за огромным дубовым столом в загородном доме её кузена, был образцом галантности и дружелюбия. Там, под светом хрустальных люстр, Станислав буквально светился. Он ловил каждое слово Олега, громко смеялся над его несмешными шутками про налоговую, то и дело подливал ему вина и бесконечно восхищался всем подряд: от прожарки стейка до текстуры обоев в гостиной.
— А этот твой братец… — Станислав прошел на кухню, и Вероника услышала, как звякнуло стекло — он доставал остатки виски из верхнего шкафчика. — «Стас, дружище, это коллекционное, попробуй нотки дуба». Тьфу. Обычное пойло, просто этикетка красивая. Строит из себя аристократа в пятом поколении, а у самого на лбу написано — торгаш. Обычный барыга, которому просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте.
Вероника прошла следом за ним. Кухня встретила их привычным гудением старого холодильника и мигающей лампочкой вытяжки, которую Станислав обещал починить уже полгода. Муж сидел за столом, крутя в руках стакан. Его лицо, раскрасневшееся от алкоголя, теперь выражало не подобострастие, а брезгливое презрение.
— Ты весь вечер не отходил от него, — сказала Вероника, присаживаясь на край табурета. Она не хотела начинать ссору, но контраст был слишком разительным, чтобы его игнорировать. — Ты называл его финансовым гением. Ты сказал, цитирую: «Олег, твой ум — это национальное достояние». Ты правда думал, что никто не замечает, как это выглядит?
— Это называется дипломатия, Вероника. Ди-пло-ма-тия, — он по слогам отчеканил слово, словно объяснял что-то неразумному ребенку, и сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, но не успокоила, а лишь подлила масла в огонь его внутренней злости. — Тебе это слово незнакомо, я знаю. Ты привыкла сидеть в углу, ковырять вилкой салат и ждать, пока тебе кость кинут. А с такими индюками, как твой кузен, надо играть. Улыбаться, кивать, гладить их раздутое эго. Чтобы они расслабились и потеряли бдительность.
— Потеряли бдительность перед чем? — холодно спросила она. — Ты не на войне, Стас. Это был семейный ужин. Юбилей.
— Семейный ужин? — он хохотнул, но смех вышел лающим и злым. — Не смеши меня. Это была ярмарка тщеславия. Ты видела, как он смотрел на меня, когда я хвалил его костюм? Я ему говорю: «Олег, этот цвет тебе идет, ты в нем как сенатор». А сам думаю: «На тебе, жирном борове, даже «Бриони» сидит как мешок из-под картошки». Но он поплыл! Глазки замаслились, плечи расправил. Идиот. Ему льстят в глаза, а он и рад уши развесить.
Станислав с силой поставил стакан на стол. Столешница, покрытая дешевой клеенкой с рисунком под мрамор, глухо отозвалась. Он обвел взглядом их крошечную кухню — обшарпанные фасады гарнитура, которые они купили на распродаже пять лет назад, выцветшие занавески, плитку с трещиной у раковины. В сравнении с роскошным особняком, где они только что были, эта обстановка казалась ему не просто бедной, а оскорбительной. Словно сама эта кухня смеялась над ним.
— Я делал это ради нас, между прочим, — вдруг заявил он, и в его голосе появились нотки агрессивной обиды. — Я налаживал мосты. Я создавал атмосферу. Пока ты сидела с каменным лицом, будто тебе все должны, я работал. Я обрабатывал клиента. Потому что в нормальных семьях, Вероника, принято помогать друг другу. Если один поднялся, он должен тянуть остальных. Это закон стаи. А твой братец, похоже, считает, что он один такой уникальный.
— Он никому ничего не должен, — тихо, но твердо произнесла Вероника. — Он всего добился сам. И он всегда хорошо к нам относился.
— Хорошо относился? — Станислав наклонился вперед, его глаза сузились. — Это ты называешь «хорошо»? Пригласить нас пожрать салатов раз в полгода, чтобы мы посмотрели, как барин живет? Да он издевается над нами! Он специально это делает. «Ой, Стас, а ты всё там же работаешь? В продажах? Ну, тоже дело нужное». Слышала этот тон? Сни-схо-ди-тель-ный. Он смотрит на меня как на грязь под ногтями. И ты это позволяешь.
Вероника смотрела на мужа и чувствовала, как внутри нарастает тошнота. Ей вспомнилось, как пару часов назад Станислав, поднимая тост, практически со слезами на глазах говорил о том, какой Олег замечательный человек и как он гордится родством с ним. А теперь этот же рот извергал потоки желчи. Лицемерие Станислава было не просто неприятным, оно было физически отталкивающим.
— Если он тебе так противен, зачем ты просил его взять тебя к себе в фирму? — спросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Я слышала, как ты шептал ему это на ухо, когда мы курили на террасе. Ты клянчил должность.
Станислав замер. Его лицо на мгновение исказилось, будто его поймали на краже мелочи из кармана, но тут же приняло выражение оскорбленной добродетели. Он медленно откинулся на спинку скрипнувшего стула и скрестил руки на груди.
— Я не клянчил, — процедил он сквозь зубы. — Я предлагал свои услуги. Я давал ему шанс нанять толкового человека, которому можно доверять, а не тех жополизов, которыми он себя окружил. Но тебе этого не понять. Ты же у нас гордая. Тебе нравится жить в этом… в этом свинарнике и считать копейки до зарплаты.
Станислав снова плеснул виски в стакан, даже не потрудившись добавить льда или колы. Янтарная жидкость ударилась о дно с глухим всплеском, словно подчеркивая тяжесть повисшего в воздухе напряжения. Он сделал жадный глоток, поморщился, вытирая губы тыльной стороной ладони, и обвел кухню мутным, оценивающим взглядом. Его глаза, только что сиявшие угодливым блеском перед гостями, теперь сузились, превращаясь в щели прицела.
— Свинарник, — выплюнул он, ткнув пальцем в сторону кухонного гарнитура, где пленка на дверце слегка отошла от влажности. — Просто убожество. Ты видела его столешницу, Вероника? Настоящий мрамор, цельный кусок. А у нас что? Опилки, склеенные соплями китайского рабочего. И ты называешь это жизнью?
Вероника молча смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Ей не хотелось вступать в этот разговор, потому что она знала его наизусть. Каждая встреча с более успешными знакомыми заканчивалась одинаково: Станислав превращался в обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку, только вместо слез у него была желчь.
— Я работаю, Стас, — тихо произнесла она, стараясь сохранять спокойствие. — И ты работаешь. Мы живем по средствам. Эта кухня куплена на наши деньги, честно заработанные.
— Честно заработанные! — передразнил он её, скривившись так, будто раскусил лимон. — Какая же ты у меня правильная, аж тошно. «Честно заработанные копейки». А твой брат, по-твоему, нечестно живет? Или ты думаешь, он на заводе у станка стоял, чтобы такой дом отгрохать? Нет, дорогая. Он просто умеет брать от жизни всё. А мы с тобой подбираем объедки.
Он встал и начал мерить шагами крошечное пространство кухни. Два шага до окна, разворот, два шага до холодильника. В этой тесноте он казался самому себе тигром в клетке, несправедливо запертым, в то время как другие гуляют на воле.
— Ты хоть представляешь, сколько стоили те часы, которые болтались у него на запястье? — Станислав остановился напротив жены, нависая над ней. — Я загуглил, пока сидел в туалете. Два с половиной миллиона. Два с половиной! Это стоимость нашей машины, умноженная на три. Он носит на руке квартиру в регионе, Вероника! А ты сидишь рядом и улыбаешься, жуешь его канапе и делаешь вид, что так и надо.
— Это его деньги, Стас. Не твои и не мои, — Вероника подняла на него взгляд. В её глазах не было страха, только глубокая усталость. — Олег занимается бизнесом пятнадцать лет. Он рисковал, он прогорал, он начинал с нуля. Почему ты считаешь только его прибыль, но забываешь про его седину в тридцать пять?
— Потому что мне плевать на его седину! — рявкнул Станислав, ударив ладонью по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула, звякнув о блюдце. — Мне важно, что мы с тобой живем как нищеброды, имея под боком золотую жилу! У тебя брат — миллионер, а ты ходишь в пуховике третий сезон. Это нормально? Ты считаешь, это нормально?
— Я сама покупаю себе вещи. И мне не стыдно за мой пуховик, — твердо ответила она. — А вот за тебя сегодня было стыдно. Ты так старался ему понравиться, так заглядывал в рот… А теперь стоишь здесь и поливаешь его грязью. Это двуличие, Стас.
— Это не двуличие, это выживание! — он снова рухнул на стул, словно ноги перестали его держать. — Ты просто дура, Вероника. Наивная, гордая дура. В этом мире связи решают всё. Не ум, не трудолюбие, а связи! У нас есть прямой выход на человека, который может одним звонком изменить нашу жизнь. Он мог бы меня устроить к себе замом. Мог бы дать денег на стартап. Да просто подарить нам квартиру он может, и даже не заметит убытка в своем бюджете!
Станислав говорил с таким жаром, будто уже распланировал, как потратит деньги Олега, и теперь искренне возмущался тем, что средства до сих пор не поступили на счет. Его философия была проста и непробиваема: если у кого-то есть много, он обязан делиться с теми, у кого мало, особенно если это «свои».
— Родня должна помогать родне, — продолжал он, глядя в одну точку на стене. — Это закон крови. А ты ведешь себя так, будто мы чужие. Тебе гордость мешает? «Я сама, я сама». Ну и что ты сама? Старший бухгалтер в конторе по продаже окон? Потолок твоей карьеры — это премия в пять тысяч на Новый год. А могла бы быть финансовым директором у брата, ездить на служебном «Мерседесе» и не думать, хватит ли нам до зарплаты.
— Я не хочу быть обязанной, — отрезала Вероника. — Я не хочу, чтобы мне потом тыкали этим в лицо. И я не хочу, чтобы мой муж работал у моего брата только потому, что он мой муж.
— Ах, вот оно что! — Станислав горько усмехнулся. — Ты боишься, что я не справлюсь? Считаешь меня идиотом? Думаешь, я способен только бумажки перекладывать? Конечно, твой Олег — гений, а я так, приживалка.
— Ты сам это сказал, — тихо заметила Вероника.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни. Станислав медленно повернул голову к жене. Его лицо пошло красными пятнами. Он чувствовал, как внутри закипает не просто раздражение, а настоящая, черная обида. Обида человека, который уверен в своей исключительности, но мир почему-то отказывается это признавать.
— Значит, так ты обо мне думаешь? — его голос стал тихим и опасным. — Я тут распинаюсь, строю стратегии, как вытащить нас из этого болота, а ты… Ты просто не хочешь, чтобы мы жили хорошо. Тебе нравится быть мученицей. Нравится страдать и гордиться своей бедностью. Это такая удобная позиция, правда? Ничего не делать, только нос воротить от возможностей.
Он снова потянулся к бутылке, но рука дрогнула, и виски пролилось на клеенку. Станислав выругался, схватил тряпку и начал яростно тереть пятно, словно пытаясь стереть вместе с ним и свою неудачливую жизнь.
— Ты не понимаешь одного, — прошипел он, не поднимая головы. — Пока ты строишь из себя святую, другие пользуются моментом. Я видел, как его партнер, этот скользкий тип в очках, крутился вокруг Олега. Он своего не упустит. А мы останемся здесь, в этой хрущевке, с твоими принципами и моим пустым кошельком. И знаешь, кто в этом будет виноват? Не Олег, не правительство, не кризис. А ты. Только ты.
Вероника смотрела на его сутулую спину, на дергающиеся локти, и ей вдруг стало невыносимо жаль не себя, а именно его. Жаль, что взрослый мужчина превратился в завистливого подростка, который считает, что ему все должны просто по факту существования. Но жалость эта была холодной, без капли тепла. Она понимала, что этот разговор — только прелюдия. Станислав не успокоится, пока не найдет виноватого в своей несостоятельности, и этот виноватый сидит прямо перед ним.
Станислав резко выдохнул, и этот звук в тишине кухни показался похожим на шипение проколотой шины. Он больше не кричал. Теперь он говорил вкрадчиво, почти шепотом, но от этого его голос звучал еще более ядовито, проникая под кожу, как ледяная игла. Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло и, не оборачиваясь, продолжил свою отповедь, словно разговаривал со своим отражением в черном прямоугольнике ночи.
— Ты помнишь, о чем я тебя просил месяц назад? — спросил он, и в его тоне сквозила ледяная усталость учителя, отчитывающего безнадежного двоечника. — Всего один звонок. «Олег, у Стаса проблемы на работе, его не ценят, а у вас открывается филиал». Простая фраза. Но ты её не сказала. Ты решила, что твоя корона упадет, если ты попросишь за мужа.
— Я не просила, потому что знаю, какой ответ ты бы получил, — Вероника сидела прямо, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели. Ей казалось, что воздух на кухне стал густым и вязким. — Олег не берет родственников. Это его принцип. Он уволил троюродного брата за опоздания. Ты хотел, чтобы я поставила нас в неловкое положение?
— Принципы… — Станислав медленно повернулся. Его лицо исказила гримаса отвращения. — Принципы — это для бедных, Вероника. Богатые переписывают правила под себя. Если бы ты позвонила и пустила слезу, если бы ты сыграла роль несчастной сестренки, которой нечем платить за ипотеку, он бы растаял. У всех этих нуворишей есть одна слабость — они обожают чувствовать себя спасителями. Это тешит их самолюбие круче, чем новая яхта.
Он отошел от окна и навис над ней, опираясь руками о спинку её стула. Вероника почувствовала запах перегара, смешанный с ароматом дорогого парфюма, который он украдкой брызнул на себя в ванной Олега.
— Тебе нужно было просто немного унизиться, — продолжил он, смакуя каждое слово, будто давал мастер-класс по выживанию. — Сделать вид, что мы нуждаемся. Что мы пропадем без его мудрого руководства. Смотреть снизу вверх, восхищаться, поддакивать. Да, это неприятно. Да, внутри все кипит. Но это работает! Я сегодня весь вечер пахал, Вероника. Я смеялся над его тупыми шутками, я хвалил его безвкусный галстук, я слушал его бредни про макроэкономику. Я работал языком, чтобы пробить эту стену! А ты? Ты сидела с видом оскорбленной королевы и все портила.
Вероника подняла глаза. Впервые за все время брака она увидела мужа таким, какой он есть на самом деле. Не просто раздраженным или уставшим, а пустым. Человеком-функцией, для которого люди — это лишь ступеньки, а эмоции — разменная монета.
— Ты хотел, чтобы я врала? — тихо спросила она. — Чтобы я притворилась жалкой попрошайкой ради должности для тебя?
— Я хотел, чтобы ты была женой! — рявкнул он, и жилка на его виске судорожно дернулась. — Женой, которая думает о благополучии семьи, а не о своей драгоценной гордости. Ты хоть понимаешь, как ты выглядела? «Ой, нет, спасибо, нам ничего не надо, у нас все хорошо». Дура! У кого «хорошо»? У нас? В этой дыре с капающим краном? Ты украла у меня шанс, Вероника. Ты своим молчанием и своим каменным лицом перечеркнула все мои старания. Он смотрел на тебя и видел, что тебе ничего не нужно. А раз не нужно — зачем давать?
Станислав отошел к холодильнику, рывком открыл дверцу, но ничего не взял и с грохотом захлопнул её обратно. Его раздражало все: и эта кухня, и молчание жены, и собственное бессилие.
— Ты просто завистник, Стас, — голос Вероники был ровным, но в нем звенела сталь. — Ты не хочешь работать, как Олег. Ты хочешь получить все готовое, просто потому что ты удачно женился на его сестре. Тебе не нужна должность, тебе нужна кормушка.
— Замолчи! — он развернулся так резко, что чуть не сбил со стола сахарницу. — Не смей меня учить жизни! Ты, серая мышь, которая боится лишний раз рот открыть. Я мужчина! Я должен обеспечивать, я должен добывать! Но как я могу добывать мамонта, если моя жена связывает мне руки? Ты — балласт, Вероника. Тяжелый, бесполезный балласт. У тебя в руках золотой ключ, а ты используешь его, чтобы ковырять в носу.
Он подошел вплотную, его глаза горели нездоровым блеском. Сейчас он верил в каждое свое слово. В его искаженной реальности Вероника была главным злодеем, тюремщиком, удерживающим его от великих свершений.
— Я мог бы быть на его месте, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Если бы у меня был такой старт, если бы мне помогли… Я умнее его! Я хитрее! Я вижу людей насквозь! А ты заставляешь меня гнить в офисе за копейки, потому что тебе «стыдно просить». Знаешь, что самое смешное? Олег наверняка ждал, что мы попросим. Он ждал момента, чтобы проявить великодушие. А ты лишила его этого кайфа, а меня — будущего. Ты просто эгоистка, которая думает только о своем моральном комфорте.
Вероника слушала этот поток обвинений и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь, нет — она умерла еще раньше, где-то между вторым и третьим тостом за здоровье Олега. Умирала надежда. Надежда на то, что перед ней просто запутавшийся, уставший человек. Нет, перед ней стоял враг. Чужой, холодный, расчетливый враг, который презирал её за честность и ненавидел за то, что она не умеет продаваться.
— Значит, моя честность для тебя — недостаток? — спросила она, вставая. Ноги были ватными, но стоять сейчас было необходимо.
— Твоя честность — это глупость! — выплюнул Станислав. — В мире волков овцы не выживают. А ты — овца, которая гордится своей шерстью, пока её ведут на стрижку. Я пытался сделать из нас людей. Пытался выгрызть нам место под солнцем. Но с таким союзником, как ты, войну не выиграть. Ты предательница, Вероника. Самая настоящая предательница интересов собственной семьи.
Станислав тяжело дышал, словно только что пробежал марафон. Его лицо лоснилось от пота, а расстегнутый ворот рубашки открывал пульсирующую вену на шее. Он чувствовал себя победителем в этом споре, полагая, что наконец-то донес до жены простую истину: в этом мире нужно быть зубастым. Он был уверен, что его агрессия — это проявление силы, необходимой для встряски их застоявшегося болота.
— Завтра утром, — он ткнул пальцем в столешницу, оставляя на клеенке жирный отпечаток, — ты берешь телефон и звонишь Олегу. Не пишешь смс, не мямлишь, а звонишь и говоришь, что мы хотим встретиться. Без лишних ушей. Скажешь, что у меня есть идея для его бизнеса. И не дай бог, Вероника, ты снова включишь свою гордость. Мы семья, и ты сделаешь так, как я сказал.
Вероника смотрела на него и не чувствовала ни страха, ни обиды. Внутри стало пусто и стерильно, как в операционной после кварцевания. Все годы их совместной жизни, все эти компромиссы, попытки понять его сложный характер, оправдания его неудач — все это сгорело за один вечер. Перед ней сидел не муж, не партнер и даже не сожитель. Это был паразит, который злился на то, что донор отказывается давать больше крови.
Она медленно встала. Стул не скрипнул — она отодвинула его аккуратно, без резких движений. Станислав, ожидавший истерики, слез или хотя бы покорного кивка, нахмурился. Её спокойствие сбивало его с толку. В её взгляде было что-то такое, от чего ему захотелось спрятать глаза, но он, напротив, выпятил подбородок, стараясь сохранить доминантную позу.
— Ты все поняла? — рявкнул он, но голос предательски дрогнул.
Вероника подошла к окну, задернула штору, отсекая их от уличных фонарей, и повернулась к мужу. Теперь она смотрела на него с холодной брезгливостью, как смотрят на раздавленное насекомое.
— Я поняла только одно, Стас, — её голос звучал ровно, без единой эмоциональной ноты, словно она зачитывала приговор. — Я жила с иллюзией. Я думала, что у нас временные трудности, что ты просто ищешь себя. А оказалось, ты давно себя нашел. Ты нашел себя в зависти.
— Опять ты за свое… — начал было он, но Вероника подняла руку, останавливая его поток слов жестким жестом.
— Замолчи. Сейчас говорю я. Ты весь вечер играл спектакль…
— Ник…
— Ты набивался в друзья к моему двоюродному брату-бизнесмену, просил взять тебя на работу и хвалил его костюм, а дома заявил, что он «напыщенный индюк», которого надо раскулачить! Ты обвинил меня в том, что я не умею пользоваться связями родни, чтобы мы жили богато! Ты просто жалкий завистник! Прощай!
Слова упали в пространство кухни тяжелыми гирями. Станислав опешил. Он открыл рот, чтобы привычно перебить, унизить, задавить громкостью, но не смог издать ни звука. Слово «прощай» прозвучало не как театральное прощание в дверях с чемоданами, а как фиксация факта смерти. Смерти их брака.
— Ты что несешь? — наконец выдавил он, кривя губы в усмешке, которая больше напоминала судорогу. — Какое «прощай»? Мы в одной квартире, дура. Ипотека на мне, если ты забыла. Куда ты денешься?
— Я никуда не денусь, — спокойно ответила Вероника, опираясь бедром о подоконник. — Я буду спать в гостиной. Завтра мы обсудим, как будем делить счета и когда выставим квартиру на продажу. Но как муж ты для меня закончился пять минут назад. Я больше не позволю тебе использовать меня как таран для твоих амбиций. И я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе приблизиться к Олегу. Я скорее предупрежу его, кто ты есть на самом деле.
Лицо Станислава побагровело. Угроза рассказать всё брату подействовала на него сильнее, чем любые слова о разводе. Он понял, что она не шутит. Вероника только что лишила его главного козыря — возможности паразитировать на её родне.
— Ах ты дрянь… — прошипел он, поднимаясь. — Ты смеешь мне угрожать? Да кому ты нужна без меня? Старая, унылая бухгалтерша! Я тебя из жалости терпел!
— Терпел? — Вероника даже не пошевелилась, когда он сделал шаг в её сторону. — Ты терпел не меня. Ты терпел свою несостоятельность, прикрываясь мной. Но теперь прикрытия нет. Ты остался один на один со своей желчью, Стас. И знаешь, что самое страшное? Олег прекрасно видел, как ты лебезил. Он не глупый. Он видел твою фальшивую улыбку и твой жадный взгляд. Единственная причина, по которой он с тобой разговаривал — это уважение ко мне. Которое ты сегодня уничтожил.
Станислав замер. Слова жены попали в самую болезненную точку. Мысль о том, что его «актерская игра» была очевидна, что над ним, возможно, смеялись, пока он старался угодить, была невыносима. Его эго, раздутое алкоголем и обидой, получило смертельный удар.
— Пошла вон, — тихо сказал он, падая обратно на стул. Ему вдруг стало нечем дышать. — Убирайся с моей кухни.
— С нашей кухни, — поправила Вероника. — И я уже ухожу. Мне здесь воняет. Воняет не дешевой едой и не старым ремонтом, Стас. Воняет твоей гнилью.
Она развернулась и вышла из кухни. Никакого хлопанья дверью. Никаких рыданий в подушку. Только тихий шелест её тапочек по линолеуму и щелчок выключателя в коридоре.
Станислав остался сидеть в полумраке, освещаемый лишь уличным фонарем за окном. Он схватил бутылку, плеснул остатки виски прямо в горло, закашлялся, но облегчения не наступило. Злость никуда не делась, она лишь сгустилась, превратившись в черный, липкий ком в груди. Он сидел в квартире, которую ненавидел, с женщиной, которая его презирала, и понимал, что завтрашнего утра, где он станет правой рукой миллионера, никогда не наступит.
Где-то за стеной у соседей завыла собака, вторя его внутреннему состоянию. Он с силой сжал стакан в руке, чувствуя, как стекло врезается в ладонь, но боли не было. Было только четкое осознание: он проиграл. И виноваты в этом были все вокруг, кроме него самого…
