— Ты отдал наш первоначальный взнос сестре на свадьбу?! Ты в своём уме?! Мы пять лет ели макароны, чтобы съехать со съемной квартиры! А твоя сестрица захотела лимузин и банкет?! Иди и забирай деньги обратно прямо сейчас! Мне плевать, что она обидится! Или ты возвращаешь деньги, или я подаю на развод!
Марина кричала. Она выкрикивала эти слова с такой ледяной четкостью, что они казались тяжелыми булыжниками, падающими на кухонный стол. В руках она сжимала смартфон, на экране которого светилось банковское приложение. Баланс накопительного счета, который они пополняли с маниакальным упорством каждый месяц, показывал издевательский ноль.
Константин сидел напротив, ссутулившись над тарелкой с остывшим ужином. Он не смел поднять глаза. Его плечи, обтянутые застиранной домашней футболкой, казались узкими и жалкими. На кухне съемной «двушки» пахло старыми обоями и жареным луком — запахом, который въелся в стены за десять лет чужих жизней.
— Марин, ну не начинай, — тихо пробормотал он, ковыряя вилкой клеенку. — Это же не навсегда. Это заем. Вика отдаст. У них там форс-мажор случился, ресторан выставил новый счет, а у жениха деньги на депозите зависли. Ну не мог же я родную сестру без праздника оставить? Она мне звонила в слезах, говорила, что все отменять придется.
— В слезах? — Марина шагнула к столу, опираясь ладонями о столешницу так, что побелели костяшки. — А я, значит, смеяться должна? Ты хоть понимаешь, что ты наделал, Костя? Завтра в десять утра сделка. Риелтор уже заказал ячейку. Продавцы выписались из квартиры. Мы сидим на коробках. А денег нет.
Она обвела рукой пространство вокруг. В коридоре громоздились стопки упакованных книг и одежды, замотанные скотчем. Они жили на чемоданах последние две недели, предвкушая, как наконец-то войдут в свою собственную квартиру, где можно будет вбить гвоздь, не спрашивая разрешения у хозяина.
— Я думал… я надеялся, мы сможем перенести, — выдавил из себя Константин. — Скажем, что банк проверку затянул. Или документы переделывать надо. Оттянем на месяц-другой. Вика с подаренных денег часть вернет, Слава кредит возьмет…
— Ты идиот? — спросила Марина совершенно спокойным, будничным тоном, от которого у Константина по спине пробежал холодок. — Какой месяц? Квартира уйдет завтра к обеду. У нас договор задатка истекает. Мы теряем не только квартиру, мы теряем задаток в сто тысяч. Ты и его сестре подарил?
Константин наконец поднял голову. В его взгляде читалась смесь вины и глупого упрямства, свойственного людям, которые знают, что неправы, но признать это — значит расписаться в собственной несостоятельности.
— Да что ты заладила про деньги! — вдруг повысил он голос, пытаясь защищаться нападением. — Это моя сестра! Единственная! Она один раз замуж выходит. Ей хотелось сказку, понимаешь? Белое платье, карету, голубей… А у Славки денег впритык. Ну не позориться же им перед родней жениха? Там люди состоятельные, а Вика что, в сарае праздновать должна? Я старший брат, я должен был помочь.
Марина смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Пять лет они жили в режиме жесткой экономии. Она помнила, как прошлой зимой ходила в осенних сапогах, подкладывая теплые стельки, потому что старые зимние развалились, а новые стоили как половина ежемесячного взноса в «копилку». Она помнила, как Костя сам стриг себя машинкой перед зеркалом, чтобы не тратиться на парикмахерскую. Они не были в отпуске четыре года. Каждый рубль, каждая премия, каждая подработка — всё шло на этот счет. Ради того, чтобы у них был свой угол.
И теперь этот «угол» превратился в лимузин для Вики. Для капризной, инфантильной Вики, которая ни дня в жизни не работала нормально, порхая с одной шеи на другую.
— Сказку ей хотелось… — медленно повторила Марина. — А мне, Костя, хотелось просто жить. Не существовать, считая копейки до зарплаты, а жить. Я три года не лечила зубы, ждала, пока ипотеку возьмем. У меня пломба вылетела полгода назад, я жую на одной стороне. Ты об этом подумал, когда спонсировал голубей?
— Не утрируй, — поморщился он. — Зубы можно и в районной поликлинике сделать бесплатно. А свадьба — это событие. Память на всю жизнь.
— Память… — Марина взяла со стола пухлую пластиковую папку. В ней лежали документы: одобрение ипотеки, оценка недвижимости, копии паспортов. Всё то, что должно было стать их билетом в нормальную жизнь.
Она взвесила папку в руке. Тяжелая. Как их надежды.
— Значит, так, благодетель, — произнесла она жестко. — Ты сейчас берешь телефон. Прямо сейчас. И звонишь своей драгоценной сестре.
— Нет, — Константин вжался в стул. — Я не буду этого делать. Свадьба завтра. Ты хочешь, чтобы я все испортил накануне торжества? Чтобы у невесты была истерика?
— Я хочу, чтобы у твоего поступка были последствия, — отрезала Марина. — Ты украл у собственной семьи будущее ради пьянки родственников. Ты решил поиграть в богатого дядюшку за мой счет. За счет моих невылеченных зубов, за счет моих старых сапог, за счет наших нерожденных детей, которых мы откладывали, потому что «куда в съемную».
Она с размаху швырнула папку в мужа. Пластик звонко ударился о его грудь, документы веером разлетелись по кухне, покрывая линолеум белыми листами с печатями. Один лист спланировал прямо в тарелку с недоеденным ужином, мгновенно пропитываясь жиром.
— Звони, — приказала Марина. — Или ты сейчас же возвращаешь эти деньги, вытрясая их из Вики, из её жениха, из родителей, из кредитов — мне плевать откуда. Или завтра я собираю свои вещи, и ты остаешься один в этой халупе. И платить за аренду в следующем месяце тебе будет нечем, потому что, насколько я помню, «подушку безопасности» ты тоже слил в этот унитаз.
Константин смотрел на жирное пятно, расплывающееся по копии своего паспорта. Он понимал, что Марина не шутит. В её голосе не было обычной женской обиды, которую можно загладить цветами и извинениями. Это был голос кредитора, пришедшего описывать имущество. Но позвонить сестре и потребовать деньги назад за день до свадьбы — это было выше его сил. Это означало признать перед всей родней, что он — никто. Что он не успешный брат из города, а нищий подкаблучник, который стащил деньги у жены.
— Марин, давай обсудим спокойно, — начал он, пытаясь улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Может, займем у твоих родителей? На время. А Вика потом отдаст…
— У моих родителей? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Ты хочешь, чтобы мои родители-пенсионеры оплатили банкет твоей сестры? Ты совсем совесть потерял, Костя? Звони. Сейчас же. Ставь на громкую. Я хочу слышать, как ты будешь объяснять принцессе, что карета превращается в тыкву.
Она пододвинула к нему его телефон. Экран загорелся, показывая время: 21:15. До свадьбы оставалось меньше двенадцати часов. До краха их семьи — и того меньше.
Телефон лежал на столе, вибрируя от напряжения, которое исходило от супругов, хотя экран оставался темным. Константин смотрел на аппарат так, словно это была ядовитая змея, готовая в любой момент вцепиться ему в горло. Его рука дрожала, пальцы, обычно ловко перебирающие струны гитары по выходным, сейчас казались деревянными и непослушными.
— Я жду, — голос Марины звучал глухо, как из-под земли. Она стояла над ним, скрестив руки на груди, и в этой позе не было ни капли женской мягкости — только стальной каркас, на котором всё еще держались остатки ее самообладания. — Нажимай вызов. Громкая связь. И не смей мямлить.
Константин сглотнул вязкую слюну. Он понимал, что любой исход этого звонка станет для него катастрофой. Если он потребует деньги, Вика устроит истерику вселенского масштаба, и он станет врагом номер один для всей родни. Если не позвонит — Марина выполнит свою угрозу, и он останется на улице. Выбор между молотом и наковальней, где в роли молота выступала его жена, а наковальней была вся его родня.
— Марин, сейчас полдесятого, она, наверное, платье гладит, нервничает… — предпринял он последнюю жалкую попытку.
— А я нервничаю из-за того, что завтра у нас нет квартиры, а у тебя нет денег даже на проезд! — Марина шагнула ближе и сама ткнула пальцем в иконку «Сестра». Вызов пошел.
Гудки в тишине кухни раздавались оглушительно громко, каждый из них отбивал такт его страху. Первый, второй, третий… Константин внутренне сжался, молясь, чтобы Вика не взяла трубку. Чтобы она была занята, чтобы телефон разрядился, чтобы случилось хоть что-то, что отсрочило бы этот кошмар.
Но на пятом гудке связь установилась.
— Костик! Привет! — раздался в динамике веселый, щебечущий голос, заглушаемый фоновым шумом музыки и женского смеха. — Ты чего звонишь? Мы тут девичник догуливаем! Представляешь, мне маникюрша не тот оттенок сделала, но Слава сказал, что всё равно я самая красивая! Ты костюм приготовил? Смотри не опоздай, выкуп в девять!
Константин бросил панический взгляд на Марину. Она стояла неподвижно, как изваяние, только в глазах полыхало холодное бешенство. Она кивнула на телефон: говори.
— Вика… привет, — выдавил он, чувствуя, как рубашка на спине становится мокрой. — Слушай, тут такое дело… Мне очень неудобно, но…
— Что неудобно? — голос сестры мгновенно потерял игривость. — Костя, только не говори, что ты заболел! Я тебя убью! Ты свидетель со стороны жениха, ты не можешь заболеть!
— Нет, я не заболел. Вика, помнишь, я тебе деньги переводил? — Он зажмурился, словно ожидая удара. — Триста тысяч. На ресторан и лимузин.
— Ну помню, — в голосе сестры зазвучало раздражение. — И что? Ты чек хочешь? Я тебе потом скину, сейчас не до этого. Мы шампанское открываем!
— Нет, не чек… Вика, мне нужно, чтобы ты вернула эти деньги. Прямо сейчас.
В трубке повисла тишина. Музыка на заднем фоне стала слышна отчетливее — какая-то попсовая песня про любовь и счастье, которая сейчас звучала как издевка.
— Ты шутишь? — наконец произнесла Вика, и в её голосе уже звенел металл. — Костя, ты пьяный, что ли? Какие деньги? Свадьба завтра! Всё оплачено! Ресторан, кортеж, флористы — всё! Ты хочешь, чтобы я сейчас позвонила и сказала: «Извините, мой брат передумал быть щедрым, верните всё взад»?
— Вика, пойми, это были деньги на квартиру, — Константин попытался придать голосу твердость, но вышло жалкое блеяние. — У нас завтра сделка. Мы с Мариной пять лет копили. Я… я не подумал. Мне нужно их вернуть, иначе мы останемся на улице.
— Ах, Марина! — воскликнула Вика с такой яростью, что динамик затрещал. — Так это она тебя накрутила? Костя, ты мужик или тряпка? Ты сам предложил! Ты сказал: «Сестренка, ни в чем себе не отказывай, это подарок от брата!» Подарок, Костя! Подарки не отдарки! Ты перед всей родней Славы пообещал, что закроешь этот вопрос! А теперь ты хочешь меня опозорить? Перед свекровью? Перед гостями?
— Вика, но это наши с Мариной деньги! — вмешалась Марина, не выдержав. Она наклонилась к телефону, её лицо исказила гримаса отвращения. — Твой брат украл их у семьи. Он не имел права распоряжаться общим бюджетом. Верни перевод сейчас же, или я приеду на твою свадьбу и устрою такой скандал, что ты его до конца жизни не забудешь.
— Ты?! — взвизгнула Вика. — Да кто ты такая, чтобы мне указывать? Ты никто! Приживалка! Костя на тебе женился по глупости, а ты теперь из него все соки пьешь! Мой брат — состоятельный мужчина, он хотел сделать сестре приятное! А ты, мелочная крыса, удавишься за копейку! Костя, заткни её! Скажи ей, чтобы она не смела мне угрожать!
Константин сидел, вжав голову в плечи. С каждой фразой сестры он становился всё меньше и меньше. Он чувствовал на себе взгляд жены — тяжелый, уничтожающий, в котором не осталось ни капли любви, только брезгливость, как к раздавленному таракану.
— Вика, прекрати, — пробормотал он. — Марина права. У нас нет других денег. Я… я погорячился.
— Погорячился?! — заорала сестра так, что Константин отдернул руку от телефона. — Ты меня подставил! Ты понимаешь, что денег уже нет? Они у подрядчиков! Ты хочешь, чтобы я сейчас пошла и ограбила банк? Или чтобы Слава отменил свадьбу? Ты мне всю жизнь сломать хочешь из-за своей истерички?
— Значит, денег нет? — громко спросила Марина, перебивая поток обвинений.
— Нет! И не будет! — рявкнула Вика. — И вообще, Костя, если ты завтра придешь с такой кислой рожей или, не дай бог, без конверта, можешь забыть, что у тебя есть сестра. Маме я уже звоню. Она тебе сейчас мозги вправит.
Гудки отбоя прозвучали как приговор. Константин медленно опустил телефон на стол. Он не смел поднять глаза на жену. Он знал, что сейчас увидит. Не слезы, не обиду. Он увидит пустоту.
Марина молча взяла телефон, нажала кнопку блокировки и швырнула его обратно мужу. Аппарат проскользил по столу и ударился о тарелку с остывшими макаронами.
— Что ж, — произнесла она совершенно спокойным голосом, от которого у Константина заложило уши. — Теперь всё понятно. Ты не просто вор, Костя. Ты трус, который покупает любовь родственников за мой счет. Ты хотел быть «состоятельным мужчиной»? Поздравляю. Ты им стал. На один вечер. За цену нашей квартиры.
Она развернулась и вышла из кухни. Константин остался сидеть, глядя на погасший экран телефона, где в отражении видел свое перекошенное страхом лицо. Через минуту в кармане зажужжал новый вызов. «Мама». Но отвечать ему уже не хотелось. В соседней комнате послышался звук открываемого шкафа и шелест одежды. Звук, который был страшнее любых криков — звук собираемых чемоданов.
Константин стоял в дверном проеме спальни, наблюдая, как Марина методично укладывает вещи в чемодан. Она не бросала одежду, не сминала ее в ком — она аккуратно сворачивала каждый свитер, каждую футболку, словно упаковывала свою прошлую жизнь для отправки в утиль. Звук молнии на чемодане в тишине квартиры прозвучал как звук затвора.
— Ты правда это сделаешь? — спросил он. Голос его дрожал, но теперь в нем прорезались нотки обиженной агрессии. Разговор с сестрой и, видимо, последовавший за ним звонок матери, накачали его уверенностью в собственной правоте. — Из-за денег? Ты готова перечеркнуть пять лет брака из-за каких-то бумажек? Тебе жалко для семьи?
Марина замерла. Она медленно выпрямилась, держа в руках старые зимние сапоги. Черная кожа на носке была сбита, а подошва у каблука отставала, обнажая серый, потрескавшийся клей. Она повернулась к мужу и протянула обувь ему, словно улику на месте преступления.
— Посмотри на это, Костя. Внимательно посмотри. Знаешь, что это?
— Сапоги, — буркнул он, отводя взгляд. — При чем тут твои старые сапоги?
— Это не просто сапоги. Это кусок свадебного торта твоей сестры, — Марина говорила тихо, но каждое слово вбивалось в него, как гвоздь. — Прошлой зимой, когда ударили морозы минус двадцать, я ходила в них. У меня мерзли пальцы так, что я их не чувствовала, пока не отогревала в горячей воде. Я хотела купить новые. Помнишь, что ты мне сказал? «Мариш, потерпи, нам осталось совсем чуть-чуть до взноса, давай ужмемся». И я терпела. Я ходила в этих уродливых, дырявых ботинках, скользила на льду, потому что протектор стерся. Я экономила семь тысяч рублей. Чтобы твоя Вика могла один раз проехать по городу, высунувшись из люка с бокалом шампанского.
Она швырнула сапоги в угол, где уже росла гора вещей, которые она не собиралась забирать.
— Ты мелочная, — выплюнул Константин. Ему было стыдно, и от этого стыда он становился злым. — Ты считаешь каждую копейку. Нельзя так жить, Марина! Деньги приходят и уходят, а отношения с родней — это навсегда. Вика моя кровь. А ты ведешь себя как… как бухгалтерша, у которой дебет с кредитом не сошелся.
— Бухгалтерша? — Марина горько усмехнулась. — Хорошо. Давай посчитаем дебет с кредитом. Идем на кухню.
Она прошла мимо него, задев плечом, и распахнула дверцу холодильника. Внутри было тоскливо: банка майонеза, половина палки дешевой колбасы «по акции», лоток яиц и кастрюля с теми самыми «макаронами по-флотски», которыми они питались последние три дня.
— Видишь это? — она указала на полки. — Мы полгода не покупали нормального мяса. Мы берем куриные суповые наборы. Мы забыли вкус хорошего сыра. Мы не ходим в кино, мы не заказываем пиццу даже по праздникам. Каждый раз, когда я хотела купить лишний йогурт, я одергивала руку. Ради чего? Ради нашей квартиры. А оказалось, что я жрала эти макароны, чтобы оплатить флориста для Вики. Ты хоть знаешь, сколько стоит оформление их зала живыми цветами? Я видела смету у тебя в почте, когда искала документы. Восемьдесят тысяч, Костя. Восемьдесят! Это мой годовой запас нормальной еды.
Константин покраснел. Он пытался закрыть дверцу холодильника, чтобы спрятать это убожество, это немое свидетельство их нищеты, но Марина перехватила его руку. Ее пальцы были ледяными.
— Не смей закрывать. Смотри. Ты должен это видеть. Ты украл у меня не просто деньги. Ты украл у меня качество жизни. Ты заставил меня чувствовать себя нищебродкой, которая трясется над каждым рублем, в то время как сам планировал широкий жест. Ты чувствовал себя героем, да? Добрым братиком, который спасает праздник? А за чей счет банкет, Костя? За счет моей больной спины, которую я не лечу, потому что массаж — это дорого? За счет моих зубов?
— Да замолчи ты про свои зубы! — заорал Константин, не выдержав этого давления. — Сделаешь ты свои зубы! Заработаем еще! Я мужик, я найду деньги! Что ты из меня монстра делаешь? Ну, ошибся! Ну, не рассчитал! Но нельзя же так гнобить человека! Ты сейчас выглядишь просто отвратительно со своими подсчетами. Тебе самой не противно? Любовь деньгами не измеряется!
— Любовь — это ответственность, — отрезала Марина. — А ты инфантильный идиот, который хочет быть хорошим для всех, кроме собственной жены. Ты говоришь «заработаем»? Когда? Мы копили пять лет. Пять лет жизни в этой дыре с тараканами. И ты спустил всё за один перевод в банковском приложении. Ты думаешь, я буду начинать всё сначала? С тобой? Чтобы через три года твоей маме понадобился ремонт на даче, и ты снова решил бы поиграть в благотворительность?
Она захлопнула холодильник с такой силой, что магнитики с него посыпались на пол.
— Я не меркантильная, Костя. Я просто устала быть спонсором чужого счастья. Я устала быть той, на ком экономят. Ты ведь даже не спросил меня. Ты просто взял. Как вор. Как крыса, которая тащит зерно из общего амбара, пока никто не видит.
— Не смей меня оскорблять! — Константин сжал кулаки. — Я хотел как лучше! Вика обещала отдать!
— Вика только что сказала, что ничего не отдаст, и назвала меня приживалкой, — напомнила Марина ледяным тоном. — А ты стоял и молчал. Ты проглотил это. Потому что ты боишься ее больше, чем боишься потерять меня. Ты боишься, что мама назовет тебя плохим сыном. А то, что я считаю тебя предателем — тебе плевать. Ты надеялся, что я поору и успокоюсь. Что «баба подурит и простит». Так вот, Костя. Бухгалтерия закрыта. Баланс отрицательный.
Она вернулась в комнату и с щелчком закрыла чемодан. Этот звук в тишине квартиры прозвучал как выстрел в упор. Константин смотрел на нее и впервые за этот вечер начал осознавать масштаб катастрофы. Это была не истерика. Это был финал. Она не пыталась его вразумить, она подводила итог.
— Я забираю технику, — сказала Марина, кивнув на ноутбук и телевизор. — Я покупала их со своих премий. Чек на телевизор на мое имя. Ноутбук мне нужен для работы. Микроволновку тоже заберу, это подарок моих родителей. Тебе остается диван, стол и твоя гитара. Ах да, и долги. Квартплата за следующий месяц — двадцать пять тысяч. Хозяин придет пятого числа. Удачи в поисках.
Константин стоял посреди комнаты, окруженный вещами, которые вдруг стали чужими. Он хотел что-то сказать, ударить кулаком в стену, разбить что-нибудь, чтобы остановить этот холодный поток презрения, но сил не было. Он был раздавлен не криком, а этой страшной, математической точностью её правоты. Он вдруг увидел себя ее глазами: жалкого человека в старой футболке, который отдал всё, что у них было, за возможность один вечер посидеть за столом с «богатой родней» и почувствовать себя значимым.
— Ты не уйдешь, — прошептал он, но в голосе не было уверенности. — Тебе некуда идти.
— О, поверь мне, — Марина взялась за ручку чемодана. — Лучше спать на раскладушке у подруги или снимать комнату в коммуналке, чем оставаться здесь и смотреть на тебя. Каждый раз, глядя на тебя, я буду видеть не мужа, а лимузин, который увозит мои пять лет жизни в никуда.
В прихожей повисла тяжелая, ватная тишина, нарушаемая лишь шорохом верхней одежды. Марина надевала пальто — то самое, демисезонное, которое она носила уже четвертый год. Пуговицы на нем были перешиты разными нитками, потому что «родные» давно отлетели, а в ателье идти было дорого. Теперь этот вид поношенной вещи казался Константину немым укором, кричащим громче любой истерики.
— Марин, ну прекрати этот цирк, — голос Константина сорвался на визг. Он стоял в проеме кухни, не решаясь подойти, словно между ними выросла невидимая стена под током. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? К родителям в область? Электрички уже не ходят. Останься. Переспим, утром на свежую голову поговорим. Ну нельзя же так, из-за денег рушить семью!
Марина не ответила. Она молча наматывала на шею шарф, глядя в зеркало, но не видя там своего отражения. Она видела там только пять лет, стертых в порошок. Внизу, у подъезда, коротко пискнул клаксон такси.
— Это за мной, — сказала она ровно. — Я еду к подруге. А завтра, пока ты будешь кататься на лимузине и изображать богатого родственника, я приеду за остальными вещами. Надеюсь, у тебя хватит совести не менять замки до вечера?
— Да какие замки! — Константин всплеснул руками, его лицо пошло красными пятнами. — Марина, очнись! Это наша квартира! Мы столько пережили вместе! Ты готова всё перечеркнуть из-за одной ошибки? Я верну! Я возьму кредит, я устроюсь на вторую работу!
Она наконец повернулась к нему. В её глазах не было слез, только безмерная усталость.
— Ты не понял, Костя. Дело не в деньгах. Вернее, не только в них. Дело в том, что ты продал меня. Ты продал мою безопасность, мое здоровье и мое доверие за возможность пустить пыль в глаза людям, которым на тебя плевать. Ты выбрал быть хорошим для Вики, а не надежным для меня. А кредит… Кредит на доверие ты исчерпал. Прощай.
Дверь хлопнула. Щелчок замка прозвучал как выстрел в пустом тире. Константин бросился к окну, отодвинул засаленную тюль. Внизу, в свете тусклого фонаря, он увидел, как Марина садится в желтую машину. Такси тронулось, красные габаритные огни сверкнули в темноте и растворились за поворотом, увозя с собой его жену, его уют и его будущее.
Он остался один. В квартире было тихо, так тихо, что он слышал, как капает вода из крана на кухне — прокладку надо было поменять еще месяц назад, но он всё откладывал. Теперь менять её было некому и незачем.
Утро следующего дня встретило Константина головной болью и сухим, царапающим горло чувством безысходности. Будильник прозвенел в восемь. Свадьба. Он должен был ехать на выкуп, быть веселым свидетелем, шутить и улыбаться. Он поплелся в ванную, глядя на свое серое лицо в зеркале.
На стуле висел его единственный приличный костюм. Одеваясь, он чувствовал себя актером, который выходит на сцену играть комедию, зная, что за кулисами у него сгорел дом.
Подъезд Вики гудел от музыки и пьяных голосов. Свадебный кортеж уже выстроился во дворе. И во главе этой процессии стоял он — белый, сияющий хромом лимузин «Хаммер». Огромный, нелепый в тесном дворе хрущевок, украшенный безвкусными кольцами и лентами.
— Костик! — Вика выпархнула из подъезда в облаке кружев и тюля. Она сияла. — Ну наконец-то! Смотри, какая красота! А этот лимузин — просто сказка! Все соседи из окон повылезали, лопнут от зависти!
Она подбежала к брату, чмокнула его в щеку, оставив липкий след помады.
— А где твоя? — она оглянулась, скривив губы. — Не приехала всё-таки? Ну и слава богу. Хоть никто не будет сидеть с похоронным лицом и портить нам праздник. Пошли, садись к нам в машину, шампанское стынет!
Константин смотрел на сестру, на этот дорогой «танк» посреди грязи и луж, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Этот лимузин стоил ему всего. Каждое колесо этого автомобиля было оплачено его разрушенной жизнью. Вон то тонированное стекло — это зубы Марины. Хромированная решетка радиатора — это их несостоявшаяся квартира. А кожаный салон внутри, где сейчас будут разливать дешевое шампанское, — это его одиночество.
— Я не поеду, — тихо сказал он.
— Что? — Вика перестала улыбаться. — Ты чего, Костя? Свидетель должен ехать с молодыми! Не дури! Гости ждут!
— Я сказал, я не поеду, — голос Константина окреп, наливаясь свинцовой тяжестью. — Я оплатил тебе этот цирк, Вика. Катайся. Радуйся. Пусть соседи завидуют. Но без меня.
Он развернулся и пошел прочь от нарядной толпы, от музыки, от криков «Горько!».
— Костя! Ты совсем охренел?! — визжала ему вслед сестра. — Мама! Скажи ему! Он же нас позорит!
Но он не оглянулся. Он шел по улице, расстегивая ворот рубашки, который душил его. Телефон в кармане вибрировал — звонила мать, потом снова Вика. Он достал аппарат и, не глядя, выключил его.
Он вернулся в пустую съемную квартиру. Там было пусто и страшно. Марины не было, но исчезли и её вещи: ноутбук со стола, книги с полок, даже магнитики с холодильника. Квартира, которая еще вчера казалась домом, превратилась в безликую коробку с чужими обоями.
Константин сел на диван, не снимая ботинок. На журнальном столике лежал белый лист бумаги. Он взял его. Это был график платежей по ипотеке, который они с Мариной распечатали неделю назад, мечтая, как будут гасить долг досрочно. Сейчас эти цифры казались насмешкой.
В дверь позвонили. Константин вздрогнул, в сердце вспыхнула шальная надежда — Марина вернулась? Он бросился открывать.
На пороге стоял хозяин квартиры, тучный мужчина с связкой ключей.
— Константин, добрый день, — сухо произнес он. — Я тут мимо проезжал, дай, думаю, зайду, напомню. У вас срок аренды пятого числа истекает. Вы как, продлевать будете? А то у меня тут клиенты есть, спрашивали. Деньги, сами понимаете, нужны вовремя.
Константин смотрел на хозяина и понимал, что у него в кармане осталось две тысячи рублей до зарплаты. Все сбережения, вся «подушка безопасности», всё ушло на тот белый лимузин, который сейчас вез счастливую Вику в ЗАГС.
— Нет, — хрипло ответил Константин. — Мы не будем продлевать. Мы съезжаем.
— Ну, хозяин — барин, — пожал плечами мужчина. — Тогда пятого жду ключи. И чтобы порядок был, проверю всё до царапины.
Дверь закрылась. Константин сполз по стене на пол. Он закрыл лицо руками. Перед глазами стояла картинка: Марина в старых сапогах, сбивающих ноги в кровь, и Вика, высовывающаяся из люка лимузина с бокалом. Он хотел завыть, но из горла вырвался только жалкий, сдавленный стон. Он купил сестре один день сказки. И заплатил за это собственной жизнью. Лимузин уехал, а он остался на обочине, и впереди была только долгая, серая зима…
