— Ты отправляешь меня на работу?! Чтобы я сидела в душном офисе за копейки?! Да на эти деньги я даже крем себе не куплю! Если ты не можешь содержать красивую женщину, то это твои проблемы, а не мои! — кричала жена на мужа, и её голос, обычно такой мелодичный и воркующий, сейчас срывался на визг, от которого, казалось, вот-вот лопнет хрусталь в серванте.
Вика стояла посреди их огромной, залитой утренним светом кухни, сжимая в руке чашку с недопитым матча-латте так сильно, что побелели костяшки пальцев с безупречным маникюром. Её шелковый халат цвета пыльной розы распахнулся, открывая вид на идеальные ноги, на уход за которыми уходила добрая половина бюджета небольшого регионального города. Она смотрела на Николая с такой смесью презрения и искренней обиды, словно он только что предложил ей пойти торговать семечками у метро, а не посидеть за стойкой администратора в элитном автосалоне.
Николай сидел за столом, методично намазывая творожный сыр на поджаренный тост. Он даже не поднял глаз на кричащую супругу. Его спокойствие, казалось, бесило Вику еще больше, чем сам факт разговора о трудоустройстве. Он аккуратно положил нож на край тарелки, вытер руки салфеткой и только тогда посмотрел на неё. В его взгляде не было привычного восхищения или желания угодить. Там была усталость человека, который слишком долго тащил чемодан без ручки.
— Вика, давай без театральных выступлений, — его голос звучал ровно, почти сухо, как на совещании с проштрафившимися поставщиками. — Речь не о креме. У тебя на полке в ванной стоит годовой бюджет средней семьи. Речь о том, что ты теряешь связь с реальностью. Вчера ты потратила сто тысяч на сумку, которая ничем не отличается от трех предыдущих, лежащих в гардеробной с бирками. Позавчера ты заказала доставку еды из ресторана на другом конце города за пятнадцать тысяч, потому что тебе, видите ли, захотелось именно тех устриц, а потом даже не притронулась к ним, потому что они «не так пахли».
— Я не обязана отчитываться за каждую устрицу! — фыркнула она, резко отворачиваясь к панорамному окну, за которым шумел просыпающийся город. — Ты знал, кого брал в жены. Я — украшение этого дома, а не ломовая лошадь. Моя работа — выглядеть так, чтобы тебе завидовали все твои партнеры.
— Украшение должно радовать глаз, а не высасывать ресурсы, как промышленный насос, — парировал Николай, делая глоток черного кофе. — Я не предлагаю тебе идти на завод укладывать шпалы. Дмитрий — мой хороший друг, ему нужен администратор в шоу-рум. Сидеть на ресепшн, улыбаться клиентам, предлагать кофе, записывать на тест-драйв. График с десяти до шести. Зарплата — семьдесят тысяч. Плюс проценты, если клиент доволен сервисом. Это отличный старт, чтобы вспомнить, откуда берутся деньги.
Вика резко развернулась, едва не смахнув вазу с фруктами рукавом халата. Её лицо исказила гримаса отвращения.
— Семьдесят тысяч? — она рассмеялась, и этот смех был злым, колючим, совсем не тем смехом, который Николай любил когда-то. — Коля, ты издеваешься? Это стоимость моего одного визита к косметологу. Ты хочешь, чтобы я тратила свою жизнь, свою молодость, сидела на жестком стуле и улыбалась каким-то потным мужикам, которые пришли купить машину в кредит? Чтобы я прислуживала им? «Вам кофе, вам чай?» — передразнила она елейным голосом, изображая лакея. — Никогда. Я не для того выходила замуж за успешного бизнесмена, чтобы работать секретаршей.
Николай медленно поднялся. Он был выше жены на голову, и когда он подошел ближе, Вика инстинктивно сделала шаг назад, уперевшись поясницей в холодный камень столешницы.
— Тогда условия меняются прямо сейчас, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, не моргая. — На данный момент я закрыл лимит по твоей основной карте. Дополнительную я заблокировал еще утром, пока ты спала до обеда. На хозяйство я буду выделять фиксированную сумму, переводить буду на продукты лично, по списку. Никаких ресторанов, никаких новых сумок, никаких спонтанных поездок в спа с подругами.
Вика замерла. Её рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Она смотрела на мужа, пытаясь понять, шутит он или нет. Но Николай не шутил. В уголках его глаз залегли жесткие морщины, которых она раньше предпочитала не замечать.
— Ты не посмеешь, — прошипела она, сужая глаза. — Я твоя жена. У нас общий бюджет. Это экономическое насилие!
— Бюджет общий, когда в него вкладываются двое, либо когда один зарабатывает, а второй обеспечивает надежный тыл, — отрезал Николай, и в его голосе звякнул металл. — У нас нет тыла, Вика. У нас есть я, который пашет по двенадцать часов, и ты, которая ноет от скуки и скупает хлам. Поэтому выбор у тебя простой: либо ты идешь к Диме, работаешь, общаешься с людьми и начинаешь ценить труд, либо ты сидишь дома без копейки в кармане. На бензин я тебе оставлю, так и быть. На еду тоже. Но на «красивую жизнь» — извини. Лавочка закрыта.
Она смотрела на него с ненавистью. В её голове проносились сотни вариантов: устроить истерику, разрыдаться, упасть в обморок, начать бить посуду. Но что-то в лице Николая — может быть, эта новая, пугающая холодность — подсказывало ей, что старые методы больше не сработают. Он смотрел на неё не как влюбленный мужчина, а как инвестор на убыточный проект, который вот-вот закроют. Это по-настоящему пугало. Остаться без денег было страшнее, чем пойти работать.
— Хорошо, — процедила она сквозь зубы, скрестив руки на груди так, словно отгораживалась от него стеной. — Ты хочешь, чтобы я работала? Я пойду работать. Я пойду к твоему Диме. Но запомни, Николай: ты сам меня туда отправил. И если тебе потом будет стыдно за то, что твоя жена вынуждена работать обслугой, не приходи ко мне жаловаться.
— Мне стыдно за то, что моя жена превращается в паразита, — спокойно ответил он, возвращаясь к столу и собирая тарелки. — Выходишь завтра. К десяти утра. Дресс-код — деловой стиль. Белая блузка, юбка не выше колена. Дима предупрежден, он ждет тебя. Не опаздывай.
Вика схватила со стола свой смартфон последней модели, купленный неделю назад по первому её капризу, и, гордо вздернув подбородок, направилась к выходу из кухни. Её спина была прямой, как струна, но внутри всё кипело от унижения и злости.
— Белая блузка, — ядовито повторила она себе под нос, остановившись в дверях. — Будет тебе белая блузка. Будет тебе сервис. Ты еще пожалеешь, что заставил меня опуститься до этого уровня. Ты очень сильно пожалеешь.
Она вышла, громко цокая пятками по паркету. Николай остался в кухне один. Он потер переносицу, чувствуя, как начинает пульсировать висок. Он надеялся, что труд хоть немного приземлит её, заставит понять цену деньгам. Он знал, что Вика избалована, но не думал, что она глупа. Это был последний шанс спасти их брак, превратив его из содержания дорогой игрушки в хоть какое-то подобие партнерства. Он достал телефон и быстро набрал сообщение другу: «Дима, она согласна. Завтра будет. Прошу, будь с ней построже, но без перегибов. Пусть просто поймет, что такое рабочий день».
Ответ пришел мгновенно: смайлик с поднятым вверх пальцем. Николай тяжело вздохнул. Он даже не подозревал, что в этот момент Вика уже ворвалась в свою гардеробную и с остервенением перебирала вешалки. Она не искала скромную офисную одежду. Её взгляд скользил по полкам, выискивая то, что максимально не подходило под определение «администратор», но идеально подходило для того, чтобы устроить грандиозное шоу.
— Хочешь работницу? — шептала она своему отражению в зеркале, прикладывая к себе вызывающее платье с хищным принтом. — Ты получишь такую работницу, что твой драгоценный Дима сам будет умолять тебя забрать меня обратно. И ты заплатишь за это унижение, Коля. Ох, как ты заплатишь.
Николай сидел в своём кабинете, уставившись в монитор, но цифры квартального отчёта расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленную серую массу. Он пытался работать, но гнетущее чувство тревоги, поселившееся в груди с самого утра, не давало сосредоточиться. Прошло уже четыре часа с того момента, как Вика должна была переступить порог автосалона Дмитрия. Николай несколько раз порывался позвонить другу, чтобы узнать, как проходит «трудовая терапия», но каждый раз отдёргивал руку. Он хотел верить, что Вика, несмотря на свой вздорный характер, всё же имеет чувство самосохранения и не станет позорить его перед близким человеком.
Тишину кабинета разорвал резкий звонок мобильного. На экране высветилось имя «Дмитрий». Николай выдохнул и нажал кнопку ответа, надеясь услышать спокойный отчёт о первом рабочем дне.
— Коля, ты что, решил меня уничтожить?! — вместо приветствия в трубке прогремел яростный рёв Дмитрия. Голос друга дрожал от бешенства, на заднем фоне слышался какой-то посторонний шум. — Это что за цирк шапито ты мне прислал?!
— Дима, успокойся, что случилось? Она опоздала? — Николай напрягся, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.
— Опоздала?! Если бы она просто опоздала, я бы сейчас пил коньяк и молчал! — заорал Дмитрий так, что Николаю пришлось отодвинуть телефон от уха. — Твоя благоверная явилась к двенадцати! К двенадцати, Коля! И не в белой блузке, как мы договаривались, а в каком-то кожаном корсете, в котором приличные женщины даже в спальню не заходят! Она прошла мимо охраны, как королева Англии, и заявила, что у неё свободный график, потому что она — «жена Николая», а не какая-то там наёмная рабочая сила!
Николай закрыл глаза рукой, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Ему хотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, в своём дорогом кожаном кресле.
— Дима, прости, я…
— Подожди, ты не дослушал! — перебил его друг, задыхаясь от возмущения. — Это было только начало! Через полчаса приехал Семёнов. Тот самый Семёнов, который берет у нас парк машин для своего холдинга. Он попросил кофе. Знаешь, что ответила твоя жена? Она сказала: «Мужчина, у вас есть ноги? Вон там стоит аппарат, нажмите кнопку и не отвлекайте меня от важных дел». Семёнов чуть дар речи не потерял! А когда я вылетел из кабинета, чтобы сгладить ситуацию, она сидела на моём месте, закинув ноги на стол, и красила ногти, громко обсуждая по телефону с подругой, какой я, цитирую, «плебей и хам»!
— Господи… — прошептал Николай.
— Она устроила саботаж, Коля! Она заявила всему персоналу, что она здесь находится в качестве заложницы, потому что её муж — домашний тиран и деспот, который лишил её средств к существованию и заставляет батрачить за еду! — Дмитрий перевёл дух, и его голос стал ледяным. — Забери её отсюда немедленно. Семёнов уехал в бешенстве, клиенты в шоке, девочки-менеджеры боятся к ней подойти. Я всё понимаю, дружба дружбой, но мой бизнес — это не исправительная колония для твоей избалованной супруги.
— Я сейчас приеду, — глухо ответил Николай.
— Не надо приезжать, я её уже выставил. Просто предупреждаю: больше никаких экспериментов в моём салоне. Разбирайся со своей семьёй сам.
Гудки в трубке звучали как приговор. Николай медленно опустил телефон на стол. Его руки не дрожали, но внутри клокотала такая ярость, какой он не испытывал, кажется, никогда. Он хотел, чтобы Вика поняла ценность труда, а она превратила это в публичное унижение мужа. Он представил, как Семёнов теперь будет рассказывать своим партнёрам про «жену Николая», и скрипнул зубами.
Рабочий день был безнадежно испорчен. Николай собрал вещи, вышел из офиса и сел в машину. Он ехал домой медленно, намеренно растягивая время, чтобы немного остыть и не натворить глупостей с порога. В голове крутились оправдания, которые она наверняка сейчас придумывает, но он был настроен решительно.
Когда он вошёл в квартиру, там царила подозрительная тишина. Николай ожидал увидеть заплаканную женщину, осознавшую свою ошибку, или хотя бы испуганную. Но когда он вошёл в гостиную, Вика сидела на диване, вальяжно откинувшись на подушки. Перед ней на журнальном столике стояли три фирменных пакета из самого дорогого бутика города и откупоренная бутылка его коллекционного вина.
Она выглядела не как уволенный с позором сотрудник, а как триумфатор, вернувшийся с завоеванной территории. Увидев мужа, она медленно повернула голову и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него раньше замирало сердце, а теперь сжимались кулаки.
— А, вот и мой рабовладелец вернулся, — протянула она, делая глоток вина. — Ну как, доволен? Твой друг Дима звонил тебе жаловаться? Наверняка наплёл с три короба, какой он несчастный.
Николай подошёл ближе, глядя на пакеты.
— Откуда это? — тихо спросил он, игнорируя её тон. — Я заблокировал карты.
— О, милый, ты недооцениваешь мои связи, — Вика небрежно махнула рукой. — У меня оставалась заначка наличными в сейфе, про которую ты, видимо, забыл. И я решила, что за тот моральный ущерб, который я сегодня получила в этом гадюшнике, я заслуживаю компенсацию. Ты хоть представляешь, какой стресс я пережила? Этот твой Дима — просто неотесанный мужлан! Он посмел указывать мне, как мне сидеть и с кем разговаривать!
— Ты нахамила Семёнову, — процедил Николай, чувствуя, как пульс начинает бить в висках. — Ты опозорила меня перед другом. Ты сорвала сделку.
— Я просто поставила на место зарвавшегося старикашку! — Вика резко вскочила с дивана, и её глаза сверкнули злым огнём. — Он думал, что если у него есть деньги, то я буду перед ним лебезить? Я — Виктория! Я не прислуга! Я слишком хороша для этой работы, Коля! И то, что ты меня туда отправил — это твоё предательство. Ты хотел меня унизить? Поздравляю, у тебя не вышло. Я вышла оттуда с гордо поднятой головой.
Она подошла к пакетам и демонстративно достала оттуда бархатную коробочку.
— И кстати, раз уж ты решил поиграть в воспитателя, то знай: каждый твой выпад будет стоить тебе денег. Я купила себе этот браслет в качестве аванса за моральные страдания. И это только начало. Если ты думаешь, что можешь сломать меня своей жалкой «работой», то ты глубоко ошибаешься.
Николай смотрел на неё и понимал, что перед ним стоит совершенно чужой человек. В её словах не было ни капли раскаяния, ни тени понимания того, что она натворила. Только бесконечный эгоизм и уверенность в собственной безнаказанности. Ситуация вышла из-под контроля, и простыми разговорами здесь уже было не обойтись.
Николай смотрел на сверкающий браслет, небрежно брошенный на стол рядом с бокалом вина, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно ломается. Это не был гнев. Гнев — чувство горячее, живое, оно толкает на крик, на битьё посуды. А то, что испытывал он сейчас, было похоже на мертвый штиль перед страшным штормом. Это было ледяное разочарование, смешанное с брезгливостью. Он вдруг отчетливо увидел не любимую женщину, ради которой готов был свернуть горы, а чужого, жадного и удивительно пустого человека, оккупировавшего его диван.
Он молча обошёл журнальный столик, подошёл к встроенному в стену сейфу, скрытому за картиной современного художника, и набрал код. Писк кнопок в тишине прозвучал как выстрел.
— Что ты делаешь? — голос Вики дрогнул. Её победная ухмылка начала сползать, сменяясь настороженностью. Она ожидала криков, скандала, бурной реакции, которой можно было бы упиваться, но никак не этого деловитого, пугающего спокойствия. — Коля, я с тобой разговариваю! Ты решил пересчитать свои миллионы, чтобы успокоить нервы?
Николай достал из сейфа плотную папку с документами и небольшую коробочку. Он медленно закрыл дверцу, вернул картину на место и повернулся к жене. В его глазах была такая пустота, что Вике стало не по себе. Она инстинктивно поджала под себя ноги, словно пытаясь стать меньше.
— Ты права, Вика, — произнёс он тихо, и от этого тихого тона у неё побежали мурашки по коже. — Я действительно недооценил твои способности. Я думал, что ты просто избалованная девочка, которая потеряла берега, но в глубине души осталась человеком. Я надеялся, что труд, пусть даже самый простой, поможет тебе вспомнить, кто ты есть. Но я ошибся. Ты не потерялась. Ты именно такая и есть.
Он бросил папку на стол, прямо поверх её нового браслета. Бумаги с глухим стуком накрыли собой бриллианты.
— Что это? — спросила она, кивнув на папку, но не решаясь прикоснуться к ней.
— Это брачный контракт, который ты подписала пять лет назад, даже не читая, потому что была слишком занята выбором свадебного платья, — Николай сел в кресло напротив, не сводя с неё тяжелого взгляда. — Пункт 4.2. В случае расторжения брака по инициативе одной из сторон вследствие недостойного поведения, супруг не получает ничего из имущества, приобретенного до брака или в браке на средства второго супруга.
Вика побледнела. Краска схлынула с её лица так быстро, что даже дорогой макияж перестал скрывать испуг.
— Ты… ты хочешь развода? Из-за какой-то дурацкой работы? Из-за того, что я не подала кофе твоему Семёнову?! Коля, это смешно! Ты не можешь выкинуть меня на улицу из-за ерунды!
— Это не ерунда, Виктория, — он впервые назвал её полным именем, и это прозвучало как приговор. — Это была последняя капля. Ты унизила меня, ты оскорбила моего друга, ты плюнула на мою репутацию, которую я строил годами. Но самое страшное даже не это. Самое страшное — это то, с каким наслаждением ты это сделала. Тебе нравится разрушать. Тебе нравится унижать людей, которые, по твоему мнению, стоят ниже тебя. А я не хочу жить с женщиной, которая делит мир на «господ» и «слуг».
Николай достал телефон и нажал кнопку быстрого назова.
— Сергей? Да, поднимайся. И возьми с собой ребят из охраны. И пару коробок. Да, прямо сейчас.
Вика вскочила с дивана, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по светлому ковру кровавым пятном, но никто из них даже не посмотрел вниз.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула она, хватаясь за спинку дивана, как утопающий за соломинку. — Это моя квартира! Я здесь прописана! Я жена олигарха, я не какая-то там…
— Эта квартира принадлежит моей компании, — перебил её Николай ледяным тоном. — Ты здесь гостья. И время твоего визита истекло. У тебя есть ровно час, чтобы собрать личные вещи. Одежду, косметику, твои драгоценные крема. Всё, что было куплено на мои карты за последний месяц и лежит с бирками, остаётся здесь. Браслет, кстати, тоже верни. Это вещественное доказательство растраты средств, которые тебе не принадлежали.
— Я никуда не пойду! — она топнула ногой, и в её глазах заблестели слёзы — на этот раз настоящие, слёзы страха и бессильной злобы. — Я вызову полицию! Я скажу, что ты меня бьешь! Я уничтожу тебя в прессе!
Николай устало потер переносицу.
— Попробуй. Только учти, что у Дмитрия в салоне везде камеры со звуком. Твой концерт записан от начала до конца. Как ты хамишь клиентам, как оскорбляешь персонал, как хвастаешься тем, что обдерешь меня как липку. Я с удовольствием предоставлю эти записи любому журналисту. А Семёнов, поверь, с радостью добавит пару слов о твоём воспитании. Ты станешь изгоем в этом городе, Вика. Ни один приличный мужчина к тебе на пушечный выстрел не подойдет.
В прихожей раздался звонок в дверь. Николай встал и направился открывать, даже не оглянувшись на застывшую посреди гостиной фигуру в шелковом халате.
— Час, Вика, — бросил он через плечо. — И ни минутой больше. Сергей проконтролирует, чтобы ты не взяла ничего лишнего. Твоя «заначка» наличными, которую ты так опрометчиво потратила на безделушки, была твоим последним шансом уйти достойно. Теперь ты уйдёшь так, как заслужила.
Когда в комнату вошли двое крепких мужчин в форме охраны, Вика поняла, что это конец. Её кукольный домик рухнул, раздавленный реальностью, от которой она так старательно бежала. Она посмотрела на свои холеные руки, на браслет, который ещё минуту назад казался символом её власти, и впервые в жизни почувствовала себя не королевой, а маленькой, напуганной девочкой, которая заигралась и разбила слишком дорогую вазу.
— Куда мне идти? — прошептала она, глядя в спину мужу. — У меня же ничего нет.
— У тебя есть руки, ноги и голова, — ответил Николай, не оборачиваясь. — Вакансия у Дмитрия всё ещё свободна. Хотя, боюсь, после твоего сегодняшнего выступления, тебе придется начинать с чего-то попроще. Например, с мытья полов. Там дресс-код не нужен.
Дверь его кабинета захлопнулась, отрезая её от прошлой жизни. В тишине слышно было только, как охранник Сергей вежливо кашлянул и поставил на пол картонную коробку.
— Приступайте, Виктория Павловна. Время пошло.
Прошло три месяца. Осень в этом году выдалась ранняя и злая, с пронизывающими ветрами, которые, казалось, выдували тепло даже из-под самой плотной одежды. Вика стояла на автобусной остановке, плотнее запахивая воротник пальто. Того самого, брендового, цвета кэмел, в котором она когда-то выходила из своего подъезда лишь для того, чтобы нырнуть в прогретый салон такси бизнес-класса. Теперь подол пальто был забрызган грязью от проезжающих машин, а на рукаве виднелось маленькое пятнышко от кофе, которое никак не удавалось вывести дешевым порошком.
Она переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как дешевые сапоги из кожзаменителя натирают пятки. Те, итальянские, на шпильке, пришлось продать в первый же месяц — в них невозможно было простоять двенадцать часов на ногах, а за вырученные деньги она оплатила аренду крошечной студии на окраине, где из крана текла ржавая вода, а соседи за стеной устраивали пьяные дебоши каждый вторник.
Подъехал старый, дребезжащий автобус. Вика протиснулась внутрь, стараясь не смотреть на хмурые, уставшие лица попутчиков. Ей казалось, что на лбу у неё горит клеймо «бывшая жена миллионера», и все эти люди знают, как низко она пала. Но никому не было до неё дела. Она стала одной из них — серой единицей в утреннем час-пик.
Её «карьера» началась не в офисе Дмитрия и даже не администратором. После того как «подруги» перестали отвечать на звонки, узнав, что карты заблокированы, а Николай не собирается её возвращать, Вика поняла страшную вещь: её мир состоял из декораций. Без денег мужа она не была интересна никому. Ни организаторам вечеринок, ни владельцам бутиков, ни тем, кого она считала близкими людьми. Она осталась одна в огромном городе, с чемоданом вещей, которые нельзя было съесть.
Сейчас она работала официанткой в сетевой кофейне возле метро. Работа была адом. Ноги гудели так, что по вечерам она плакала, лежа в ванной, но слезы больше не помогали решать проблемы.
— Девушка! Я сколько ждать буду? У меня латте остыл! — резкий женский голос вырвал Вику из раздумий.
Она вздрогнула и обернулась. За столиком у окна сидела ухоженная блондинка лет двадцати пяти. На ней был дорогой жакет, на столе небрежно лежал последний айфон, а взгляд был таким знакомым — холодным, оценивающим, полным презрения. Вика увидела в ней своё отражение трехмесячной давности, и от этого узнавания её передернуло.
— Прошу прощения, сейчас заменю, — тихо произнесла Вика, забирая чашку.
— И побыстрее! — фыркнула посетительница, даже не взглянув на неё. — Понаберут по объявлению, ни сервиса, ни уважения. Вы вообще знаете, кто мой муж? Если я ему позвоню, вас уволят через пять минут.
Вика замерла. Её пальцы крепче сжали блюдце. Ей захотелось ответить. Захотелось сказать этой напыщенной кукле, что её муж — это не её заслуга, что сегодня она пьет кофе и хамит персоналу, а завтра может оказаться на этой стороне стойки, с тряпкой в руках и долгами за квартиру. Слова жгли язык, гордость, загнанная глубоко внутрь, подняла голову. Но потом Вика вспомнила про аренду, которую нужно платить послезавтра. Вспомнила пустой холодильник.
— Извините, — повторила она, опустив глаза. — Сейчас всё исправим. Сделаем вам новый кофе за счет заведения.
Она развернулась и пошла к барной стойке, чувствуя, как спину сверлит презрительный взгляд. В подсобке, пока кофемашина с шумом перемалывала зерна, Вика прислонилась лбом к прохладному кафелю. Ей не было обидно за грубость. Ей было стыдно. Стыдно перед Николаем, перед Дмитрием, перед тем же Семёновым. Только сейчас, стоя здесь, в фартуке с логотипом кофейни, она поняла, каково это — когда твой труд обесценивают одним щелчком пальцев. Когда тебя считают мебелью.
Вечером, когда смена закончилась и Вика вышла на улицу через служебный вход, дождь усилился. Она раскрыла сломанный зонт и побрела к метро. Внезапно возле тротуара притормозил знакомый черный внедорожник. Сердце Вики пропустило удар. Она узнала номера. Это была машина Николая.
Стекло медленно опустилось. Николай сидел за рулем, глядя прямо перед собой. Он выглядел уставшим, но спокойным. Рядом с ним на пассажирском сиденье лежала папка с документами, а не другая женщина, чего Вика подсознательно боялась больше всего.
Она остановилась, не зная, что делать — бежать, кричать, просить прощения? Но ноги словно приросли к асфальту. Николай повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни злорадства, ни той ледяной ненависти, с которой он выгонял её из дома. Там была печаль. И, может быть, капля жалости.
— Тебе идет форма, — тихо сказал он. — Честный труд ещё никого не портил.
— Коля… — голос Вики сорвался. — Коля, я всё поняла. Пожалуйста… Мне так тяжело. Я больше не могу. Прости меня. Я была дурой, я была ужасной. Верни меня домой. Я буду делать всё, что скажешь.
Дождь барабанил по крыше машины, заглушая шум города. Николай смотрел на женщину, которую когда-то любил до безумия. Он видел её красные руки, дешевую обувь, потухший взгляд. Ему было больно видеть её такой, но он знал: если он сейчас откроет дверь, всё вернется. Через месяц, через полгода, но вернется. Она не изменилась внутри, она просто сломалась под давлением обстоятельств. А это не одно и то же.
— Я не могу тебя вернуть, Вика, — твердо сказал он. — Мы прошли точку невозврата. Ты сейчас учишься жить заново, и я не имею права мешать этому уроку. Если я тебя заберу, ты никогда не повзрослеешь.
Он полез в карман, достал конверт и протянул ей через открытое окно.
— Здесь немного денег. Хватит, чтобы снять квартиру получше и купить нормальную обувь. Но это всё. Больше не будет. Не звони мне.
Вика машинально взяла конверт. Её пальцы коснулись его руки — теплой, родной, но теперь такой чужой.
— Ты счастлив? — спросила она, глотая слезы, смешивающиеся с дождем.
— Я спокоен, — ответил Николай. — А это сейчас дороже счастья. Прощай, Виктория.
Стекло поползло вверх, отрезая их друг от друга. Двигатель мощно зарычал, и внедорожник плавно влился в поток машин, оставив Вику одну на мокром тротуаре.
Она долго смотрела вслед удаляющимся красным огням. В руке был конверт, который жег ладонь. Ей хотелось швырнуть его вслед машине, проявить гордость, но она просто сунула его в карман пальто. Гордость — это роскошь, которую она пока не могла себе позволить.
Вика вытерла мокрое лицо рукавом. Впервые за эти месяцы она не чувствовала злости на мужа. Он был прав. Жестоко, больно, но прав. Она вспомнила лицо той блондинки в кафе и поняла, что больше никогда не хочет быть такой. Пустой, надменной, зависимой.
Она развернулась и пошла к метро. Шаг её стал тверже. Завтра была новая смена. Завтра нужно было снова улыбаться клиентам и варить кофе. Но теперь она знала, что делает это не потому, что её наказали, а потому, что это её жизнь. Её собственная, настоящая, пусть и трудная жизнь. И, может быть, когда-нибудь она сможет купить себе тот самый латте не потому, что удачно вышла замуж, а потому, что заработала на него сама.
Она спустилась в подземный переход, и её фигура растворилась в толпе, став просто еще одной историей большого города…
