— А фуга-то в санузле дешёвая, заметила? Поплывёт через полгода, грибком покроется, как пить дать. И уголок за унитазом кривой. Я специально присмотрелся, пока руки мыл. Халтура, Линка. Сплошная халтура за бешеные бабки.
Сергей с остервенением дернул шнурки на ботинках, едва не порвав их, и пнул обувь в угол узкой, темной прихожей. Ботинок гулко ударился о рассохшийся плинтус, отбив кусок старой штукатурки, которая серой пылью осыпалась на драный линолеум. Запах родной квартиры — смесь сырости, жареного лука и соседского курева — ударил в нос сразу, стоило только закрыть за собой тяжелую железную дверь. После свежего воздуха коттеджного поселка, пахнущего соснами и дорогим парфюмом гостей, этот спертый дух казался особенно тошнотворным.
Алина молча поставила на пуфик тяжелую сумку с контейнерами. В пластиковых емкостях сиротливо жались остатки роскошного стола: куски шашлыка, запеченная рыба, пара ломтей домашнего торта. Брат щедро нагрузил их «гостинцами», и Сергей, еще полчаса назад сияющий, как медный таз, с благодарностью эти гостинцы принимал.
— Чего молчишь? — буркнул муж, стягивая с себя рубашку, которая теперь казалась ему тесной и душной удавкой. — Или тебя всё впечатлило? Ослепла от блеска, да?
— Сереж, мы только вошли. Дай хоть раздеться, — устало ответила Алина, вешая плащ на гвоздик, который заменял им вешалку.
Она смотрела на мужа и видела пугающую метаморфозу. Еще час назад, сидя на веранде у её брата, Сергей был душой компании. Он восхищался панорамными окнами, цокал языком, гладя дубовые перила, и раз пять поднимал тост за «золотые руки хозяина». Он заглядывал брату в рот, смеялся над его несмешными шутками и даже попросил телефон прораба, якобы планируя «когда-нибудь тоже строиться». А теперь, в свете тусклой лампочки их съемной однушки, с его лица сползла елейная улыбка, обнажив привычную брезгливую гримасу.
Сергей прошел в комнату, на ходу натягивая растянутые домашние треники с пузырями на коленях. Он плюхнулся на продавленный диван, который служил им и кроватью, и обеденной зоной, и местом для скандалов.
— Телефон прораба… — передразнил сам себя Сергей, срывая крышку с контейнера. Запах холодного мяса смешался с запахом комнаты. — Да нужен мне его прораб, как собаке пятая нога. Видел я эту кладку. Кирпич пережженный, швы гуляют. Разведут твоего братца как лоха последнего, вот увидишь. Фундамент по весне треснет, помяни мое слово.
Он подцепил пальцами кусок свинины и отправил в рот, громко чавкая. Жир потек по подбородку, но он даже не подумал вытереться. В этом жесте было что-то демонстративно-животное, словно он метил территорию, показывая, кто здесь хозяин, несмотря на убогость обстановки.
— Ты же сам ему полвечера говорил, что дом — мечта, — заметила Алина, проходя на кухню, чтобы поставить чайник. Ей хотелось смыть с себя этот вечер горячим чаем. — Говорил, что проект идеальный. Что завидуешь белой завистью.
— Это называется дипломатия, Алина! — крикнул он ей вслед, и голос его отразился от голых стен. — Ди-пло-ма-ти-я. Или мне надо было ему в лицо сказать: «Димон, ты идиот, тебя нагрели на материалах»? Я же вежливый человек, в отличие от твоей родни, которая смотрит на нас как на грязь под ногтями. Ты видела, как его жена на мои туфли косилась? Видела?
Алина вернулась в дверной проем, скрестив руки на груди.
— Никто на твои туфли не смотрел. Лена вообще весь вечер за столом бегала, гостей обслуживала. Ты сам себе это придумал.
— Придумал?! — Сергей вскочил с дивана, едва не опрокинув контейнер с едой. Его лицо пошло красными пятнами. — Я, по-твоему, слепой? Или тупой? «Сережа, возьми еще салатика, Сережа, попробуй коньячок». А глаза холодные, рыбьи. Типа, жрите, нищеброды, всё равно дома такого не увидите. Они нас позвали чисто чтобы потешить свое самолюбие. Показать свои хоромы и посмотреть, как мы будем слюни пускать.
Он подошел к окну и дернул занавеску. За пыльным стеклом мигал фонарь, освещая обшарпанную стену соседней пятиэтажки и мусорные баки.
— Вот наш пейзаж, Алина! — ткнул он пальцем в стекло. — Помойка! А у него — сосны и газончик стриженый. И ты думаешь, он этот газончик своим горбом заработал? Щас! Ага! Рассказывай мне сказки. Я на заводе с восьми до восьми спину гну, а на ипотеку даже студию в Мытищах не дадут. А этот… Купи-продай, барыга.
Алина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри нарастает холодное раздражение. Это было не обида, нет. Обида — это что-то теплое, влажное. А это было сухое, жесткое презрение. Она видела перед собой человека, который только что ел с чужой руки, а теперь готовится эту руку укусить.
— Он работает в строительной фирме десять лет, Сережа. Начинал с прораба, дорос до зама. Он пашет без выходных.
— Пашет он! — Сергей зло рассмеялся, и смех этот был похож на карканье. — Ворует он! Списывает материалы, откаты берет, бригады левые нанимает. Честным трудом на два этажа и баню из кедра не заработаешь. Никогда! Это математика, Алина, третий класс. Сложи его официальную зарплату и стоимость этого дворца. Не сходится!
Он снова плюхнулся на диван и схватил пульт от телевизора, но включать не стал. Просто вертел его в руках, как оружие.
— А ты сидела там, как мышь серая. Глазки в тарелку уперла и молчишь. Брат твой перед нами перья распустил, а ты даже не намекнула, что нам помощь нужна. У нас, между прочим, за аренду в следующем месяце платить нечем, если мне премию срежут. А ты сидишь, улыбаешься: «Ой, как вкусно, Димочка, ой, какой камин». Тьфу!
— Я не собираюсь просить у брата денег, — твердо сказала Алина. — Мы взрослые люди.
— Взрослые! — рявкнул Сергей. — Взрослые люди в нашем возрасте в своих домах живут, а не тараканов тапками гоняют! Ты должна была момент ловить! Пока он добрый, пока пьяный от своего успеха. «Димочка, займи, Димочка, помоги». Но нет, мы же гордые! Мы лучше будем в дерьме сидеть, но корону не снимем.
В углу, возле плинтуса, действительно пробежал рыжий таракан. Сергей, не прерывая своей тирады, ловко снял с ноги тапок и с глухим шлепком припечатал насекомое к полу.
— Вот, — указал он на пятно. — Твой друг. Единственный, кто нас тут ждет. Нравится? А брат твой сейчас в джакузи лежит. Чувствуешь разницу? Или тебе всё божья роса?
Алина молча развернулась и ушла на кухню. Ей не хотелось отвечать. Ей хотелось отмыться. Не от дорожной пыли, а от липкой зависти, которой был пропитан каждый сантиметр этой комнаты, каждый атом воздуха, выдыхаемого её мужем.
Сергей с грохотом открыл дверцу старого холодильника, который отозвался жалобным дребезжанием банок на полках. Он выудил запотевшую банку дешевого пива по акции, резко дернул кольцо — раздалось шипение, словно гадюка выпустила яд, — и сделал огромный, жадный глоток. Пена повисла на губах, но он стер её тыльной стороной ладони, глядя на Алину так, будто это она была виновата в том, что вместо благородного коньяка ему приходится давиться этим пойлом.
— Арифметика — наука точная, Алинка, — начал он, плюхнувшись обратно на стул и придвигая к себе пластиковый контейнер с деликатесами. — Вот давай посчитаем. Участок в том районе — лимонов пять, не меньше. Коробку поднять, крыша, коммуникации — еще десятка. Отделка, мебель, техника — еще пятерка сверху. Итого двадцать миллионов. Двадцать!
Он ткнул вилкой в кусок буженины, словно пытаясь убить её во второй раз, и отправил в рот. Жевал он агрессивно, с открытым ртом, демонстрируя полное пренебрежение к манерам, которые так старательно изображал в гостях.
— Откуда у простого зама такие бабки? — прочавкал он, брызгая слюной. — Наследство не получал. Клады не находил. Значит что? Значит, воровал. Тащил с объектов всё: от цемента до арматуры. Подряды левые закрывал. Людей кидал на зарплаты. А ты сидишь и умиляешься: «Ой, Дима такой молодец». Твой Дима — уголовник, по которому тюрьма плачет.
Алина стояла у раковины, сжимая в руках кружку так, что побелели костяшки пальцев. Ей было физически больно слушать этот поток грязи.
— Сережа, он ипотеку брал. И машину старую продал. Они с Леной пять лет на море не были, всё в стройку вкладывали, — попыталась она возразить, хотя знала, что это бесполезно. — Ты же сам видел, как он постарел. У него седина в тридцать пять лет.
— Ой, не смеши мои тапки! — Сергей расхохотался, и этот звук эхом отразился от кафельной плитки, покрытой жирным налетом. — Ипотеку он брал… Да это прикрытие, чтобы налоговая не прижала! Пять лет на море не были? Бедняжки! Зато теперь у них сауна с бассейном. А мы? Мы с тобой когда последний раз на море были? В позапрошлом году в Анапе, в клоповнике за три копейки?
Он снова отхлебнул пива, и его лицо исказилось от злобы.
— А родители твои? — продолжил он, распаляясь всё больше. — Сидели там, как китайские болванчики, кивали. «Димочка — гордость семьи». А кто этому Димочке старт дал? Кто ему на первую квартиру добавил? Папа твой! А нам что? Шиш с маслом! «Вы молодые, сами справитесь». Конечно, зачем нам помогать? У нас же Сережа ломовая лошадь, вывезет.
— Родители нам свадьбу оплатили, если ты забыл, — тихо сказала Алина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — И на машину добавили, которую ты разбил через полгода.
— Не смей мне тыкать этой машиной! — взревел Сергей, ударив кулаком по столу так, что контейнер подпрыгнул. — Это была случайность! А твой брат — это проект твоих родителей. Они в него всё вбухали, а теперь сидят и греются в лучах его славы. А я для них — пустое место. Приживалка. Муж-неудачник. Я видел, как твоя мать на меня смотрела, когда я просил добавки шашлыка. Как на попрошайку!
Он схватил кусок дорогой рыбы прямо руками, разорвал его пополам и запихнул в рот, пачкая пальцы жиром.
— Жрите, мол, гости дорогие, объедки с барского стола, — пробормотал он с набитым ртом. — Нате вам контейнеры, собачкам домой, чтобы не голодали. Унижение! Сплошное унижение!
— Если тебе так противно, зачем ты это ешь? — не выдержала Алина. — Выкинь. Не давись «подачками».
Сергей замер. Медленно прожевал, проглотил и посмотрел на жену тяжелым, мутным взглядом.
— А я съем, — злорадно процедил он. — Я съем всё до крошки. Потому что это они мне должны. Это компенсация за моральный ущерб. За то, что я три часа слушал их бредни про ландшафтный дизайн и систему «умный дом». Я заслужил этот кусок мяса своим терпением.
Он встал из-за стола, подошел к Алине вплотную и навис над ней. От него пахло перегаром, потом и той самой завистью, которая, казалось, уже пропитала его кожу.
— Ты думаешь, я дурак? Думаешь, я не видел, как ты на меня смотрела там? Стыдилась меня? — прошипел он ей в лицо. — Типа, муж у тебя неотесанный, не умеет светскую беседу вести? А я, между прочим, единственный, кто там был искренним. В душе. А внешне… да, я улыбался. Я жал ему руку. Потому что жизнь, Алина, это джунгли. Хочешь выжить — умей лизать задницу вожаку, пока не станешь вожаком сам.
— Ты не станешь вожаком, Сережа, — голос Алины дрогнул, но она не отступила. — Вожаки не считают чужие деньги. Они зарабатывают свои. А ты только ноешь и ищешь виноватых.
— Ах ты, тварь… — Сергей отшатнулся, словно получил пощечину. Его лицо потемнело. — Я, значит, ною? Я пашу как проклятый! Но в этой стране честному человеку хода нет! Везде блат, везде связи, везде такие вот Димы, которые по головам идут! А ты… ты должна была быть моей поддержкой. Моим тылом. А ты — балласт.
Он развернулся и пнул стул. Тот с грохотом отлетел к стене, сбив с неё кусок отклеившихся обоев.
— Ты глупая баба, Алина, — бросил он, снова потянувшись к банке с пивом. — Ты не умеешь крутиться. Твой брат сейчас на вершине, а ты могла бы присосаться к этой кормушке. Но нет, у нас же гордость. У нас принципы. Ну и сиди со своими принципами в этой халупе с тараканами. А я… я свое возьму. Рано или поздно.
Он снова отпил пива, и в его глазах блеснул тот самый опасный огонек человека, который оправдывает любую свою подлость великой несправедливостью мира. Алина смотрела на него и понимала, что пропасть между ними стала шириной в тот самый коттедж, который они покинули час назад. Только там был свет и тепло, а здесь — холод и бесконечная, липкая тьма.
Сергей вальяжно раскинулся на диване, закинув ноги в грязных носках прямо на журнальный столик, где Алина обычно раскладывала свои рукоделия. Он чувствовал себя режиссером этой маленькой, душной пьесы, где все остальные — лишь бездарные статисты. В его мутных от алкоголя глазах читалось какое-то извращенное торжество, словно он только что раскрыл величайший заговор вселенной.
— Ты думаешь, мне действительно интересно, какой у него котел стоит? Или какая там система очистки воды? — Сергей громко рыгнул, даже не прикрыв рот рукой, и посмотрел на жену с вызовом. — Плевать я хотел на его септики. Я спрашивал телефон прораба только для того, чтобы этот индюк надутый почувствовал себя важным. Это называется социальный лифт, Алина. Улыбайся сильным, плюй на слабых. Пока он на коне, я буду ему в рот заглядывать. А споткнется — первый добью.
Он пошарил в кармане брюк, которые так и не снял, вытащил смятую визитку с золотым тиснением и с презрением швырнул её на пол.
— Вот тебе его прораб. В мусорку. Мне не дом строить надо, мне надо, чтобы его халупа сложилась, как карточный домик. Я когда ходил там, всё стены щупал. Знаешь, о чем мечтал? Чтобы проводка у него коротнула. Чтобы вспыхнуло всё синим пламенем. Вот тогда и посмотрим, как он будет улыбаться. Страховка-то у него липовая наверняка, денег пожалел.
Алина стояла посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ей казалось, что с человека, с которым она прожила пять лет, заживо содрали кожу, и теперь перед ней сидит какое-то склизкое, злобное существо без морали и совести.
— Ты желаешь зла родному человеку, который принимал нас как лучших гостей? — тихо спросила она, голос её был глухим, лишенным эмоций. — Ты ел его хлеб и в мыслях поджигал его дом?
— Не строй из себя святошу! — рявкнул Сергей, приподнимаясь на локте. — В этом мире выживает тот, кто зубы точит. Он у нас украл нашу нормальную жизнь. Если бы твои родители не вкладывали всё в «любимого сыночку», мы бы сейчас не в этой конуре сидели, а в нормальной двушке. Это наши деньги в его фундаменте закопаны! Мои деньги!
Он снова потянулся к банке, но она оказалась пустой. Сергей с досадой смял алюминий в кулаке и швырнул банку в угол, где уже валялся один тапок.
— Короче, слушай сюда, — тон его стал деловым, жестким, не терпящим возражений. — Хватит сопли жевать. Завтра же звонишь брату. Придумай что хочешь. Скажи, что у меня проблемы на работе, что нам выселением грозят, что тебе на операцию надо. Мне плевать, что ты соврешь. Главное — выбей из него денег. Тысяч двести для начала. Скажешь, в долг, на год. Отдавать, естественно, не будем. Пусть считает это благотворительностью для бедных родственников.
Алина смотрела на него с ужасом. Он не просто бредил пьяным угаром, он планировал. В его голове уже сложилась схема, где она была лишь инструментом, отмычкой к сейфу брата.
— Я не буду этого делать, — твердо сказала она. — Я не буду врать и клянчить.
— Будешь! — Сергей вскочил с дивана, и его лицо оказалось совсем близко к её лицу. От него несло перегаром и ненавистью. — Еще как будешь! А для чего ты мне тогда нужна? Посмотри на себя! Ты же моль. Ни кожи, ни рожи. Вон, у Димона жена — куколка, ухоженная, при маникюре, на иномарке ездит. А ты? В этом плаще с распродажи, с этими вечными мешками под глазами. Ты думаешь, я от хорошей жизни на тебя посмотрел? Я думал, за тобой приданое дадут, связи, перспективы. А ты — пустышка.
Он больно ткнул её пальцем в плечо, заставляя отступить на шаг назад.
— Ты обязана мне, Алина. За то, что я живу с тобой в этом дерьме. За то, что трачу на тебя свои лучшие годы. Так что будь добра, отрабатывай. Стань мостиком к деньгам. Если ты не можешь заработать сама, так хоть принеси от тех, у кого они лишние. Позвонишь ему и разноешься так, чтобы он сам кошелек открыл. Поняла?
Сергей прошел мимо неё на кухню, зацепив плечом, словно она была мебелью, мешающей на проходе. Он открыл холодильник, надеясь найти там еще алкоголь, но полки были пусты, если не считать сиротливой кастрюли с супом. Это привело его в ярость.
— Даже выпить нечего в этом доме! — заорал он, с грохотом захлопывая дверцу. Магнитики с видами городов, которые они когда-то покупали, посыпались на пол. — Хозяйка хренова! У брата бар ломится от виски и текилы, а у нас — супчик вчерашний! Меня тошнит от этой нищеты, и тошнит от тебя, потому что ты — лицо этой нищеты!
Он вернулся в комнату, тяжело дыша. Его взгляд упал на свадебную фотографию, стоящую на комоде. Там они оба улыбались, держась за руки. Сергей схватил рамку и швырнул её на пол, стекло разлетелось на мелкие осколки.
— Вот и вся наша любовь, — прошипел он, наступая ботинком на их счастливые лица. — Осколки. А знаешь почему? Потому что любовь живет там, где есть деньги. А здесь живет только бытовуха и тараканы. Так что либо ты добываешь бабки у своего богатенького братца, либо вали отсюда. Мне балласт не нужен. Я найду ту, которая умеет устраиваться в жизни, а не такую размазню, как ты.
Алина смотрела на разбитую фотографию, на осколки стекла, блестевшие в свете тусклой люстры, и чувствовала странное спокойствие. Словно внутри неё перегорел какой-то важный предохранитель, отвечавший за терпение, надежду и страх. Она вдруг увидела Сергея не как мужа, не как главу семьи, а как мелкого, завистливого паразита, который питается её жизненными силами. И этот паразит только что сам подписал себе приговор.
Алина не закричала. Она не бросилась собирать осколки, не стала плакать над поруганным изображением их счастливого прошлого. Она просто перешагнула через рамку, хрустнув стеклом, и этот сухой, резкий звук стал единственным ответом на тираду мужа. Внутри у неё стало пусто и звонко, как в вымерзшем зимнем лесу. Страх исчез, растворился в брезгливости, оставив после себя лишь четкое понимание: это конец.
Она молча подошла к шкафу и достала спортивную сумку — ту самую, с которой они когда-то ездили в тот самый дешевый пансионат в Анапе. Сергей наблюдал за ней с дивана с кривой ухмылкой, уверенный, что это лишь очередной акт женской манипуляции.
— О, испугать меня решила? — протянул он, ковыряя пальцем дырку на носке. — Спектакль «Я ухожу к маме»? Давай-давай. Только далеко не разгоняйся. Кому ты там нужна со своими закидонами? Мать тебя завтра же обратно выпнет, скажет: «Иди к мужу, дура, не позорь семью».
Алина не реагировала. Она методично, с пугающим спокойствием складывала вещи. Смена белья, джинсы, пара свитеров. Документы из ящика стола — паспорт, диплом, трудовая. Зарядка для телефона. Ничего лишнего. Никаких памятных сувениров, никаких плюшевых медведей, подаренных на годовщины. Всё, к чему прикасалась рука Сергея, теперь казалось ей заразным.
— Ты чего молчишь-то? — голос Сергея стал громче, в нем прорезались нотки неуверенности. Её молчание раздражало его больше, чем крики. — Я с тобой разговариваю! Или ты оглохла? Ты думаешь, я буду за тобой бегать? На коленях ползать? Щас! Не на того напала. Я себе такую найду, что ты от зависти лопнешь. Молодую, пробивную!
Алина застегнула молнию на сумке. Вжик — звук прозвучал как выстрел. Она закинула ремень на плечо и наконец повернулась к мужу. В её глазах не было ни слез, ни ненависти — только ледяное равнодушие, с каким смотрят на плесень в углу ванной.
— Знаешь, Сережа, я долго думала, почему мне так стыдно было сегодня, — сказала она ровным, спокойным голосом, глядя ему прямо в переносицу. — Не за твой костюм, не за твои шутки. А за твою двуличность.
— Чего?! — Сергей привстал, лицо его налилось кровью.
— Ты полвечера нахваливал новый коттедж моего брата и спрашивал телефон прораба, а дома орешь, что он наворовал и зажрался! Тебя бесит, что мы ютимся в однушке с тараканами, пока он строит второй этаж? Хватит брызгать ядом! Я ухожу к людям, которые не носят камень за пазухой! — отчеканила она каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку гроба их брака.
— Да пошла ты! — заорал Сергей, вскакивая на ноги. — Вали к своему братцу-вору! Подлизывай ему, будь приживалкой! Ты такая же, как они! Продажная шкура! Я для неё всё, я жилы рву, а она нос воротит!
Алина достала из кармана связку ключей. Металлический брелок звякнул, ударившись о поверхность стола. Она положила их рядом с грязным контейнером из-под еды — символом того, во что превратилась их жизнь.
— Жилы ты рвешь только на диване, Сережа. А я ухожу не к брату. Я ухожу от тебя. Это разные вещи.
Она развернулась и пошла к выходу. Сергей, задохнувшись от ярости, схватил первый попавшийся предмет — пульт от телевизора — и швырнул ей в спину. Пластмассовый брусок ударился о косяк двери в сантиметре от её головы и разлетелся на куски, батарейки раскатились по полу. Алина даже не вздрогнула. Она открыла тяжелую железную дверь, шагнула на лестничную площадку и захлопнула её за собой. Громкий щелчок замка отрезал её от прошлого.
Сергей остался один посреди комнаты. Тяжелая тишина навалилась на него мгновенно, давя на уши. Он стоял посреди разгрома: разбитая фотография под ногами, остатки пульта у стены, пятно от убитого таракана на полу.
— Ну и вали! — заорал он в пустоту, но голос его сорвался. — Скатертью дорога! Подохнешь там без меня! Приползешь еще!
Никто не ответил. Только холодильник на кухне привычно задребезжал, включаясь в работу. Сергей пнул диван, но боли не почувствовал — адреналин и алкоголь сделали свое дело. Он был уверен, что она вернется через час, заплаканная и униженная. Не может не вернуться. Кому она нужна?
Он пошарил глазами по комнате в поисках хоть капли спиртного. Взгляд упал на недопитую бутылку теплой газировки на столе. Он с отвращением отхлебнул сладкую жижу.
— Предатели… — прошептал он, опускаясь на диван прямо в грязных ботинках. — Кругом одни предатели. Ничего, я вам всем еще покажу. Я поднимусь. Я так поднимусь, что вы все у моих ног ползать будете. И Димочка твой, и ты…
По стене, прямо над его головой, неторопливо полз усатый таракан, чувствуя себя полноправным хозяином этого места. Сергей посмотрел на него, но тапка под рукой уже не было. Он махнул рукой, закрыл глаза и откинулся на спинку дивана, погружаясь в липкий, душный сон одинокого человека, который так и не понял, что разрушил свою жизнь собственными руками. В квартире пахло пылью, злобой и безысходностью…
