— Ты действительно собираешься выйти из дома в таком виде? Или это какая-то шутка, которую я пока не уловил?
Голос Станислава прозвучал сухо, без крика, но с той особой, режущей интонацией, от которой у Вероники обычно сводило скулы. Она не обернулась. Стоя перед высоким зеркалом в спальне, она заканчивала наносить помаду — глубокий, винный оттенок, идеально подходящий к темно-синему платью-футляру. Колпачок тюбика щелкнул, ставя точку в её сборах. Вероника медленно, с наслаждением, провела ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки плотной ткани. Платье сидело как вторая кожа: строгое, закрытое до самой шеи, но облегающее фигуру так, что каждый изгиб был подчеркнут с хирургической точностью.
— Я задал вопрос, Вероника.
Она встретилась с его взглядом в отражении зеркала. Станислав сидел на краю кровати, широко расставив ноги, и крутил в руках пульт от телевизора, даже не глядя на экран. Его домашняя футболка, растянутая на животе, и вытертые на коленях треники создавали разительный контраст с её выверенным, глянцевым образом.
— Это корпоратив в честь закрытия квартала, Стас, — ответила она спокойно, поворачиваясь к нему. — Там будет генеральный директор, партнеры из головного офиса и весь топ-менеджмент. Я не могу пойти туда в джинсах и свитере, если ты об этом.
Станислав хмыкнул, отбросил пульт на смятое одеяло и поднялся. Он прошелся по комнате, демонстративно медленно, словно оценивая товар на витрине. Его взгляд скользил по её ногам, обтянутым тонкими черными колготками, задерживался на талии и брезгливо морщился, глядя на губы.
— Для партнеров, значит, старалась? — он остановился в шаге от неё, и Вероника уловила слабый запах несвежего пива. — Интересные у вас там партнеры. Любят, когда товар лицом? Потому что сейчас ты выглядишь так, будто твой ценник висит где-то на спине.
Вероника почувствовала, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Она готовилась к этому вечеру неделю. Записалась к стилисту, выбрала это платье, которое стоило неприлично дорого, но выглядело статусно. Ей хотелось чувствовать себя женщиной, профессионалом, частью успешного мира, а не прислугой, подающей ужин уставшему мужу.
— Перестань, — жестко сказала она, беря с комода клатч. — Это платье ниже колена. У него нет декольте. Это классический деловой дресс-код, только вечерний вариант. Если твоя фантазия дорисовывает что-то пошлое, то это вопросы к твоей голове, а не к моему гардеробу.
— Дело не в длине, — Станислав сузил глаза, и его лицо приняло то самое выражение брезгливого превосходства, которое появлялось каждый раз, когда он чувствовал, что теряет контроль. — Дело в том, как ты себя подаешь. Ты накрасилась так, будто идешь на охоту. Яркая помада, эти твои духи, от которых за километр несет желанием кому-то понравиться. Кому ты хочешь понравиться, Вероника? Ивану Петровичу из бухгалтерии? Или тому молодому хлыщу, про которого ты рассказывала на прошлой неделе?
Он попал в точку, но не фактами, а своей способностью извратить любое её действие. Вероника знала этот прием: заставить её оправдываться, загнать в позицию виноватой школьницы. Раньше это работало. Сегодня — нет.
— Я хочу понравиться себе, — отрезала она, проверяя содержимое сумочки. — И я хочу выглядеть достойно на фоне своих коллег. Я не собираюсь быть серой мышью только потому, что у тебя проблемы с самооценкой. Я вызвала такси, оно будет через пять минут.
Она сделала шаг к двери, но Станислав оказался быстрее. Он не побежал, просто сместился в сторону, перекрывая дверной проем своим массивным телом. В его позе не было явной угрозы, он просто стоял, скрестив руки на груди, но Вероника знала: пройти мимо он не даст.
— Ты никуда не поедешь, — сказал он тихо, почти буднично. — Не в таком виде.
Вероника замерла. В комнате повисла та особенная, наэлектризованная плотность воздуха, которая бывает перед грозой. Где-то за окном шумел город, жили люди, ездили машины, а здесь, в четырех стенах спальни с бежевыми обоями, мир сузился до размеров конфликта.
— Отойди от двери, Стас, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я сообщаю тебе о своих планах. Я работаю, я зарабатываю деньги, и я имею право провести вечер с коллегами.
— Ты имеешь право быть женой, — перебил он её, и в голосе прорезались металлические нотки. — А жена не должна выглядеть как девка с трассы. Посмотри на себя. Ты же светишься. Ты вся как натянутая струна. Думаешь, я не вижу? Ты ждешь этого вечера, чтобы вилять задом перед мужиками. Чтобы ловить их сальные взгляды и тешить свое самолюбие. Я не позволю тебе позорить меня.
— Позорить тебя? — Вероника горько усмехнулась. — Ты сам себя позоришь прямо сейчас. Ты ведешь себя как средневековый дикарь. Я просто иду на ужин! Там будут сотни людей!
— Вот именно. Сотни людей будут пялиться на мою жену, у которой на лице написано: «Я свободна, возьмите меня».
Он шагнул к ней. Вероника инстинктивно отступила назад, упираясь бедрами в комод. Ей стало не по себе. В глазах Станислава исчезла привычная усталость, теперь там горел холодный, злой огонек. Это была не ревность в привычном понимании, это было желание власти. Желание стереть её блеск, приземлить, сделать такой же тусклой и понятной, как он сам.
— Иди умойся, — приказал он, кивнув в сторону ванной. — Смой эту штукатурку. Надень нормальное платье. То серое, которое закрытое. Или брюки. Тогда поедешь.
— Ты бредишь, — прошептала Вероника, сжимая клатч так, что побелели костяшки пальцев. — Я не буду переодеваться. Такси уже подъезжает. Пропусти меня.
— Я сказал: иди умойся, — повторил он, делая еще один шаг. Теперь их разделяло меньше метра. Вероника чувствовала исходящую от него угрозу физически, как тепло от раскаленной печи. — Ты не слышишь? Или мне нужно тебе помочь? Ты выглядишь вульгарно. Дешево. Ты провоцируешь меня, Вероника. Ты специально это делаешь, да? Чтобы я сорвался?
— Я просто хочу выйти из этой комнаты, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Если ты сейчас же не отойдешь, я…
— Что ты? — он склонил голову набок, криво усмехаясь. — Закричишь? Позовешь на помощь? Из-за того, что муж просит жену выглядеть прилично? Не смеши меня. Ты сейчас пойдешь в ванную и приведешь себя в порядок. Сама или со мной — выбор за тобой. Но из этой квартиры ты выйдешь только тогда, когда станешь похожа на человека, а не на куклу из секс-шопа.
Телефон в её руке коротко вибрировал — пришло сообщение от такси. «Машина подана». Это простое уведомление прозвучало как выстрел стартового пистолета. Вероника дернулась вправо, пытаясь проскользнуть мимо него в коридор, надеясь на скорость и неожиданность. Это была ошибка. Станислав ждал именно этого.
Реакция Станислава оказалась быстрее, чем рассчитывала Вероника. Едва она дернулась вправо, намереваясь проскользнуть в коридор, как его рука метнулась вперед, словно атакующая змея. Пальцы жестким капканом сомкнулись на ее предплечье, прямо над локтем, с такой силой, что Вероника невольно вскрикнула. Боль была резкой, отрезвляющей, мгновенно сбивающей с толку. Дорогой клатч выскользнул из ее ослабевших пальцев и глухо шлепнулся на паркет, но ни он, ни она даже не посмотрели вниз.
— Пусти! — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, но хватка мужа была железной. — Ты мне больно делаешь, идиот!
— А ты мне больно делаешь, когда выставляешь меня рогоносцем на всеобщее обозрение, — процедил он сквозь зубы. Его лицо теперь было пугающе близко, искаженное гримасой праведного гнева. — Раз ты не понимаешь слов, будем действовать по-другому. Я же сказал: ты умоешься.
Он резко дернул ее на себя, и Вероника, потеряв равновесие на высоких каблуках, качнулась вперед. Станислав не дал ей упасть, но и не отпустил. Он просто потащил ее за собой, как непослушного ребенка, или, скорее, как пойманного вора. Вероника упиралась ногами, ее туфли скребли по полу, оставляя невидимые следы отчаянного сопротивления, но весовые категории были слишком разными.
— Не смей меня трогать! — закричала она, когда они оказались в коридоре. — Стас, опомнись! Это насилие! Я вызову полицию!
— Вызывай кого хочешь, хоть папу Римского, — рыкнул он, толкая дверь ванной комнаты ногой. — Но сначала ты приведешь себя в божеский вид.
Яркий свет галогеновых ламп ударил по глазам, отражаясь в зеркалах и на белом кафеле. Ванная комната, обычно место уединения и расслабления, сейчас превратилась в пыточную камеру. Станислав затащил ее внутрь и одним движением, не разжимая хватки на руке, другой рукой открыл кран. Вода ударила в раковину мощной струей, заглушая ее сбивчивое дыхание.
Вероника попыталась ударить его свободной рукой, целясь в грудь, но он перехватил ее запястье. Теперь она была полностью обездвижена, прижата спиной к холодной стене рядом с полотенцесушителем.
— Стой смирно, — приказал он, хватая с крючка махровое полотенце — не то, мягкое, которым она вытирала лицо, а жесткое, для рук, которым они пользовались чуть ли не как тряпкой. — Не хочешь сама — я помогу. Семейный подряд.
Он сунул край полотенца под струю воды, намочил его и, не выжимая, с силой приложил к ее лицу. Вода была ледяной. Вероника захлебнулась воздухом от шока, зажмурилась, пытаясь отвернуться, но он держал ее за затылок, фиксируя голову.
Грубая ткань царапала кожу. Он тер неаккуратно, зло, с остервенением. Он стирал не просто косметику — он стирал ее уверенность, ее гордость, ее «я». Вероника чувствовала, как под жесткими движениями его руки размазывается тушь, превращаясь в грязные потеки, как дорогая помада, которую она так тщательно наносила, размазывается по щекам, словно кровь.
— Вот так, — приговаривал он, тяжело дыша ей в лицо запахом перегара и лука. — Вот так чище. Вот так честнее. Смой с себя эту грязь. Ты же не клоун в цирке, ты моя жена.
Когда он наконец убрал полотенце, Вероника с трудом открыла глаза. Жжение на коже было невыносимым, лицо горело огнем. Она мельком увидела себя в зеркале: мокрые волосы прилипли ко лбу, под глазами черные круги от размазанной туши, губы распухли от грубого трения, а красные разводы помады делали ее похожей на жертву аварии.
— Ты животное… — прошептала она, и голос ее сорвался. — Ты просто больное животное.
Станислав отступил на шаг, разглядывая свою работу. Но его взгляд вдруг сполз ниже, на ее ноги. Идеальные черные колготки 40 ден, которые делали ноги бесконечными, теперь казались ему еще одним вызовом. Еще одним символом того мира, куда она хотела сбежать от него.
— А это, — он указал пальцем на ее колени, — вообще никуда не годится. Слишком прозрачные. Слишком манящие.
Вероника попыталась прикрыться руками, но было поздно. Станислав резко наклонился. Его палец с коротким, зазубренным ногтем подцепил тонкий нейлон на бедре.
Треск разрываемой ткани прозвучал в кафельной акустике громче выстрела. Он рванул руку вниз, и огромная стрелка, как шрам, побежала от бедра до самого колена, обнажая бледную кожу. Колготки, стоившие полторы тысячи, превратились в лохмотья за одну секунду.
Вероника замерла, глядя на дыру на своем бедре. Внутри нее что-то оборвалось вместе с этим звуком. Это была точка кипения. Страх испарился, уступив место чистой, концентрированной ненависти.
— Ты порвал мои колготки и смыл мою помаду, потому что я выгляжу непристойно?! Это просто офисный дресс-код! Ты хочешь, чтобы я ходила в мешке из-под картошки, чтобы на меня никто не смотрел? Твоя неуверенность в себе — это твоя проблема, а не моя! Не смей меня трогать!
Она с силой оттолкнула его в грудь. Станислав, не ожидавший такого напора от женщины, которую он только что, казалось бы, морально уничтожил, попятился и ударился бедром о стиральную машинку.
— Я сделал это для тебя, дура! — рявкнул он в ответ, но в его глазах промелькнула растерянность. — Теперь ты выглядишь как нормальная баба, а не как валютная…
— Заткнись! — перебила она его. Вероника стояла посреди ванной, растрепанная, с лицом, похожим на маску из фильма ужасов, в разорванных колготках, но в ее позе было столько силы, что он не решился подойти снова. — Посмотри на меня! Ты доволен? Ты чувствуешь себя мужчиной теперь? Победил женщину? Герой!
Она развернулась к зеркалу. Из отражения на нее смотрела не успешный руководитель отдела маркетинга, а забитая домохозяйка, которую только что проучил муж-тиран. Но глаза этой женщины горели холодным огнем. Вероника провела рукой по порванному нейлону, чувствуя шершавые края дыры. Корпоратив был окончен, не начавшись. Вечер был уничтожен. Но и ее прежняя жизнь, где она пыталась сглаживать углы и понимать его «сложный характер», тоже закончилась прямо здесь, под шум льющейся воды.
Станислав стоял в дверях, загораживая выход, уверенный, что преподал ей урок. Он не понимал, что заперся в клетке не с жертвой, а с кем-то, кому уже нечего терять.
— Сиди дома, — бросил он, вытирая руки о свои штаны. — Подумай над своим поведением. Может, поумнеешь.
Он не уходил, ожидая, что она заплачет, сядет на пол и начнет просить прощения или жалеть себя. Но Вероника молчала. Она смотрела на полку над раковиной. Туда, где среди ее баночек с кремами, как король на троне, стоял флакон его любимого одеколона. «Tom Ford», подарок на юбилей, которым он пользовался по капле и только по великим праздникам. Черное, тяжелое стекло. Его гордость. Его запах. Его статус.
Медленно, очень медленно, она подняла руку.
Станислав, уверенный в своей полной и безоговорочной победе, хмыкнул и вышел из ванной, оставив дверь приоткрытой. Он шаркающей походкой направился в сторону кухни, бормоча что-то о том, что «бабу надо учить», и хлопнул дверцей холодильника. Звук открываемой пивной банки прозвучал как финальный гонг этого раунда. Он думал, что сломал её. Думал, что сейчас она будет отмывать лицо, всхлипывая и жалея себя, а потом тихонько проскользнет в спальню, чтобы спрятаться под одеялом.
Вероника осталась стоять посреди ванной. Шум воды в кране действовал гипнотически, но она не спешила его выключать. Вместо слез, которые обычно душили её в такие моменты, внутри разливалась звенящая, ледяная пустота. Это было странное чувство — будто у неё вырезали сердце и вставили вместо него кусок сухого льда. Страх исчез. Боль в руке, где остались синяки от его пальцев, притупилась. Осталось только брезгливое, тошнотворное прозрение.
Она медленно подошла к двери и, стараясь не шуметь, повернула защелку замка. Щелчок был тихим, но он отделил её от остальной квартиры надежнее, чем бетонная стена. Теперь это была её территория.
Вероника вернулась к зеркалу. Она смотрела на своё отражение и впервые за пять лет брака видела правду. Размазанная помада напоминала клоунскую гримасу, порванные колготки жалко свисали лохмотьями, но глаза… Глаза были сухими и злыми. Она вспомнила, как он тер её лицо этим жестким, вонючим полотенцем. Как наслаждался своей властью. Как унижал её, прикрываясь заботой о «приличиях».
— Приличия, значит… — прошептала она одними губами.
Её взгляд скользнул по полке над раковиной. Там, среди её тюбиков и баночек, возвышался он — «Tom Ford Tobacco Vanille». Черный, тяжелый, солидный флакон. Станислав трясся над ним, как над святыней. Он купил его с премии три года назад и пользовался по микроскопической капле только по самым великим праздникам, каждый раз подчеркивая, сколько стоит этот «запах успеха». Для него этот одеколон был символом той жизни, которой у него не было, но которую он отчаянно имитировал. Он мог ходить в растянутых трениках, но пахнуть должен был как миллионер.
Вероника протянула руку. Пальцы сомкнулись на прохладном стекле. Флакон был тяжелым, почти полным. Она взвесила его на ладони, чувствуя холодную гладкость граней.
«Ты смыл мою красоту, — подумала она, и уголок её губ дрогнул в злой усмешке. — А я смою твою гордость».
Она медленно, смакуя каждое движение, открутила золотистую крышечку. Густой, пряный аромат тут же вырвался наружу, заполняя тесное пространство ванной комнаты запахом дорогих сигар и ванили. Этот запах всегда казался ей приятным, но сейчас он вызывал тошноту. Он пах лицемерием.
Вероника подошла к унитазу. Она не стала просто выливать содержимое. Нет, это было бы слишком просто. Она подняла крышку и поднесла флакон к самой воде. Затем она наклонила его, но не резко, а так, чтобы жидкость лилась тонкой, нескончаемой струйкой.
Бульк. Бульк. Бульк.
Золотистая маслянистая жидкость падала в фаянсовую чашу, смешиваясь с водой. Это был звук утекающих денег, звук уничтожаемого статуса. Вероника смотрела, как масляные пятна расплываются по поверхности, и чувствовала мстительное удовлетворение, граничащее с экстазом. Аромат в ванной стал удушающе концентрированным, невыносимо приторным.
Она вылила всё, до последней капли. Потрясла флакон, убеждаясь, что он пуст. А затем, повинуясь внезапному импульсу, который был чернее самой ночи, она поставила пустой флакон на бачок и взяла из стаканчика зубную щетку мужа. Синюю, с жесткой щетиной, которую он так тщательно выбирал.
— Чистота — залог здоровья, Стасик, — прошептала она.
Она опустила щетку в унитаз. Прямо туда, где теперь плавала смесь воды и элитного парфюма. Она с остервенением начала тереть щеткой под ободком унитаза, собирая известковый налет и ржавчину. Щетина скребла по фаянсу с неприятным шуршанием. Вероника делала это тщательно, старательно, так же, как он пять минут назад стирал её лицо.
— Что там так воняет? — голос Станислава раздался прямо за дверью. Он подошел неслышно, видимо, запах добрался до кухни.
Вероника замерла. Она аккуратно положила мокрую, грязную щетку обратно в стаканчик, рядом со своей. Пустой флакон она демонстративно поставила на самый край раковины.
— Вероника? — он дернул ручку двери. Заперто. — Ты чего там закрылась? Открой! Чем это несет? Ты что, разбила мои духи?!
В его голосе зазвучала настоящая паника. Не злость, а именно тот мелочный страх человека, который боится за свои вещи больше, чем за людей.
— Я умываюсь, Стас, — ответила она громко и четко. В её голосе не было дрожи. — Привожу себя в порядок, как ты и просил.
Она нажала на кнопку смыва. Шум воды, уносящей в канализацию тридцать тысяч рублей, прозвучал как симфония.
— Открой дверь! Немедленно! — он ударил кулаком по двери. — Я же чувствую запах! Что ты натворила, дрянь?
Вероника посмотрела на себя в зеркало последний раз. Она всё ещё выглядела ужасно, но теперь это не имело значения. Она расстегнула молнию на спине. Элегантное синее платье упало к её ногам мягкой волной. Она осталась в одном белье и рваных колготках. Это было не переодевание для выхода в свет. Это было разоблачение для выхода на войну.
Она отперла замок и резко распахнула дверь.
Станислав стоял на пороге, сжимая в руке банку пива. Его ноздри раздувались, втягивая удушливый аромат ванили, который плотным облаком вывалился из ванной в коридор. Его взгляд метнулся за спину жены, к раковине, где лежал пустой, опрокинутый набок флакон.
— Ты… — выдохнул он, бледнея. Его лицо вытянулось, глаза округлились. — Ты вылила его? Ты вылила мой одеколон?!
— Я просто смыла грязь, дорогой, — Вероника шагнула к нему, заставляя его попятиться. Она была полуголой, растрепанной, пугающей. — Я подумала, что этому запаху самое место там, где плавает дерьмо. Ведь ты так любишь соответствовать уровню.
— Ты больная… — прошипел он, глядя на пустую склянку, как на труп родственника. — Ты хоть знаешь, сколько он стоил? Я тебя убью…
Он замахнулся. Рефлекторно, по старой памяти, ожидая, что она съежится. Но Вероника не шелохнулась. Она смотрела прямо ему в переносицу тяжелым, немигающим взглядом.
— Только попробуй, — сказала она тихо. — И клянусь, следующей в унитаз полетит твоя приставка. А потом твои документы. А потом ты сам.
Станислав замер с поднятой рукой. Он видел перед собой не жену. Он видел незнакомку, у которой сорвало предохранители. И эта незнакомка пугала его до чертиков.
Рука Станислава, занесенная для удара, медленно опустилась, словно у марионетки, которой перерезали нитки. Он не ударил. Не потому что пожалел, и уж точно не из-за внезапно проснувшейся совести. Он испугался. В глазах Вероники, обычно мягких и ищущих компромисса, сейчас плескалась такая темная, первобытная решимость, что любой физический контакт мог закончиться для него непредсказуемо. Она не защищалась бы — она бы вцепилась ему в глотку.
— Ты совсем с катушек слетела… — пробормотал он, делая шаг назад и спотыкаясь о порог ванной. — Истеричка. Психопатка. Тебе лечиться надо.
Вероника молча прошла мимо него. Ее плечо задело его грудь, но она даже не вздрогнула. В разорванных колготках, с черными потеками на лице и в кружевном белье, она двигалась с пугающим достоинством королевы, идущей на эшафот, чтобы казнить палача. Она направилась прямиком на кухню.
Станислав, оправившись от первого шока, поспешил за ней. Злость возвращалась, вытесняя страх. Ему нужно было вернуть контроль, нужно было наорать, унизить, заставить её почувствовать вину за испорченный парфюм.
— Ты меня слышишь?! — заорал он ей в спину. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Это был подарок! Это были деньги! Ты уничтожила вещь, которая стоит больше, чем весь твой гардероб!
Вероника вошла в кухню и включила верхний свет. Резкий электрический блик ударил по хромированным поверхностям. Она подошла к винному шкафу — их маленькой гордости, где хранилось всего три бутылки. Она уверенно достала ту самую, которую Станислав берег уже два года. Итальянское красное, сухое, «для особого случая», как он любил повторять, намекая, что такой случай должен быть связан с его, и только его, триумфом.
— Эй! — он подскочил к ней, пытаясь выхватить бутылку. — Поставь на место! Ты не смеешь! Это на мой день рождения!
Вероника резко развернулась, выставляя бутылку перед собой как дубинку. Станислав отшатнулся. Она взяла штопор с столешницы. Движения её были четкими, хирургическими. Вкрутила спираль, нажала на рычаг. Глухой хлопок пробки прозвучал в тишине кухни как выстрел в упор.
— Сегодня особый случай, Стас, — сказала она спокойным, низким голосом, от которого у него по спине побежали мурашки. — Сегодня день похорон твоего эго.
Она не стала искать бокал. Она поднесла горлышко к губам и сделала три больших, жадных глотка. Красное вино тонкой струйкой сбежало по подбородку, смешиваясь с размазанной помадой, и капнуло на белое кружево бюстгальтера. Она выглядела дико, вульгарно и… абсолютно неуязвимо.
— Ты пьянь, — выплюнул Станислав, глядя на неё с отвращением. — Посмотри на себя. Ты выглядишь как портовая шлюха. Я был прав, когда не пустил тебя. Ты бы опозорила меня перед людьми.
Вероника опустила бутылку и посмотрела на него так, словно видела впервые. Она разглядывала его одутловатое лицо, редеющие волосы, растянутую футболку с пятном от соуса. И вдруг рассмеялась. Это был сухой, лающий смех, лишенный веселья.
— Опозорила тебя? — переспросила она. — Стас, ты — менеджер среднего звена, который третий год не может получить повышение, потому что боится ответственности. Ты сидишь на диване, пьешь дешевое пиво и критикуешь всех вокруг, чтобы хоть на секунду почувствовать себя значимым. Ты не пустил меня не потому, что я выглядела непристойно.
Она сделала шаг к нему, и он, к своему стыду, снова попятился, уперевшись поясницей в кухонный стол.
— Ты не пустил меня, потому что испугался, — продолжила она, чеканя каждое слово. — Ты испугался, что я увижу там нормальных, успешных мужчин. Мужчин, которые умеют носить костюмы, а не треники. Мужчин, которые пахнут дорогим парфюмом не по праздникам, а каждый день. Ты боишься, что на их фоне ты превратишься в пыль. В пустое место. Кем ты, собственно, и являешься.
— Закрой рот! — взвизгнул он, его лицо пошло красными пятнами. — Да кому ты нужна? Старая, потасканная…
— Я нужна себе, — перебила она его жестко. — А вот ты… Ты порвал мои колготки, потому что это единственное, что ты можешь порвать. Ты не можешь порвать конкурентов в бизнесе, не можешь порвать шаблоны, ты даже со своей ленью справиться не можешь. Ты способен только ломать тех, кто от тебя зависит. Но знаешь что?
Она сделала еще один глоток из бутылки, глядя ему прямо в глаза.
— Батарейка в твоей игрушке села, Стасик. Я больше не играю.
— Ты никуда не пойдешь, — прошипел он, пытаясь вернуть себе почву под ногами. — Квартира наполовину моя. Я тебя отсюда не выпущу. Будешь жить здесь и гнить, пока не приползешь на коленях просить прощения за мои духи.
— О, я никуда не уйду, — улыбнулась Вероника, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Я останусь здесь. Я буду спать в спальне, а ты — на том продавленном диване, который ты так любишь. Мы будем жить как соседи. Только я буду жить, а ты — существовать. Я не буду тебе готовить, не буду стирать твои вонючие носки, не буду слушать твое нытье. Ты для меня умер пять минут назад, когда поднял на меня руку.
Станислав сжал кулаки. Ему хотелось ударить её, размазать эту ухмылку, заставить её замолчать. Но что-то в её позе — расслабленной, наглой — говорило ему, что если он тронет её сейчас, она всадит штопор ему в ногу.
— Ты еще пожалеешь, — выдавил он. — Ты прибежишь ко мне, когда деньги закончатся. Когда поймешь, что ты никому не нужна с таким характером.
— Возможно, — легко согласилась она. — Но есть один нюанс, который тебе стоит знать перед сном. Чтобы тебе слаще спалось.
Она поставила бутылку на стол и наклонилась к его лицу. От неё пахло вином, потом и дорогим кремом.
— Твоя зубная щетка, — прошептала она доверительно. — Та синяя, которую ты купил на прошлой неделе. Я помыла ей унитаз. Сразу после того, как вылила туда твой «Tom Ford». Так что, когда пойдешь чистить зубы перед сном… наслаждайся вкусом. Это вкус твоей настоящей жизни.
Лицо Станислава вытянулось, приобретая зеленоватый оттенок. Его кадык дернулся в спазме тошноты. Он вспомнил, что чистил зубы всего пару часов назад, и фантомный привкус канализационной воды и химии мгновенно наполнил его рот.
— Тварь… — прошептал он, зажимая рот рукой.
— Приятного вечера, дорогой, — бросила Вероника.
Она подхватила бутылку вина и, не оглядываясь, вышла из кухни. Стук её каблуков по паркету удалялся в сторону спальни. Щелкнул замок двери. Станислав остался один в ярко освещенной кухне. Он стоял, прислушиваясь к тишине квартиры, которая вдруг стала для него чужой. Где-то в трубах шумела вода, унося остатки его уверенности. Он бросился в ванную, к раковине, и его вырвало. Ссоры закончились. Началась война, в которой пленных не берут…
