— Это что за новогодняя ёлка? — Наталья стояла в дверном проёме, щурясь от агрессивного кислотно-фиолетового света, заливавшего крохотную комнату, которую они гордо называли «кабинетом».
Виктор даже не повернул головы. Он сидел в глубоком, обтянутом экокожей кресле, напоминавшем ложемент пилота космического корабля, и остервенело клацал по клавишам. На его голове громоздились массивные наушники с микрофоном, мигающие в такт вспышкам на огромном, изогнутом дугой мониторе. Экран был настолько широк, что казалось, он сейчас обнимет Виктора, поглотит его целиком, оставив в реальном мире только обтянутую застиранной футболкой спину и стоптанные тапки.
Наталья сделала шаг вперед. В нос ударил специфический запах — смесь нагретого дорогого пластика, пыли и мужского пота. В углу комнаты, там, где раньше стоял скромный ноутбук десятилетней давности, теперь гудел и переливался всеми цветами радуги огромный стеклянный ящик. Внутри него, словно органы неведомого кибернетического организма, пульсировали трубки с цветной жидкостью, вращались кулеры, и светилась надпись, цена которой, Наталья знала наверняка, была равна двум её месячным зарплатам.
— Витя! — она повысила голос, пытаясь перекричать гул вентиляторов и невидимую битву, гремевшую в ушах мужа.
Ноль реакции. Его пальцы летали по клавиатуре, которая щелкала громко, сухо, как затвор автомата. На экране какие-то танки ползли через горящий город, и Виктор, подавшись вперед, что-то рычал в микрофон, отдавая команды невидимым собеседникам. Он был там. Не здесь, в квартире с ипотекой и текущим краном, а там, где он был командиром, стратегом и героем.
Наталья подошла вплотную и резким движением сдернула с него наушники. Пластиковая дужка больно ударила Виктора по уху, он дернулся, как от удара током, и кресло с визгом отъехало назад.
— Ты совсем больная?! — рявкнул он, хватаясь за ухо. Лицо его было красным, глаза лихорадочно блестели. — У меня клановый бой! Решающая катка! Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Нас сейчас из-за тебя размотают!
— Размотают? — Наталья смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде не было ни страха, ни жалости, только холодное, брезгливое узнавание. Словно она прожила с человеком восемнадцать лет, а сегодня впервые увидела его настоящее лицо. — Я пять минут назад зашла в приложение банка. Мне пришло уведомление о снижении ставки по вкладу, и я решила проверить основной счет. Накопительный. Счет «Дима Вуз».
Виктор на секунду замер. Его взгляд метнулся к монитору, где его танк уже, судя по всему, догорал, а в чате летели проклятия от сокомандников. Он нервно облизнул губы и снова нацепил на лицо маску оскорбленной невинности.
— Ну зашла и зашла. И что? Деньги должны работать.
— Там ноль, Витя. Ноль рублей, ноль копеек, — Наталья говорила тихо, но от этого её голос звучал страшнее. — Там было триста восемьдесят тысяч. Мы копили их три года. Я отказывалась от стоматолога. Ты ходил в одной куртке пять сезонов. Димка всё лето подрабатывал курьером, докладывал свои копейки туда же. Где деньги?
Виктор шумно выдохнул, развернул кресло к ней и демонстративно развел руками, указывая на светящуюся конструкцию на столе.
— Вот. Инвестиция в технологии. Ты хоть понимаешь, что это за машина? — в его голосе прорезались нотки гордости, граничащей с фанатизмом. — Тут видеокарта последнего поколения. Процессор — топ рынка. Жидкостное охлаждение. Это не просто компьютер, Наташа, это зверь. Он будет актуален еще лет пять минимум. Я давно хотел. Я имею право. Я пашу на заводе как проклятый, я что, не могу позволить себе нормальный досуг?
Наталья почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. Тяжелый, свинцовый ком подступил к горлу. Она перевела взгляд с самодовольного лица мужа на системный блок, внутри которого крутились дорогие вентиляторы, разгоняя воздух, который теперь стоил как год обучения их сына.
— Досуг? — переспросила она. — Ты называешь это досугом? Через месяц, Витя, ровно через тридцать один день, начинаются вступительные экзамены и подача документов. Мы знали, что на бюджет он может не пройти. Там конкурс тридцать человек на место. Эти деньги были его подушкой безопасности. Его шансом на нормальную жизнь, чтобы он не горбатился в цеху, как ты. А ты… ты купил игрушку?
— Не ной, — отмахнулся Виктор, снова потягиваясь к мышке. Ему явно хотелось закончить этот разговор и вернуться в виртуальность. — Пацан не тупой. Если есть мозги — поступит сам. А если мозгов нет, то и платить нечего. Пусть идет в армию, портянки мотать, мужиком станет. А то вырос маменькин сынок, жизни не нюхал. Я в его годы уже на свои жил.
— Ты в его годы у матери на шее сидел, пока она тебя в техникум не запихнула за взятку! — Наталья схватилась за край стола, костяшки пальцев побелели. — Мы договаривались. Это были целевые деньги. Ты не имел права их трогать без меня!
— Я глава семьи! — Виктор ударил кулаком по подлокотнику. — Я эти деньги зарабатывал, я решаю, куда их тратить! Мне сорокет, Наташа! У меня спина болит, нервы ни к черту, начальник — дебил. Я прихожу домой и хочу расслабиться. Я хочу сесть в танк и всех победить, а не слушать твое нытье про репетиторов и баллы ЕГЭ. Мне нужна разрядка! Этот комп — единственное, что меня сейчас радует в этой серой жизни!
Наталья смотрела на него и видела, как свет от монитора отражается в его зрачках — пустых, жадных, равнодушных. Он не думал о сыне. Он не думал о ней. Он думал только о кадрах в секунду, о текстурах, о виртуальных победах, которые заменяли ему реальные достижения. Он променял будущее живого человека на набор микросхем.
— Ты потратил деньги на институт сына, чтобы купить себе игровой компьютер?! Тебе сорок лет! Ты украл у ребенка образование ради своих танчиков?! Я сейчас возьму молоток и разобью этот монитор вдребезги! Верни деньги в копилку, или собирай свои игрушки и проваливай к маме!
— Только попробуй, — Виктор вскочил с кресла. Теперь он не выглядел смешным. Его массивная фигура нависла над ней, заслоняя свет экрана. — Этот монитор стоит как твоя почка. Тронь его хоть пальцем — я за себя не ручаюсь. Ишь чего удумала, командовать тут. Деньги она считает. Сама заработай сначала столько, чтобы мне указывать.
— Я зарабатывала, — Наталья не отступила. — Я каждую премию туда кидала. А ты… Ты просто вор. Обычный домашний вор.
— Я не вор, я реалист! — заорал Виктор, брызгая слюной. — Димка твой — балбес! Ему этот институт нужен как собаке пятая нога. Поучится семестр и вылетит. А железо — оно вечное. Оно в цене всегда. Надоест играть — буду майнить, буду рендерить, да мало ли что! Я о будущем думаю, о технологиях, а вы с ним застряли в прошлом веке со своими корочками!
Он снова плюхнулся в кресло, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Надел наушники, поправил микрофон.
— Закрой дверь с той стороны. Сквозит. И жрать принеси сюда, я не пойду на кухню. У меня рейд.
Наталья стояла неподвижно. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, зарождалась холодная, расчетливая ярость. Она поняла, что словами, увещеваниями, логикой здесь ничего не добиться. Перед ней сидел наркоман. Только его игла была сделана из кремния и жидких кристаллов. И он только что продал их сына за дозу.
— Рейд, значит? — тихо сказала она. — Хорошо, Витя. Будет тебе рейд.
Она развернулась и вышла из комнаты, но не на кухню за котлетами, а в коридор, где в ящике с инструментами лежал тяжелый, старый, советский молоток с обмотанной синей изолентой ручкой.
Наталья замерла в коридоре. Рука, потянувшаяся к ящику с инструментами, повисла в воздухе. Ярость, холодная и острая, вдруг сменилась оцепенением. Ей нужно было услышать это еще раз. Ей нужно было понять, как именно работает мозг человека, с которым она делила постель и хлеб почти два десятка лет. Как этот мозг смог оправдать воровство у собственного ребенка? Она не пошла на кухню, она вернулась в дверной проем, словно примагниченная этим уродливым неоновым сиянием.
Виктор, заметив, что жена всё еще здесь, воспринял это как приглашение к диалогу. Он, видимо, решил, что буря миновала, и теперь можно похвастаться покупкой, как он хвастался когда-то подержанной иномаркой, купленной в кредит. Он снял наушники, повесил их на шею и с любовью провел ладонью по закаленному стеклу корпуса.
— Ты просто не шаришь, Наташ, — его голос стал мягким, почти елейным, каким бывает у продавцов в магазинах электроники. — Ты посмотри на эту сборку. Это же произведение искусства. Тут одна видеокарта стоит как твой гардероб за последние пять лет. Это сороковая серия, понимаешь? Здесь лучи, трассировка, искусственный интеллект дорисовывает кадры. Это не просто «танчики», это инвестиция в будущее.
— В чье будущее, Витя? — спросила она глухо, глядя, как за стеклом переливаются трубки с ядовито-зеленой жидкостью. — В будущее искусственного интеллекта?
— Да хоть бы и так! — Виктор оживился, его глаза загорелись фанатичным блеском. — Сейчас всё в цифре. Майнинг, рендеринг, нейросети. Я на этой машине смогу деньги делать, если захочу. Буду стримить, канал заведу. Люди на этом миллионы поднимают, пока вы там в офисах штаны протираете. А тут — водяное охлаждение, кастомный контур. Тишина абсолютная, слышишь? Ни звука. Шестьдесят градусов в нагрузке. Это инженерный шедевр!
Наталья слушала этот бред и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Он говорил о гигагерцах и терафлопсах с такой нежностью, с какой никогда не говорил о сыне.
— Димке поступать через месяц, — сказала она, перебивая его поток технического самолюбования. — У него средний балл — 4,2. На бюджет в политех он не проходит, там проходной заоблачный в этом году. Мы это знали. Мы для этого откладывали. Каждые сто рублей. Помнишь, как ты орал, что я купила дорогую колбасу? Помнишь, как мы не поехали на море три года подряд? Это всё было ради того, чтобы у него был старт. А теперь у него есть… что? Твоя видеокарта?
Виктор поморщился, словно от зубной боли. Его явно раздражало, что жена снова спускает его с небес виртуального величия на грешную землю бытовых проблем.
— Ой, да хватит драматизировать, — он махнул рукой, на которой блестели часы — тоже, кстати, новые, «умные», купленные явно с той же заначки. — Ну не поступит, и что? Трагедия века? Пойдет работать. Сейчас курьеры по сто тысяч имеют, если ногами шевелить умеют. Или на завод, ко мне в цех. Учеником возьму. Пусть жизни понюхает, гайки покрутит. А то вырос белоручкой — «мама, дай», «папа, купи». Мужик должен сам пробиваться. Я вот сам пробивался.
— Ты? — Наталья шагнула в комнату. — Ты сам пробивался? Твоя мать продала дачу, чтобы закрыть твой долг по картам десять лет назад. Твой отец устроил тебя на завод, потому что тебя выгнали из двух контор за прогулы. Ты всю жизнь едешь на чужом горбу, Витя. И сейчас ты решил проехаться на горбу собственного сына.
— Не смей приплетать мать! — лицо Виктора потемнело, он снова начал заводиться. — Я взял то, что мне причитается! Я кормилец! Я имею право на радость? Имею! А Димка твой — если у него мозгов нет на бюджет поступить, то и платить за него нечего. Это выкидывание денег в унитаз. Он же тупой, Наташа. Посредственность. Ну, получит он этот диплом менеджера, и что? Будет в салоне связи телефоны продавать? А этот компьютер — он реальный. Он ликвидный. Это актив!
Слова падали, как тяжелые камни. «Тупой». «Посредственность». Наталья вспомнила, как Димка сидел ночами над учебниками, как пил дешевый растворимый кофе, чтобы не уснуть, как нервничал перед пробными экзаменами. У него были круги под глазами, он похудел. Он старался. Он верил, что родители — это тыл. А тыл оказался предателем, который променял его усилия на светящийся ящик.
— Ты называешь сына посредственностью, потому что он не играет в твои игры? — голос Натальи задрожал, но не от слёз, а от омерзения. — Потому что он хочет стать архитектором, а не «танкистом»? Ты украл у него не просто деньги, Витя. Ты украл у него веру в то, что его отец — человек.
— Я реалист! — рявкнул Виктор, снова разворачиваясь к экрану. — Хватит мне мозг выносить. Деньги — дело наживное. Заработает сам — пусть учится. А я хочу жить сейчас. Я этот сетап собирал по крупицам, конфигурировал неделю. Тут память DDR5, частота шесть тысяч! Это космос! А ты стоишь тут и ноешь про какие-то бумажки. Всё, разговор окончен. У меня клан собирается, мне нужно тренироваться.
Он демонстративно надел наушники, отгораживаясь от неё, от квартиры, от ответственности. Он выбрал свой мир. Мир, где он был сильным, важным и богатым. Мир, где проблемы решались нажатием кнопки мыши, а не годами упорного труда.
Наталья смотрела на его затылок, на то, как подрагивает его нога в такт какой-то музыке, которую слышал только он. Она видела, как он любовно поправляет коврик для мыши, как его пальцы ложатся на подсвеченные клавиши — WASD, святая четверка геймера.
Всё было кончено. Семьи больше не было. Был только этот потный, эгоистичный мужчина в кресле и женщина, у которой внутри выжгли огромную дыру. И был этот монстр на столе — черный, блестящий, гудящий, пожирающий электричество и их жизни. Этот «актив». Этот «инженерный шедевр».
— Шестьдесят градусов в нагрузке, говоришь? — тихо произнесла Наталья, хотя он её уже не слышал. — Водяное охлаждение?
Она медленно отступила назад в коридор. Её взгляд упал на свое отражение в зеркале шкафа — уставшая женщина в домашнем халате, с сединой, которую она не закрашивала полгода, чтобы сэкономить лишнюю тысячу в копилку. Копилку, которой больше нет.
Она развернулась и пошла на кухню. Но не за едой. И даже не за молотком, который лежал в кладовке. Её взгляд упал на то, что стояло ближе. На тяжелую, чугунную сковороду, забытую на плите. Нет, это было бы слишком просто. Слишком банально.
Её рука потянулась к ящику со столовыми приборами, но потом остановилась. Она вспомнила про ящик с инструментами мужа в коридоре, мимо которого она только что прошла. Там, среди отверток и изоленты, лежал увесистый молоток с гвоздодером. Старый, надежный, с деревянной ручкой, отполированной годами.
Виктор хотел «реализма»? Он хотел физики разрушения, как в своих играх? Он хотел увидеть, как работают законы материального мира?
Наталья взяла молоток. Он приятно оттянул руку. Холодное дерево успокаивало. Теперь она знала, что делать. Никаких криков. Никаких уговоров. Только чистая, концентрированная справедливость. Она возвращалась в неоновую берлогу, и каждый её шаг был приговором.
Наталья стояла за спиной мужа, и её тень падала на клавиатуру, но Виктор этого не замечал. Он был слишком занят: его танк пробирался через виртуальные руины, и каждый выстрел отдавался в комнате глухим, басовитым ударом сабвуфера. Стены дрожали. Дрожала и Наталья — от мелкой, противной дрожи, которая начиналась где-то в желудке и поднималась к горлу. Она видела не игру. Она видела, как их семейный бюджет, их отпуск, образование их сына превращаются в пиксели, в дым, в ничто.
Она перевела взгляд вниз. Под столом, в клубке черных змей-проводов, светился оранжевым глазом сетевой фильтр. Одна кнопка. Одно движение пальца — и этот неоновый цирк погаснет.
Наталья сделала выпад. Резкий, отчаянный, как бросок кобры. Она упала на колени, пытаясь нащупать заветный тумблер среди пыльных кабелей.
Реакция Виктора была мгновенной и пугающей. Он не был похож на того увальня, который по выходным не мог встать с дивана, чтобы прибить полку. Он развернулся в кресле с грацией хищника и перехватил её руку в сантиметре от розетки. Его пальцы, липкие от пота и чипсов, сжались на её запястье стальным капканчиком.
— Не смей, — прошипел он. В его голосе не было ничего человеческого. Это был рык собаки, у которой пытаются отобрать кость.
— Отпусти! — Наталья дернулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко, до синяков. — Мне больно, Витя! Ты что творишь?
Виктор резко, с силой отшвырнул её руку. Наталья потеряла равновесие и завалилась на бок, ударившись плечом о тумбочку. Сверху посыпались какие-то коробки с запчастями, инструкции, гарантийные талоны — бумажная шелуха его дорогого предательства.
Он вскочил на ноги, заслоняя собой системный блок. Его грудь тяжело вздымалась, футболка на животе натянулась. В свете монитора его лицо казалось маской демона: перекошенный рот, бешеные глаза, в которых отражались взрывы.
— Ты совсем берега попутала?! — заорал он, нависая над ней. — Ты хоть понимаешь, что сейчас могло случиться? Если бы свет моргнул, у меня бы рейд накрылся! У меня бы статистика слетела! Ты, курица, ты вообще соображаешь, сколько сил я в этот аккаунт вложил?
— Аккаунт? — Наталья поднималась с пола, потирая ушибленное плечо. Боль отрезвляла. — Ты сейчас ударил жену ради статистики в игре? Ты променял сына на картинки, а теперь готов меня избить за кусок пластика?
— Да плевать я хотел на твоего сына! — Виктор сорвался на визг. Он уже не контролировал себя. Все то, что копилось годами — раздражение, зависть, комплексы — прорвало плотину. — Что он, что ты — два якоря на моей шее! «Витя, дай денег», «Витя, почини кран», «Витя, надо платить за учебу». А я жить хочу! Я! Понимаешь ты, тупая баба?
Он ткнул пальцем в светящийся монитор.
— Вот там — я человек. Там меня уважают. Там я командир полка. Меня там слушают тридцать мужиков! А здесь кто я? Слесарь шестого разряда? Муж стареющей истерички? Отец неудачника, который даже ЕГЭ сдать не может нормально?
Наталья замерла. Слова били хлестче пощечин. Он говорил это искренне. Он действительно так думал. Всё это время, пока они ужинали, спали в одной кровати, ездили на дачу — он презирал их. Он считал их помехой своему величию.
— Ты называешь меня стареющей истеричкой? — тихо спросила она. — А ты себя в зеркало видел, «командир»? Ты же плешивый, пузатый эгоист, который прячется от реальности в детских стрелялках. Ты ноль, Витя. Без этого компьютера ты — пустое место.
— Заткнись! — он схватил со стола пустую банку из-под энергетика и швырнул в стену. Алюминий жалобно звякнул и отскочил в угол. — Ты просто завидуешь. Ты завидуешь, что у меня есть страсть, есть интерес. А у тебя что? Борщи? Сериалы? Ты скучная, Наташа. Ты серая моль. Я с тобой задыхаюсь. А этот компьютер — это мое окно в мир, где я герой. И я не позволю тебе его закрыть.
Он снова сел в кресло, демонстративно отвернувшись от неё. Его спина выражала полное, абсолютное равнодушие. Он поправил наушники, проверил микрофон. Для него разговор был окончен. Жена была повержена, враг отступил, можно было возвращаться к главному — к захвату контрольной точки.
— Я этот компьютер люблю больше, чем тебя, — бросил он через плечо, даже не глядя на неё. — Смирись с этим. Он меня не пилит. Он не требует денег. Он дает мне эмоции. А ты только кровь пьешь.
Наталья смотрела на его затылок. Внутри у неё было пусто и холодно, как в вымерзшем доме. Больше не было обиды. Не было желания плакать или кричать. Было только четкое, кристальное понимание: перед ней не муж. Это чужой организм, паразит, присосавшийся к семейному бюджету и её жизни. Он не остановится. Он продаст всё: машину, квартиру, её саму — лишь бы купить новую видеокарту или «прокачать» танк.
Разговоры закончились. Убеждения не работают. Мольбы бесполезны. С наркоманами не договариваются. У наркоманов отбирают дозу.
— Значит, больше, чем меня? — переспросила она. Голос её был ровным, механическим. — И больше, чем Димку? Хорошо, Витя. Очень хорошо, что ты это сказал. Теперь у меня развязаны руки.
Виктор не ответил. Он уже надел наушники и что-то быстро печатал в чате, хихикая над чьей-то шуткой. Он чувствовал себя победителем. Он отстоял свою территорию. Он думал, что Наталья сейчас уйдет на кухню плакать в подушку, как делала это раньше.
Но Наталья не плакала. Она медленно вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не создавать сквозняка. Ей нужно было всего несколько секунд. В коридоре, на полу, лежал тот самый тяжелый молоток с деревянной ручкой. Она подняла его. Он был увесистым, настоящим. Грубый металл и старое дерево. Инструмент созидания, который в правильных руках становится инструментом правосудия.
Она взвесила его на ладони. Идеальный баланс.
Из-за двери донесся радостный вопль Виктора: — Есть пробитие! Готов, сучара!
— Готов, — эхом отозвалась Наталья.
Она глубоко вздохнула, сжала рукоятку так, что побелели костяшки, и толкнула дверь ногой. Времени на сантименты не осталось. Сейчас она покажет ему, что такое настоящая физика разрушения. Что такое настоящее «пробитие». Без возможности сохраниться и начать заново.
Дверь распахнулась от удара ногой. Виктор, поглощённый триумфом виртуальной победы, даже не вздрогнул. Он что-то кричал в микрофон, захлебываясь от восторга, пока на экране его танк утюжил гусеницами поверженного врага. Он был там, в дыму и огне, и не заметил, как настоящая, осязаемая угроза вошла в комнату.
Наталья не стала кричать. Крики — это для слабых, для тех, кто надеется быть услышанным. Она подошла к столу быстро, почти бегом, и занесла руку. Тяжёлая стальная болванка молотка на секунду зависла в воздухе, поймав блик фиолетового неона, а затем с чудовищным, хрустящим звуком обрушилась на боковую панель системного блока.
Звон закаленного стекла был оглушительным. Оно не просто треснуло — оно взорвалось тысячей мелких осколков, осыпаясь на ковролин сверкающим дождем.
— А-а-а! — Виктор взвизгнул, как свинья на бойне. Он сорвал наушники, отшвырнув их в сторону, и вскочил, опрокидывая кресло. — Ты что творишь?! Стой! Не смей!
Но механизм правосудия был уже запущен. Наталья не видела перед собой мужа. Она видела врага. Второй удар пришелся внутрь вскрытого корпуса. Молоток с глухим скрежетом врезался в ту самую видеокарту, о которой он говорил с таким придыханием. Послышался треск ломающегося текстолита, полетели искры, и запах паленой электроники мгновенно наполнил комнату, перебивая запах пота.
— Нет! Нет! — Виктор кинулся к ней, пытаясь перехватить руку, но поскользнулся на стеклянной крошке и рухнул на колени. Он полз к столу, протягивая руки к своему умирающему божеству. — Это сороковая серия! Ты убиваешь его! Сука, ты убиваешь триста штук!
Наталья отступила на шаг и, размахнувшись от плеча, ударила по изогнутому монитору. Матрица хрустнула мягко, податливо. По экрану, где только что светилась победная статистика, побежали ядовитые черные трещины, похожие на паутину. Изображение дернулось, пошло цветными полосами и погасло. Остался только черный, мертвый прямоугольник с дырой посередине.
— Теперь у нас ничья, Витя, — сказала она, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, но в глазах стоял ледяной покой. — Ты обнулил счет сына. Я обнулила твой счет. Мы квиты.
Виктор сидел на полу, окруженный осколками. Его лицо было белым, губы тряслись. Он смотрел на искореженный кусок металла и пластика так, словно там лежал труп его ребенка. Он осторожно, дрожащими пальцами коснулся торчащей из корпуса трубки охлаждения, из которой на пол капала зеленая жижа.
— Ты… ты чудовище, — прошептал он, поднимая на неё взгляд, полный ненависти. — Ты не баба, ты зверь. Я на это полжизни копил… Я мечтал… А ты… молотком…
— А ты украл мечту у Димки, — отрезала Наталья. Она бросила молоток на пол. Глухой стук дерева о ковролин прозвучал как финальная точка в их браке. — Ты не мечтал, Витя. Ты воровал. Ты крысятничал у своих же. Собирай теперь свои игрушки. Можешь попробовать склеить. Может, мамка поможет.
— Вали отсюда! — заорал он вдруг, вскакивая на ноги. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. — Вон из моей комнаты! Чтобы духу твоего здесь не было! Я тебя ненавижу! Я тебя уничтожу! Ты мне жизнь сломала!
Он схватил со стола клавиатуру — дорогую, механическую, с подсветкой — и в бессильной злобе ударил ею об край стола. Кнопки брызнули во все стороны, как выбитые зубы.
— Ломай, ломай, — спокойно сказала Наталья, глядя на его истерику. — Это теперь всё твое. Твой мусор. Твоя жизнь.
Она развернулась и пошла к двери. Вслед ей летели проклятия. Виктор орал что-то про деньги, про суд, про то, что она сдохнет в нищете, но слова эти уже не имели веса. Они были пустыми, как и его обещания, как и его «инвестиции».
Наталья вышла в коридор. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями и звоном стекла из «кабинета». Она прошла на кухню, налила себе стакан воды и выпила его залпом. Руки не дрожали. Наоборот, она чувствовала странную легкость, будто сбросила с плеч огромный мешок с камнями.
Она вернулась в спальню — их общую спальню, где теперь было слишком много места для одного человека. Достала из шкафа старый чемодан. Не для себя. Она начала скидывать туда вещи Виктора: джинсы, рубашки, носки. Без разбора, комком.
Из соседней комнаты доносился скулеж. Взрослый, сорокалетний мужик сидел на полу в луже охлаждающей жидкости и пытался вставить отломанный кусок видеокарты обратно в слот, бормоча что-то бессвязное. Он не плакал о разрушенной семье. Он не думал, где будет жить завтра. Он оплакивал кремний.
Наталья закрыла чемодан, щелкнув замками. Выставила его в коридор, к входной двери. Затем зашла в спальню и повернула защелку замка.
— Это конец, Витя, — сказала она тихо, глядя на закрытую дверь. — Игра окончена. Game over.
Она выключила свет и легла на кровать поверх покрывала. За стеной Виктор продолжал возиться с осколками, иногда взвывая от отчаяния, когда понимал, что починить ничего нельзя. Впереди была ночь. Впереди была пустота. Но впервые за многие годы в этой пустоте не было лжи. Только запах озона, паленого пластика и свободы…
