— Ты видишь эту сумму? Я спрашиваю, ты видишь эти цифры или у тебя от филлеров зрение село?
Николай швырнул смартфон на кухонный стол. Гаджет, звякнув корпусом о столешницу, проскользил по инерции и остановился у локтя Дарьи. Она даже не вздрогнула. Сидела, закинув ногу на ногу, и меланхолично размешивала ложечкой пенку в латте, который сварила в дорогой кофемашине — еще одной их «инвестиции в комфорт», которая теперь стояла костью в горле у Николая.
— Коля, не начинай, — лениво протянула она, не глядя на телефон. — Я устала. У меня был сложный день. Мастер перенес запись на два часа, мне пришлось ждать в «Кофемании», потом пробки… У меня голова раскалывается, а ты орешь.
Николай почувствовал, как кровь приливает к лицу, пульсируя в висках. Он стоял посреди кухни в той же рубашке, в которой ушел из дома двенадцать часов назад. Под мышками расплылись темные пятна пота, ноги гудели от бесконечной беготни по объектам. Он работал прорабом, и сегодняшний день состоял из ругани с поставщиками, пыли, мата грузчиков и духоты метрополитена.
— Сложный день? — переспросил он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — У тебя был сложный день в ожидании маникюра? А теперь посмотри на экран. Посмотри, я сказал!
Он ткнул пальцем в светящийся дисплей, где был открыт детализированный отчет по банковской карте. Список транзакций был длинным, как чек из супермаркета перед Новым годом, но состоял он из одних и тех же повторяющихся позиций.
— «Яндекс. Такси». Две тысячи триста. «Яндекс. Такси». Тысяча восемьсот. Снова такси. Две с половиной. Даша, это что? Это вторник. Ты ездила на Патриаршие и обратно. Во вторник! В рабочий день!
Дарья наконец соизволила оторвать взгляд от чашки. Она посмотрела на мужа как на назойливое насекомое, которое по недоразумению залетело в стерильную операционную.
— Там была встреча с девочками. Мы обсуждали поездку на Алтай. И что? Я должна была идти пешком под дождем?
— До метро идти семь минут! — рявкнул Николай, опираясь руками о стол и нависая над ней. — Семь минут, Даша! А от метро до твоих Патриков еще десять. Но ты вызываешь «Майбах». Я вижу тариф, Даша. Это «Бизнес» и «Премьер». Ты даже «Комфорт плюс» считаешь ниже своего достоинства?
Она брезгливо пожала плечами, поправляя шелковый халат.
— В «Комфорте» водители часто нерусские, и в салоне пахнет дешевым ароматизатором. Меня укачивает. Ты же знаешь, у меня слабый вестибулярный аппарат. Мне нужна плавная езда, вода без газа и нормальная музыка. Я не собираюсь приезжать на встречу потной и растрепанной, как какая-то… торгашка с рынка.
Николай зажмурился. Перед глазами встала картина его сегодняшнего утра. Час пик на Таганско-Краснопресненской линии. Давка такая, что ребра трещат. Запах чужого перегара, дешевого парфюма и несвежей одежды. Он терпел это каждый день. Он экономил на обедах, брал с собой контейнеры с гречкой, чтобы откладывать на отпуск, на ремонт, на черный день. А его жена, оказывается, просто спускала эти деньги в выхлопную трубу, катаясь по центру города в кожаных салонах элитных иномарок.
Он схватил телефон и снова открыл приложение банка, прокручивая список вниз.
— Вот, смотри. Пятница. Поездка от дома до салона красоты. Расстояние — три километра. Три, мать твою, километра! Пешком двадцать минут прогулочным шагом. Цена поездки — девятьсот рублей. Ты что, инвалид? У тебя ноги отказали?
— Я была на каблуках, Коля! — возмутилась Дарья, впервые повысив голос. — Ты хочешь, чтобы я сбила набойки? Эти туфли стоят дороже, чем твое такси!
— Мое такси? — Николай истерически хохотнул. — Я на такси езжу два раза в год — в аэропорт и из аэропорта! Я езжу на метро, Даша! Я, мужик, который зарабатывает эти деньги, толкаюсь в вагоне с потными работягами. А ты, которая ни копейки в дом не принесла за последние два года, катаешься как жена олигарха!
— Ну так заработай больше, чтобы и ты мог ездить нормально! — выпалила она, глядя на него с вызовом. — Зачем ты меня попрекаешь? Ты мужчина, ты обязан обеспечивать комфорт своей женщине. Если тебе жалко денег на то, чтобы твоя жена доехала в безопасности и уюте, то грош тебе цена.
Эти слова ударили сильнее пощечины. Николай почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Та тонкая нить терпения, на которой держался их быт последние месяцы, лопнула с оглушительным звоном. Он смотрел на её ухоженное лицо, на идеальную укладку, на этот надменный взгляд, и видел перед собой абсолютно чужого человека. Паразита, который искренне верил, что мир обязан вращаться вокруг её персоны.
Он резко выпрямился, взял стул, на котором сидел обычно, и отшвырнул его в сторону. Стул с грохотом врезался в стену, оставив вмятину на обоях, но Николай даже не посмотрел туда.
— Ах, грош мне цена? — прорычал он, глядя ей прямо в глаза. — Значит, я виноват? Я мало работаю?
— Ты работаешь много, но бестолково, раз тебя трясет из-за пары тысяч, — парировала Дарья, демонстративно отворачиваясь к окну. — У Ленки муж вообще ей карту безлимитную дал и вопросов не задает. А ты устраиваешь истерику из-за счетов. Это мелочно, Николай. Это не по-мужски.
Николай подошел к ней вплотную. От него пахло усталостью и пылью бетона, и Дарья инстинктивно поморщилась, отодвигаясь.
— Мелочно? — переспросил он. — Я подсчитал итог, Даша. Знаешь, сколько там?
— Ну и?
— Ты потратила тридцать тысяч на такси за месяц! Чтобы ездить по кофейням? Тебе корона жмет в метро спуститься? Я встаю в шесть утра, чтобы заработать эти деньги, а ты их просто прокатываешь! С завтрашнего дня держи проездной на автобус. Не нравится — ищи работу и вызывай хоть вертолет!
Он вытащил из кармана джинсов свой бумажник, достал оттуда старую, потертую карту «Тройка», которой пользовался сам, когда забывал дома новую, и швырнул её на стол. Карта легла рядом с чашкой латте, как грязное пятно на белой скатерти.
Дарья посмотрела на пластиковый прямоугольник с таким ужасом, словно это была дохлая крыса.
— Ты с ума сошел? — прошептала она. — Я не возьму это в руки. Это… это для нищих. Там микробы. Там бомжи ездят. Ты хочешь, чтобы я подцепила туберкулез?
— Я хочу, чтобы ты спустилась с небес на землю, — отрезал Николай. — Я заблокировал твою дополнительную карту пять минут назад. Приложение такси больше не примет оплату с моего счета. Наличных я тебе не дам. Хочешь ехать — вот проездной. Там безлимит на месяц. Катайся хоть до посинения.
Дарья замерла. Осознание того, что он говорит серьезно, доходило до неё медленно. Она привыкла, что Николай может поворчать, понудеть, но в итоге всегда оплачивает счета. Это было константой её мира. Но сейчас в его глазах стоял такой холодный, свинцовый блеск, что ей стало не по себе.
— Ты не посмеешь, — неуверенно сказала она. — Мне завтра к косметологу на Арбат. Мне что, ехать туда на автобусе?
— На метро, — поправил Николай, направляясь в ванную. — На автобусе ты будешь в пробках стоять. А на метро — двадцать пять минут, и ты на месте. Заодно посмотришь на народ. Может, увидишь, как люди выглядят, которые реально работают.
— Я никуда не поеду на метро! — крикнула она ему в спину. — Слышишь? Я лучше дома останусь!
— Твой выбор, — бросил Николай, не оборачиваясь. — Сэкономим еще пять тысяч на косметологе. Отличная идея.
Он закрыл дверь ванной и включил воду на полную мощность, чтобы не слышать её возмущенных воплей. Руки дрожали. Он смотрел на свое отражение в зеркале — уставшее, с темными кругами под глазами — и понимал, что это только начало. Дарья так просто не сдастся. Она будет воевать за свое право не соприкасаться с реальностью. Но и он отступать не собирался. Тридцать тысяч. Тридцать тысяч рублей, просто чтобы её величество не укачало. Эта цифра горела в мозгу огненными буквами.
В кухне Дарья сидела неподвижно. Она взяла телефон и попыталась вызвать такси до ближайшего магазина, просто чтобы проверить. Приложение на секунду задумалось, а потом выдало красную плашку: «Ошибка оплаты. Недостаточно средств или карта заблокирована».
Она посмотрела на лежащую перед ней «Тройку». Синий пластик с изображением коней казался насмешкой.
— Ну погоди, урод, — прошипела она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты у меня за это заплатишь. И не тридцать тысяч. Ты мне нервы восстанавливать будешь годами.
Утро ворвалось в квартиру не солнечным светом, а настойчивым писком будильника, который Николай отключил с первой же секунды. В семь утра на кухне уже пахло жареными яйцами и крепким, дешевым чаем — тем самым, из пакетиков, который Дарья называла «пылью дорог» и отказывалась пить даже под дулом пистолета.
Николай сидел за столом, аккуратно макая кусок черного хлеба в желток. Он был уже полностью одет: рабочие джинсы, плотная рубашка в клетку, на стуле висела ветровка. Внутри него царило странное, звенящее спокойствие, какое бывает у солдата перед боем, исход которого уже не важен, главное — просто выстоять.
Дверь спальни распахнулась, и на пороге возникла Дарья. Она выглядела безупречно, словно сошла с обложки глянца: светлые брюки палаццо, кашемировое пальто песочного цвета, укладка волосок к волоску. В руке она сжимала смартфон, и костяшки её пальцев были белыми от напряжения.
— Это что за фокусы? — её голос дрожал от сдерживаемой истерики. — Я пытаюсь вызвать машину уже десять минут. Приложение пишет «сбой оплаты». Коля, включи карту обратно. Я опаздываю.
Николай медленно прожевал хлеб, сделал глоток чая и только потом поднял на неё глаза.
— Никакого сбоя нет, Даша. Я же сказал тебе вчера русским языком: лавочка закрыта. Финансирование прекращено.
— Ты дебил? — она шагнула к столу, и шлейф её дорогих духов «Баккара» смешался с запахом яичницы, создавая тошнотворный коктейль. — У меня запись к трихологу на Кутузовском через сорок минут! Если я опоздаю, с меня спишут депозит! Включи чертову карту!
Николай спокойно отодвинул тарелку и указал пальцем на синий пластиковый прямоугольник, который так и лежал на столе со вчерашнего вечера. Карта «Тройка» на фоне белоснежной скатерти и изысканного маникюра Дарьи смотрелась как булыжник в витрине ювелирного.
— Вот твой транспорт, — сказал он ровно. — На балансе две тысячи рублей. Хватит на месяц, если кататься с умом. Метро открывается в пять тридцать утра, так что ты уже могла быть на полпути.
Дарья посмотрела на карту, потом на мужа, и её лицо исказила гримаса неподдельного отвращения.
— Ты предлагаешь мне… в этом? — она обвела руками свой наряд. — Коля, ты идиот? Я в светлых брюках! Там грязь! Там бомжи спят на лавках! Там воняет потом и беляшами! Ты хочешь, чтобы я приехала в клинику, пахнущая как вокзальная шлюха?
— Не преувеличивай, — усмехнулся Николай. — Миллионы людей ездят, и ничего, корона не падает. В метро сейчас чище, чем у нас в подъезде. И вентиляция работает отлично. А насчет брюк… Ну, стой, не садись. Потренируешь ноги.
— Я не спущусь туда! — взвизгнула она, топнув ногой. Каблук глухо ударил по ламинату. — Это унизительно! Я не для того выходила за тебя замуж, чтобы толкаться с плебеями в час пик! Ты мужик или кто? Найди деньги! Займи, укради, мне плевать! Вызови мне такси сейчас же!
Николай встал. Он был выше жены на голову, и когда он выпрямился, кухня вдруг показалась очень тесной.
— Я мужик, Даша. Именно поэтому я больше не позволю делать из себя лоха. Ты называешь людей в метро плебеями? А ты кто? Принцесса без королевства? Ты живешь в моей квартире, ешь еду, которую я покупаю, и тратишь мои деньги. Единственное, что отличает тебя от тех, кого ты презираешь — это твое непомерное самомнение.
Он взял со стола ключи от машины — старого «Форда», на котором ездил только по выходным на дачу к родителям, чтобы не жечь бензин в пробках.
— Слушай маршрут, — сказал он ледяным тоном, глядя ей прямо в переносицу. — Записывай, чтобы не заблудиться в реальном мире. Выходишь из подъезда, поворачиваешь направо. Идешь до остановки «Универсам». Садишься на 452-й автобус. Не перепутай сторону, тебе нужно к метро. Ехать минут пятнадцать, если повезет и не встанешь на светофоре.
— Я не поеду на автобусе… — прошептала Дарья, и в её глазах появились злые слезы.
— Поедешь, если хочешь успеть, — перебил он. — У метро спускаешься вниз. Прикладываешь вот эту синюю карточку к желтому кругу на турникете. Проходишь. Садишься в вагон. Тебе до «Киевской», там пересадка на Филевскую линию. Это такая голубая ветка, Даша, не перепутай с синей. Там поезда выезжают на улицу, сможешь полюбоваться видами Москвы, за которые ты обычно платишь две тысячи рублей таксисту.
Дарья стояла, судорожно сжимая телефон. Её губы побелели. Она выглядела так, словно муж заставляет её съесть живого таракана.
— Ты ненавидишь меня, — выдохнула она. — Ты просто завидуешь, что я могу позволить себе жить красиво, а ты — нет. Ты хочешь утащить меня на свое дно.
— Я хочу, чтобы ты поняла цену деньгам, — Николай взял свою ветровку. — И еще. В метро в это время давка. Береги карманы. И держись за поручни, там иногда резко тормозят. Не хотелось бы, чтобы ты упала и испортила свое пальто за пятьдесят тысяч. Химчистку я оплачивать не буду.
Он подошел к двери, обулся, не глядя на жену, которая застыла посреди кухни как соляной столп.
— Проездной на столе, — бросил он напоследок. — Хорошего дня, дорогая. Не забудь уступить место пожилым, это улучшает карму.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Дарья осталась одна в тишине, которую нарушало только гудение холодильника. Она перевела взгляд на стол. Синяя карта «Тройка» лежала там, как приговор.
Она снова нажала кнопку вызова такси. «Недостаточно средств». Попробовала другой тариф — «Эконом». Та же надпись. Руки затряслись от бессильной ярости. Время шло. До записи оставалось тридцать минут. Она понимала, что на такси уже тоже вряд ли успеет из-за утренних пробок, но метро…
Она представила себе этот спуск в подземелье. Эскалатор, уходящий в темную бездну. Толпу серых, угрюмых людей, которые будут тереться об её кашемир своими грязными куртками. Запах перегара, дешевого табака и сырости. Ей стало физически дурно. К горлу подкатил ком.
— Урод, — прошипела она в пустоту. — Какой же ты мелочный урод.
Но время неумолимо тикало. Дарья метнулась к окну. На улице моросил мелкий, противный дождь. Люди на остановке жались под козырьком, пытаясь спрятаться от ветра. Ей нужно было выйти туда. В эту серость. В эту мокрую, холодную реальность, от которой она так старательно пряталась за тонированными стеклами бизнес-класса.
Она схватила со стола карту «Тройка», брезгливо держа её двумя пальцами за самый уголок, словно та была заразна. Засунула её в самый глубокий карман сумочки, чтобы случайно не коснуться рукой.
— Ладно, — сказала она своему отражению в темном стекле микроволновки. — Ладно. Я спущусь. Но ты, Коля, пожалеешь об этом. Ты мне за каждую ступеньку этого эскалатора заплатишь.
Она вышла из квартиры, чувствуя себя королевой, которую ведут на эшафот, а не женщиной, идущей к остановке автобуса. Впереди её ждал первый за пять лет спуск в метрополитен, и для Дарьи это было страшнее, чем прыжок с парашютом без инструктора.
Замок входной двери щелкнул с сухим, металлическим звуком, который в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Николай переступил порог, инстинктивно втягивая носом воздух. Он надеялся уловить запах ужина — жареной картошки, курицы, да хоть полуфабрикатных пельменей. Но пахло только дорогим кондиционером для белья и тонкой, едва уловимой ноткой затхлой злобы.
В прихожей было темно. Только из гостиной пробивалась полоска холодного света от работающего телевизора. Николай разулся, чувствуя, как гудят ноги после двенадцати часов на ногах. Ботинки он поставил аккуратно, носок к носку — привычка к порядку, выработанная годами, сейчас казалась единственным островком стабильности в этом доме.
Он прошел в комнату. Дарья сидела на диване в той же позе, в какой он, наверное, мог бы застать её и утром, если бы вернулся. Только теперь на ней был не выходной костюм, а шёлковая пижама цвета ночного неба. На журнальном столике стояла початая бутылка вина и бокал с отпечатком губной помады на ободке. Телевизор беззвучно транслировал какое-то ток-шоу, где напомаженные люди открывали рты в немом крике.
— Не поехала? — спросил Николай, останавливаясь в дверях. Вопрос был риторическим, но он должен был прозвучать.
Дарья медленно повернула голову. Её лицо было идеальной маской скорби, которую, казалось, тренировали перед зеркалом часами.
— А ты как думал? — голос её был тихим, тягучим, пропитанным ядом. — Думал, я напялю на себя резиновые сапоги и пошлепаю по лужам к остановке, как доярка? Думал, я буду тереться локтями с твоими… собратьями по несчастью?
Николай прошел в комнату и устало опустился в кресло напротив. Он даже не стал переодеваться.
— Собратьями по несчастью? Это ты про людей, которые едут на работу? — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Даш, ты пропустила запись. Ты хоть понимаешь, что там штраф за отмену менее чем за сутки? Это опять деньги. Мои деньги.
Дарья резко поставила бокал на стол. Вино плеснуло через край, оставив на белой поверхности столика красную кляксу, похожую на кровь.
— Твои деньги? — она рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Коля, очнись! Какие деньги? Твои жалкие тридцать тысяч, которые ты зажал? Ты серьезно считаешь, что это капитал? Это пыль, Николай. Это чаевые в нормальном ресторане.
— Эти «чаевые» я зарабатываю потом и кровью, — голос Николая стал жестче. — Пока ты спишь до обеда.
— Потому что ты неудачник! — выкрикнула она, вскакивая с дивана. Пижама струилась по её телу, подчеркивая фигуру, на поддержание которой уходила половина его зарплаты. — Ты не способен обеспечить своей женщине базовый комфорт, а виновата я? Ты посмотри на себя! Ты же воняешь, Коля! От тебя несет этой твоей подземкой, этим страхом, этой бедностью!
Она подошла к нему вплотную, глядя сверху вниз с нескрываемым презрением.
— Ты думаешь, я просто так хожу по салонам? Я вкладываю в себя! Я — твое лицо, Николай. Когда мы идем куда-то, на меня смотрят. И завидуют тебе. А ты хочешь превратить меня в серую мышь, чтобы тебе не было так стыдно за свою никчемность? Чтобы я была такой же замученной теткой с авоськами, как те, с кем ты толкаешься в вагоне?
Николай смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна отчуждения. Он вдруг увидел не любимую женщину, а красивую, дорогую куклу, у которой сбилась программа.
— Я хочу, чтобы ты жила по средствам, Даша. По нашим средствам. А не по средствам мужа Ленки или кого ты там себе в пример ставишь.
— «По средствам» — это девиз нищебродов! — перебила она, всплеснув руками. — Ты крыса подземная, Коля. Ты привык жить в норе, привык экономить на спичках, привык считать копейки. И ты хочешь утащить меня в эту свою нору. Тебе физически больно, когда я вызываю такси, потому что это напоминает тебе, что ты не можешь позволить себе личного водителя. Ты просто мелочный, завистливый жмот!
— Я жмот? — Николай медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил. — Я хожу в куртке, которой три года. Я телефон не менял пять лет. Я все несу в дом. В твой маникюр, в твои волосы, в твои бесконечные «встречи с девочками». И я же крыса?
— Да, крыса! — её глаза горели фанатичным блеском. — Потому что нормальный мужик, если видит, что жене нужно такси, идет и зарабатывает на такси! А не сует ей в нос этот позорный проездной! Ты унизил меня сегодня, Николай. Ты растоптал мое достоинство. Я сидела здесь весь день и чувствовала себя грязной только от одной мысли, что ты предложил мне спуститься в метро.
— Твое достоинство стоит ровно столько, сколько ты сама можешь заработать, — тихо, чеканя каждое слово, произнес Николай. — А пока ты живешь за мой счет, твое достоинство — это моя добрая воля. И она закончилась.
— Что ты сказал? — Дарья задохнулась от возмущения. — Ты попрекаешь меня куском хлеба? Да моя красота, мое настроение, моя улыбка стоят в сто раз дороже твоей жалкой зарплаты! Ты должен ноги мне целовать за то, что я вообще с тобой живу! Что я трачу свою молодость на такого унылого скупердяя!
— Так не трать, — Николай почувствовал странное облегчение, будто сбросил тяжелый рюкзак. — Никто не держит.
— Ах так? — Дарья сузила глаза. — Ты меня выгоняешь? Ты думаешь, я пропаду? Да я найду того, кто оценит меня по достоинству, уже завтра! Того, кто не будет считать копейки на «Комфорт плюс» и не будет заставлять меня нюхать подмышки пролетариата!
— Вперед, — Николай развел руками. — Только такси до «новой жизни» тебе придется вызывать самой. Или, может быть, твой новый принц пришлет за тобой карету?
— Ты пожалеешь, — прошипела она, и её лицо исказилось такой злобой, что красота, о которой она так пеклась, мгновенно испарилась, обнажив хищный оскал. — Ты будешь локти кусать, когда увидишь меня счастливой и богатой. А сам так и сгниешь в своем метро, экономя на пакетах в супермаркете. Ты — дно, Коля. И я больше не собираюсь на этом дне сидеть.
Она схватила бокал и швырнула остатки вина ему в лицо. Бордовая жидкость плеснула на рубашку, на щеку, попала в глаз. Николай даже не моргнул. Он просто стоял и смотрел, как красные капли стекают по его лицу, словно кровавые слезы клоуна, который устал смешить публику.
В этой комнате, заставленной дорогой мебелью, купленной на его премии, больше не было семьи. Были два врага. Один — уставший и прозревший, другой — яростный и ненасытный. И пропасть между ними была глубже любой станции метрополитена. Это была конечная. Дальше поезд не шел.
Николай медленно вытер лицо ладонью. Липкая, сладковатая влага осталась на пальцах. Он посмотрел на свою руку, испачканную дорогим вином, купленным на его же премию, затем перевел взгляд на пятно, расплывающееся по светлой обивке кресла. Внутри него удивительным образом исчезла вся ярость. На смену ей пришла ледяная, абсолютная ясность — та самая, с которой патологоанатом вскрывает труп, чтобы просто зафиксировать причину смерти.
Он не стал кричать. Не стал замахиваться. Он молча развернулся и вышел из комнаты, оставив Дарью тяжело дышать посреди гостиной с пустым бокалом в руке. Она ждала ответного взрыва, скандала, битья посуды — чего угодно, что подтвердило бы её власть над его эмоциями. Но получила лишь гулкую тишину коридора.
Вернулся Николай через минуту. В руках у него был не ремень и не чемодан с её вещами, а старый калькулятор и блокнот, в котором он обычно делал черновые сметы для заказчиков. Он сел на край испорченного кресла, не обращая внимания на мокрое пятно, и щелкнул кнопкой «ON».
— Садись, — сказал он. Голос звучал сухо, безжизненно, как шелест сухой листвы.
— Что? — Дарья опешила. — Ты что, смету составляешь на химчистку? Я же сказала, я уйду!
— Сядь, я сказал.
В этом тоне было столько металла, что ноги сами подогнулись, и она опустилась на диван напротив.
— Ты сказала, что твоя красота и присутствие стоят дороже моей зарплаты. Что ты — элитный товар, а я — потребитель, который не тянет чек. Давай посчитаем экономику нашего предприятия. Без эмоций. Только цифры.
Николай начал писать, быстро чиркая ручкой по бумаге.
— Аренда такой квартиры в этом районе — шестьдесят тысяч. Делим пополам, так как мы теперь просто соседи. Твоя доля — тридцать. Еда. Ты любишь авокадо, лосось и тот сыр с плесенью. Моя гречка стоит копейки. Твоя потребительская корзина — около сорока тысяч в месяц. Коммуналка, интернет, подписки на твои сериалы — еще десятка.
Он поднял на неё глаза. В них не было ничего человеческого, только два калькулятора, сводящих дебет с кредитом.
— Итого, твое базовое проживание здесь обходится в восемьдесят тысяч рублей. Это без одежды, без косметики и, разумеется, без такси бизнес-класса. Теперь переходим к доходной части. Что я получаю за эти инвестиции?
Дарья открыла рот, чтобы выплюнуть очередное оскорбление, но Николай её перебил.
— Уюта нет — дома вечный бардак, потому что уборка «портит маникюр». Еды нет — мы заказываем доставки или я готовлю сам. Секс? Давай честно, Даша, у нас его не было два месяца, потому что у тебя то голова болит, то ретроградный Меркурий. Поддержка? Ты называешь меня крысой и нищебродом.
Он вырвал листок из блокнота и положил его на стол, прямо в лужицу пролитого вина. Бумага мгновенно начала намокать, красные разводы поползли по синим цифрам.
— Получается, я содержу убыточный актив. С сегодняшнего дня ООО «Семья» объявляет банкротство. Мы переходим на режим коммунальной квартиры.
— Ты больной… — прошептала Дарья, глядя на него с ужасом. Ей вдруг стало по-настоящему страшно. Не от криков, а от этой бухгалтерской беспощадности.
— Нет, я выздоровел. Значит так. Холодильник делим на полки. Верхняя — моя. Трогаешь мои продукты — вычитаю из стоимости интернета. Пароль от вай-фая я сменю через пять минут. Хочешь доступ — пятьсот рублей на карту. Стиральный порошок покупаешь свой. Шампуни, гели, туалетная бумага — всё раздельно.
— Ты не посмеешь… Это и моя квартира! Мы в браке! — взвизгнула она, пытаясь вернуть почву под ногами.
— Квартира куплена до брака, Даша. Ты здесь прописана, выгнать я тебя одним днем не могу по закону, врать не буду. Но содержать тебя я не обязан. Ты взрослая, здоровая женщина. У тебя есть руки, ноги и амбиции королевы. Вот и реализуй их.
Николай встал, положил калькулятор в карман, словно это было оружие, которое он убирал в кобуру.
— Завтра я ухожу на работу в шесть. Дверь закрою на два оборота. Ключи у тебя есть. Если к вечеру на столе не будет лежать половина суммы за коммуналку за текущий месяц — свет в твоей комнате будет отключен. Я выкручу пробки. И да, то самое такси… Ты потратила тридцать тысяч на такси за месяц. Теперь эти тридцать тысяч — твой стартовый капитал на выживание. Если они у тебя есть, конечно.
Он направился к спальне. У двери остановился, но не обернулся.
— Спать будешь на диване в гостиной. В спальню вход по пропускам. Спокойной ночи, соседка.
Дверь спальни захлопнулась. Щелкнул замок. Дарья осталась сидеть в полумраке, освещаемая лишь мертвенным светом телевизора. Тишина в квартире стала плотной, тяжелой, как могильная плита.
Она посмотрела на промокший листок с цифрами. Восемьдесят тысяч. У неё на карте оставалось триста рублей. Подруги? Ленка только посмеется. Мама? Мама скажет: «Я же говорила, надо было терпеть». Идти было некуда.
Ярость, которая питала её последние часы, вдруг сдулась, уступив место липкому, холодному осознанию реальности. Она сидела в центре Москвы, в дорогой пижаме, с идеальной укладкой, но фактически она была бездомной.
Дарья схватила подушку с дивана и со всей силы швырнула её в закрытую дверь спальни. Подушка глухо ударилась о дерево и сползла на пол. Никакой реакции. За дверью было тихо. Николай, человек, который еще вчера носил её на руках, теперь спал, отгородившись от неё не только стеной, но и стеной ледяного равнодушия.
— Ненавижу, — прошипела она, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Будь ты проклят со своей бухгалтерией.
Она понимала, что завтра ей придется встать. Придется надеть те самые туфли. Придется выйти из подъезда, повернуть направо и пойти к автобусной остановке. Не потому что муж заставил, а потому что жизнь, от которой она так старательно отворачивалась, наконец-то догнала её и ударила лицом об асфальт.
Она легла на диван, подтянув колени к груди, и укрылась пледом, который пах пылью и чужим человеком. Впереди была долгая ночь, а за ней — утро, которое начнется не с кофе, а с лязга турникетов в метрополитене. И это было страшнее любого ночного кошмара. Их война закончилась. Началась оккупация…
