— Чек где? Ты опять его скомкала и сунула в пакет с мокрой морковью? Сколько раз я тебе говорил: чек — это финансовый документ, а не мусор, Лариса. У нас отчетность, а не балаган.
Борис стоял в дверном проеме кухни, загораживая проход своим рыхлым, но внушительным телом, словно цербер, охраняющий вход в преисподнюю. На нем была несвежая, вытянутая на животе майка-алкоголичка и серые спортивные штаны с отвисшими коленями, которые он носил дома из принципа «сносить до дыр», чтобы не тратить деньги на новую домашнюю одежду. Он не поцеловал жену, не спросил, как прошел день, и уж тем более не предложил помощь с тяжелыми пакетами, которые оттягивали Ларисе руки, врезаясь пластиковыми ручками в побелевшие, онемевшие пальцы. Его водянистый, цепкий взгляд сканировал прозрачные бока пакетов из супермаркета, пытаясь на глаз определить объем потраченных средств.
— В правом пакете, сверху лежит, — глухо ответила Лариса, с трудом протискиваясь мимо мужа.
От него пахло кислым потом и жареным луком — он снова готовил свою фирменную зажарку на сале, чтобы не тратить «золотое» подсолнечное масло. Этот запах въелся в стены квартиры, в шторы, в саму Ларису, и ей казалось, что она пахнет этой удушливой экономией даже на работе, в стерильной чистоте аптеки.
Она с грохотом опустила пакеты на кухонный стол. Столешница была идеально чистой, ни крошки, ни пятнышка — Борис следил за поверхностями с маниакальной тщательностью, ведь новая кухня, купленная три года назад, стоила денег, а порчу имущества он приравнивал к диверсии. Лариса начала разматывать шарф, чувствуя, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинает сжиматься тугая, горячая пружина. Этот ритуал повторялся каждый вечер, но сегодня воздух в квартире был особенно спертым, тяжелым, наэлектризованным предгрозовым напряжением.
— Так, посмотрим, — Борис мгновенно оказался рядом, оттесняя её бедром от стола. Его пальцы, короткие и пухлые, с обкусанными ногтями, ловко нырнули в пакет. Он выудил чек, расправил его на столе, разглаживая каждую складку ребром ладони, словно это была древняя карта сокровищ или секретный шифр. — Стой здесь. Не раздевайся пока. Вдруг придется возвращаться, если ты опять купила просрочку или пробила не тот товар.
— Боря, я устала. Я отпахала двенадцать часов на ногах. У меня вены гудят. Дай мне просто сесть и выпить воды, — Лариса попыталась опуститься на табурет, но муж остановил её резким, рубящим жестом.
— Сядешь, когда дебет с кредитом сойдется. Вода, кстати, по счетчику, так что не лей зря, пока не отчитаешься. Я тебе утром сколько перевел? Три тысячи двести рублей. Список был составлен четко, на восемь позиций. С учетом акций и скидок по карте лояльности, которую я тебе специально в паспорт вложил, должно было выйти три тысячи сто сорок. Плюс-минус десять рублей на погрешность весов.
Он пододвинул к себе калькулятор — старый, огромный, с большими серыми кнопками, который всегда лежал на подоконнике как жуткий идол их семейной жизни, символ абсолютной власти в этом доме. Щелк. Щелк. Щелк. Звук нажатия клавиш был сухим, пластмассовым и неприятным, как хруст суставов.
Борис начал выгрузку товара. Он не просто доставал продукты, он производил выемку вещдоков на месте преступления. Пакет молока шлепнулся на стол. Борис тут же, не отпуская картонную упаковку, сверил цену в чеке с ценой, отпечатанной в его феноменальной памяти на цифры.
— Молоко… Так. Почему жирность 3,2? В списке было четко написано: 2,5. Разница в цене — семь рублей, Лариса. Семь рублей!
— Там не было другого, Боря. Полка была пустая, всё разобрали, — Лариса смотрела в темное окно, где в серой мгле мигали огни соседней многоэтажки. Ей хотелось стать этими огнями, раствориться, исчезнуть, лишь бы не слышать этот скрипучий, нудный голос, который пилил её мозг.
— «Не было»! — передразнил он её, злобно тыкая пальцем в кнопки калькулятора. — Значит, надо было поднять свой зад и зайти в «Магнит» через дорогу. Но тебе же лень сделать лишних сто шагов ради семейного блага. Тебе проще транжирить бюджет. Семь рублей умножаем на тридцать дней — это двести десять рублей в месяц. В год — две с половиной тысячи! Ты понимаешь, что ты сейчас, вот этим пакетом, выбросила две с половиной тысячи в унитаз? Мы что, олигархи, чтобы жир пить? Ты о холестерине подумала? Или ты хочешь, чтобы я раньше времени загнулся, а ты всё наследство промотала?
Лариса молчала. Спорить было бесполезно. Любое слово использовалось против неё.
На стол полетела сетка грязного картофеля, пачка самых дешевых макарон «Красная цена», которые разваривались в клейстер за три минуты, лоток с куриными голенями, которые уже начали давать розоватый сок, батон белого хлеба самого низкого сорта. Борис действовал методично, как патологоанатом на вскрытии. Он достал свои кухонные весы, сдул с них невидимую пылинку и водрузил на платформу курицу.
— Оп-па, — его брови поползли вверх, а рот скривился в торжествующей гримасе. — Восемьсот сорок грамм. А в чеке пробито восемьсот пятьдесят пять. Обвесили! На пятнадцать грамм надули! Ты куда смотрела, когда взвешивала? Или ты брала уже фасованное? Я же запретил брать фасованное, Лариса! Там всегда подложка весит как крыло от «Боинга»!
— Я брала на развес, Борис. Это, наверное, пакет, влага… Я не могу контролировать весы кассира!
— Влага! — взвизгнул он, и его лицо начало наливаться нездоровой краснотой. — Ты платишь за воду по цене мяса! Ты в своем уме? Ты понимаешь, что тебя разводят как лохушку последнюю, а ты и рада платить? Моими деньгами платить! Моим трудом по оптимизации!
— Твоими? — Лариса медленно повернула голову. Её глаза были сухими и колючими, как песок. — Боря, ты полгода не работаешь. Ты «ищешь себя» и «мониторишь рынок». Это моя зарплата. Это я заработала эти деньги, стоя за прилавком аптеки и выслушивая жалобы пенсионеров.
Борис замер. Щелчок калькулятора оборвался на полуслове. Он медленно поднял на неё взгляд, в котором плескалась ледяная ярость. Он ненавидел, когда ему напоминали о его статусе. В его картине мира он был не безработным нахлебником, а финансовым директором, управляющим активами. Он берег ресурсы, пока она их просто тупо добывала, не умея распорядиться.
— Ах, твоя зарплата? — прошипел он, наклоняясь к ней через стол. — А кто эту зарплату распределяет, чтобы мы с голоду не сдохли в середине месяца? Кто ищет акции? Кто коммуналку пересчитывает по ночам? Если бы я не контролировал, ты бы всё спустила на тряпки и свои женские глупости. Ты же как дитя малое, тебе рубль дай — ты два потратишь. Я спасаю нас от нищеты, пока ты витаешь в облаках!
Он снова уткнулся в чек, агрессивно водя пальцем по строчкам, сверяя каждую цифру. Вдруг его палец замер в самом низу бумажной ленты. Глаза Бориса сузились, превратившись в две маленькие злые щелочки.
— Стоп. Сумма. Три тысячи четыреста двадцать. Откуда? — его голос упал до зловещего шепота. — Откуда лишние двести восемьдесят рублей? В списке этого нет.
Он схватил пакет, который Лариса уже собиралась убрать, и перевернул его, резко вытряхивая остатки содержимого на стол. Среди шелухи от лука вывалилось что-то блестящее, плотное, в черно-золотой упаковке. Этот предмет с глухим, тяжелым стуком ударился о столешницу и замер прямо перед носом Бориса, как вызов, как красная тряпка перед быком.
Это была пачка зернового кофе.
В кухне повисла не просто тишина — это был вакуум, мгновение перед детонацией, когда воздух выкачивают из помещения, и барабанные перепонки начинают болезненно ныть. Борис медленно, двумя пальцами, словно брезгуя испачкаться о чумную крысу, поднял со стола блестящую черно-золотую пачку. Она выглядела чужеродным элементом среди сиротливой горки сморщенной картошки и дешевых макарон в блеклом целлофане. Это был осколок другой, «богатой» жизни, которую Борис презирал и боялся одновременно.
— «Арабика», — прочитал он с непередаваемой смесью презрения и ужаса, будто обнаружил в пакете не кофе, а героин. — Зерновая. Двести пятьдесят девять рублей. Двести. Пятьдесят. Девять.
Он поднял глаза на жену. В них не было вопроса, в них плескалось холодное, расчетливое бешенство инквизитора, поймавшего еретика с поличным.
— Лариса… Это что такое?
— Это кофе, Боря, — голос Ларисы предательски дрогнул, но она постаралась выпрямить спину, опираясь поясницей о холодный край раковины. — Я купила себе нормальный кофе. У меня голова раскалывается от этого растворимого порошка, который мы пьем уже полгода. Это даже не кофе, это жженый ячмень с пылью дорог. Я просто хотела…
— Ты хотела? — перебил он, и его голос сорвался на фальцет. Калькулятор снова клацнул по столу, на этот раз от удара кулаком. — Ты хотела?! А ты подумала, чего хочет наш бюджет? Ты спросила разрешения у меня, у финансового управляющего этой семьи?
— Боря, это не из общих денег, — быстро проговорила она, надеясь, что этот аргумент сработает. — Мне дали крошечную премию в аптеке. Пятьсот рублей за перевыполнение плана по витаминам. Я решила, что имею право потратить половину на себя.
Борис замер. Его лицо, до этого красное, вдруг начало белеть, становясь похожим на несвежее тесто. Он медленно обошел стол и приблизился к Ларисе вплотную. Она почувствовала его тяжелое, сбитое дыхание, пропитанное запахом лука.
— Премию? — тихо переспросил он, склонив голову набок. — Ты получила премию и скрыла это от меня?
— Я не скрыла, я просто купила…
— Молчать! — рявкнул он так, что Лариса невольно вжала голову в плечи. — Ты утаила доход! Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? В нашей семье нет понятия «твои деньги» или «мои деньги». Есть общий котел! Есть подушка безопасности, которую я, как проклятый, формирую по крупицам, отказывая себе во всём! Я хожу в трусах, которым три года, я штопаю носки, я не покупаю сигареты, я терплю зубную боль! А ты… ты получаешь «левые» деньги и спускаешь их на элитное пойло?
Он схватил пачку кофе и потряс ею перед лицом жены, словно пытаясь вытрясти из неё душу. Зерна внутри глухо зашуршали.
— Ты хоть понимаешь, сколько стоит один киловатт электроэнергии в час пик? — его лицо исказилось гримасой боли, будто он говорил о физических страданиях. — У нас кофемолка электрическая, советская, она жрет электричество как не в себя! Ты об этом подумала своим куриным мозгом? Ты купила зерна, чтобы потом еще и счетчик накручивать? Ты хочешь меня разорить? Ты хочешь, чтобы мы пошли по миру с протянутой рукой?
— Боря, это всего двести рублей… — прошептала Лариса, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды и унижения. — Мы оба работаем… то есть, я работаю. Мы не нищие. Почему я не могу выпить чашку кофе утром?
— Потому что мы в режиме строгой экономии! — заорал Борис, брызгая слюной. — Потому что кризис! Потому что я полгода не могу найти достойную должность, а идти грузчиком я не собираюсь — у меня высшее образование! И пока я ищу стратегически верное решение, ты обязана, слышишь, обязана подчиняться финансовой дисциплине!
Он с размаху швырнул пачку обратно на стол. Она ударилась о лоток с курицей, и целлофан на лотке лопнул, выпустив наружу запах сырого мяса.
— Ты совсем охренела от вседозволенности, — просипел он, тяжело дыша. — Я тут сижу, высчитываю копейки, сравниваю цены в приложениях, составляю меню на неделю из расчета сто рублей на человека в день, а барыня решила шикануть? Крысятничество! Вот как это называется, Лариса. Ты — крыса, которая тащит куски мимо склада.
Лариса смотрела на него широко открытыми глазами. Ей вдруг стало страшно. Не от его крика, а от осознания того, насколько глубоко этот человек болен. Он искренне верил в свою правоту. Он не видел абсурда в том, что здоровый мужик сидит на шее у жены и при этом контролирует, сколько кусков сахара она кладет в чай.
— Премия — это общий доход, тупая ты овца! — продолжал бесноваться Борис, расхаживая по маленькой кухне от окна к холодильнику. — Это должно было пойти в накопления! На черный день! А ты его проедаешь! Ты проедаешь наше будущее!
Он резко остановился и ткнул пальцем в сторону прихожей.
— Одевайся.
— Что? — не поняла Лариса.
— Одевайся, я сказал! — он подскочил к ней, схватил за запястье и больно сжал. Его ладонь была потной и горячей. — Ты сейчас же берешь этот чертов кофе, берешь этот жеванный чек и идешь в магазин. Мне плевать, что ты устала. Плевать, что у тебя ноги болят. Ты пойдешь и оформишь возврат. Скажешь, что ошиблась, что перепутала, что угодно придумаешь! Но чтобы через полчаса эти двести пятьдесят девять рублей лежали на этом столе!
— Я никуда не пойду, — тихо, но твердо сказала Лариса, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Магазин уже закрывается. И я не буду позориться из-за пачки кофе.
— Позориться? — Борис отпустил её руку и отступил на шаг, словно не веря ушам. — Ах, тебе стыдно? Стыдно возвращать свои деньги? А воровать у семьи тебе не стыдно? Транжирить труд мужа тебе не стыдно?
— Какой труд, Боря? — Лариса почувствовала, как внутри неё что-то лопается. Тот самый стержень терпения, на котором держался их брак последние годы. — Твой труд — это лежать на диване и тыкать в калькулятор? Я заработала эти деньги. Я. Не ты. И я этот кофе выпью.
Борис покраснел так, что казалось, у него сейчас пойдет кровь из ушей. Он схватил со стола несчастный калькулятор и с силой ударил им по столешнице. Пластиковый корпус жалобно хрустнул, и задняя крышка отлетела, обнажив батарейки.
— Ах так? — прошипел он, и его голос стал похож на змеиное шипение. — Ну ладно. Ладно. Значит, ты у нас богатая? Деньги утаиваешь? Бунт на корабле устроила? А я думаю, почему у нас дебет не сходится в конце месяца. Почему мы никак не можем накопить на новую машину. А ты, оказывается, крысишь! Ты воруешь у меня!
Его взгляд метался по кухне, по её фигуре, по сумке, которая так и осталась висеть на плече у Ларисы. В его голове, воспаленной паранойей и бездельем, мгновенно выстроилась логическая цепочка. Если она скрыла пятьсот рублей премии, значит, это только верхушка айсберга. Значит, есть и другие тайники. Другие заначки.
— А ну-ка, — он сделал шаг к ней, протягивая руку. — Давай сюда кошелек.
— Что? — Лариса инстинктивно прижала сумку к себе.
— Кошелек давай! И сумку! Я проведу полный аудит. Если ты купила кофе, значит, там еще что-то есть. Шоколадки? Косметика? Может, ты еще и в кафе обедала, пока я дома вчерашний суп доедаю? Выворачивай карманы! Сейчас же!
— Ты не посмеешь, — прошептала Лариса, пятясь к выходу. — Борис, ты с ума сошел. Оставь меня в покое.
Но Борис уже не слышал. Он видел перед собой не жену, а воровку, которая подрывает основы его мироздания. Он должен был найти доказательства. Он должен был вернуть контроль. Любой ценой.
— Не смей, — выдохнула Лариса, отшатываясь к холодильнику. Её пальцы побелели, вцепившись в потертую ручку старой кожаной сумки — единственной вещи, которая осталась у неё от прежней, добрачной жизни. — Это моё личное пространство, Боря. Ты не имеешь права.
— Права? — Борис хмыкнул, и этот звук был похож на скрежет лопаты по гравию. Он надвигался на неё медленно, неотвратимо, как асфальтовый каток. — У жены нет секретов от мужа, если её совесть чиста. А твоя совесть, судя по всему, стоит двести пятьдесят девять рублей. Давай сюда!
Он сделал резкий выпад. Лариса дернулась, пытаясь увернуться, но кухня была слишком тесной ловушкой. Тяжелая рука мужа ухватила лямку сумки. Рывок был такой силы, что Лариса едва устояла на ногах, ударившись плечом о дверной косяк. Ткань пальто натянулась и затрещала, но сумку она не выпустила. Это была уже не просто борьба за вещи, это была битва за последние крохи человеческого достоинства.
— Отдай! — взревел Борис, его лицо перекосило от натуги. — Я должен знать масштаб утечки! Может, ты там деньги пачками прячешь? Может, ты кредитку тайную завела?
— Ты больной! — закричала она, вкладывая в этот крик всё накопившееся отчаяние. — Там только прокладки и ключи! Оставь меня в покое!
Но аргументы разума для него уже не существовали. Борис рванул сумку на себя обеими руками. Ремешок выскользнул из ослабевших пальцев Ларисы, ободрав кожу до крови.
Борис победно хрюкнул, прижимая трофей к груди. Его глаза лихорадочно блестели. Он не стал церемониться, расстегивая молнию. Он просто перевернул сумку вверх дном и с остервенением вытряхнул её содержимое прямо на пол, в центр кухни, туда, где минуту назад лежала пыль, которую он заставлял Ларису протирать дважды в день.
Звук падения вещей показался Ларисе оглушительным. Глухо стукнул чехол с очками. Звякнула связка ключей. Покатилась губная помада, сиротливо замирая у ножки стула. Посыпалась мелочь — монеты, которые она берегла для маршрутки, зазвенели, разлетаясь по кафелю, как шрапнель. Упала пачка влажных салфеток, старый блокнот, расческа с запутавшимися волосами. Вся её нехитрая, интимная жизнь оказалась вываленной на всеобщее обозрение, как кишки распоротого зверя.
Лариса замерла, прижав ладони ко рту. Ей казалось, что её раздели догола посреди городской площади.
Борис тут же опустился на корточки. Теперь он напоминал огромную жабу, сидящую над кучей мусора. Его руки начали быстро, лихорадочно перебирать вещи. Он отшвырнул в сторону тампоны с гримасой брезгливости, отбросил расческу. Его интересовали только улики.
— Так-так-так… — бормотал он, поднимая с пола смятый бумажный билетик. — Автобусный билет. Дата… сегодняшняя. Время — 18:15. Лариса! Ты ехала на автобусе?
Он поднял на неё взгляд, полный праведного гнева.
— От работы до дома три остановки. Три! Пешком — двадцать минут бодрым шагом. Полезно для здоровья, бесплатно. А ты потратила тридцать пять рублей на проезд? Тридцать пять рублей! Ты что, инвалид? Ноги отсохли?
— Дождь был… — прошептала она, чувствуя, как внутри неё поднимается темная, горячая волна. — Я устала…
— Устала она! — передразнил он, продолжая рыться в её вещах. — А деньги зарабатывать я не устал? Экономить я не устал? Тридцать пять рублей тут, двести там… Да ты черная дыра, Лариса!
Вдруг его пальцы нащупали монеты. Он начал сгребать их в кучу, пересчитывая на ходу.
— Десять… Пятнадцать… Двадцать семь… — его губы шевелились, производя подсчеты. — Ага! Тут мелочи рублей на восемьдесят! Это откуда? В отчете за прошлую неделю этого не было. Ты сказала, что сдачу оставила в аптеке на благотворительность. А сама, значит, в карман? Крысишь по мелочи? Копишь на разврат?
Он поднял с пола помаду, выкрутил её, посмотрел на цвет и швырнул в стену. Пластиковый тюбик ударился о кафель и разлетелся, оставив на белой плитке жирный красный след, похожий на кровавый росчерк.
— Помада… Еще и красится для кого-то, — прорычал он. — Для кого ты малюешься? Для клиентов своих? Или любовника завела, раз деньги прячешь?
Лариса смотрела на него сверху вниз. На этого мужчину, который ползал у её ног, собирая десятирублевые монеты в потную ладонь, который орал из-за автобусного билета, который унизил её так, как не унижали никогда в жизни. И вдруг страх исчез. Лопнул, как тот целлофан на курице. Осталась только звенящая, кристальная ясность.
Она увидела не мужа. Она увидела тюремщика. Мелкого, злобного надзирателя, который упивается своей ничтожной властью в камере размером шесть квадратных метров.
Воздух ворвался в её легкие с болью, словно она вынырнула с огромной глубины.
— Ты проверяешь чеки из продуктового и орешь из-за лишнего йогурта! Ты совсем помешался на контроле! Я трачу свои деньги, а ты требуешь отчета за каждую копейку, словно я у тебя ворую! Ты заставил меня выворачивать карманы, как преступницу! Подавись ты этими чеками и своей жадностью!
Она пнула ногой кучу своих вещей. Связка ключей с звоном отлетела под холодильник, расческа ударилась о ногу Бориса.
— Ты что творишь? — просипел он, пытаясь подняться, но запутался в лямке сумки. — Ты как с мужем разговариваешь?
— С мужем? — Лариса истерически рассмеялась. — Где тут муж? Я вижу только бухгалтера-неудачника, который считает, сколько раз я смываю воду в туалете! Ты не мужик, Боря. Ты — паразит. Ты пиявка, которая присосалась к моей вене и считает, что это её кровь!
— Замолчи! — заорал Борис, вскакивая на ноги. Его лицо стало пунцовым, вены на шее вздулись канатами. — Я экономлю для нас! Я строю наше будущее!
— Какое будущее? — Лариса схватила со стола тот самый злосчастный чек, из-за которого начался ад, скомкала его и швырнула ему в лицо. Бумажный комок отскочил от его лба и упал в рассыпанную мелочь. — Будущее, где мы будем жрать просрочку и стирать пакеты, чтобы сэкономить две копейки? Я так больше не могу! Меня тошнит от тебя! Тошнит от твоих таблиц, от твоего калькулятора, от твоей жареной луковой вони!
Борис стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. В его глазах читалось искреннее непонимание. Он действительно не понимал, почему его рациональный подход вызывает такую бурю. Ведь он прав. Цифры не врут. А она — эмоциональная, глупая женщина, которая рушит их благополучие.
— Ты сейчас успокоишься, — сказал он ледяным тоном, который пугал больше крика. — Ты соберешь всё это. Ты извинишься. И мы сядем пересчитывать бюджет. Ты наказана, Лариса. Следующий месяц — никаких карманных расходов. Вообще.
Это стало последней каплей. Лариса посмотрела на стол, заваленный продуктами, которые она тащила на своем горбу. На еду, купленную на её деньги, за которую её сейчас судили.
Взгляд её упал на пакет с мукой. Обычной, дешевой мукой, которую Борис заставлял покупать для домашней выпечки, потому что «магазинный хлеб — это дорого».
— Наказана? — переспросила она тихо. — Нет, Боря. Это ты сейчас будешь наказан.
Она протянула руку к пакету с мукой. Пальцы сомкнулись на бумажной упаковке.
Бумага треснула с сухим, резким звуком, похожим на выстрел из детского пистона. Лариса с силой сжала пальцы, и белое облако вырвалось наружу, мгновенно заполняя тесное пространство кухни удушливой взвесью. Она не просто рассыпала муку — она швырнула открытый пакет прямо в грудь Борису. Два килограмма «высшего сорта» по акции взорвались белым фейерверком, оседая на его потной майке, на лице, на ресницах, превращая домашнего тирана в нелепого, разъяренного снеговика.
— Ты… Ты что наделала?! — взвизгнул Борис, отплевываясь и протирая глаза. Его голос сорвался на визг, полный неподдельного ужаса. — Это же продукты! Это деньги! Пятьдесят четыре рубля! Ты уничтожила пятьдесят четыре рубля!
Он бросился к полу, пытаясь сгрести белую пыль обратно в разорванную упаковку, его руки тряслись, смешивая муку с грязью с подошв и рассыпанной мелочью. Это зрелище — здоровый мужик, ползающий на коленях и пытающийся спасти горсть муки — окончательно сорвало предохранитель в голове Ларисы.
— Мало тебе? — спросила она ледяным голосом, в котором не осталось ни капли прежней покорности. — Ты хочешь полный отчет? Получай!
Её рука метнулась к столу и ухватила пакет молока. Того самого, жирностью 3,2 процента, из-за которого он устроил допрос.
— Нет! Не смей! — заорал Борис, закрывая голову руками, словно ожидая удара камнем.
Но Лариса не стала его бить. Она сорвала пластиковую крышку и, широко размахнувшись, выплеснула белую жидкость прямо на него, на пол, на стены, на свои же разбросанные вещи. Молоко смешалось с мукой, превращаясь на ламинате и одежде мужа в омерзительное, липкое тесто.
— Жри! — кричала она, чувствуя дикое, пьянящее освобождение. — На, подавись своими калориями! Считай убытки, Боря! Вноси в таблицу! Молоко — шестьдесят рублей! Мука — пятьдесят! А вот тебе яйца! Десяток! Категория С1!
Картонная ячейка полетела в стену над головой сидящего Борису. Яйца лопались с глухим, чавкающим звуком, желтая жижа стекала по идеально чистым обоям, которые он клеил сам, вымеряя каждый миллиметр. Осколки скорлупы падали ему на плечи. Кухня, бывшая его храмом стерильности и порядка, за секунды превратилась в хлев, в зону стихийного бедствия.
Борис выл. Он не ругался матом, не угрожал физической расправой — он выл, как раненый зверь, глядя на гибель своего имущества.
— Обои… Моющиеся… Но это же не отмоется… Лариса, ты сумасшедшая! Ты психопатка! Я вызову санитаров! Ты мне за всё заплатишь! Каждую копейку вычту!
— Вычтешь? — Лариса схватила со стола сетку с картошкой. — А из чего ты вычтешь, убогий? Из моей зарплаты? Из моих нервов? Из моей жизни, которую ты превратил в бесконечную бухгалтерию?
Она разорвала сетку и начала швырять грязные клубни в разные стороны. Один попал в окно, но стекло выдержало, другой угодил в люстру, и та жалобно звякнула. Картофелины раскатывались по полу, утопая в молочно-мучной жиже.
— Я тебя кормила! Я тебя одевала! Я терпела твой бред про экономию, пока ты сидел на моей шее и душил меня! — каждое слово она вколачивала, как гвоздь в крышку гроба их брака. — Но всё, Боря. Касса закрыта. Лимит исчерпан. Баланс нулевой!
Её взгляд упал на черную пачку кофе, лежащую сиротливо на краю стола. Единственное, что осталось нетронутым в этом хаосе. Борис проследил за её взглядом и дернулся, пытаясь закрыть пачку своим телом, скользя в липкой грязи.
— Не трогай! — прохрипел он. — Это возвратный товар! Чек есть! Мы можем вернуть!
Лариса усмехнулась. Эта усмешка была страшной. Она спокойно взяла пачку, разорвала плотную фольгу зубами и высыпала драгоценные ароматные зерна прямо на голову мужу. Темные, блестящие зерна арабики посыпались в белое месиво на его волосах, как могильная земля.
— Свари себе, — сказала она тихо. — Крепкий. Чтобы проснулся.
Она стояла посреди разгромленной кухни, тяжело дыша. Её пальто было расстегнуто, сапоги испачканы в муке, руки тряслись, но внутри была звенящая пустота. Страха больше не было. Жалости тоже. Она смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и видела только кучу грязного белья, которое давно пора было выбросить.
Борис сидел в луже молока, облепленный тестом, с яичной скорлупой в волосах, и судорожно пытался собрать кофейные зерна, выбирая их из липкой жижи дрожащими пальцами.
— Три зернышка… Четыре… — бормотал он, шмыгая носом. — Это можно промыть… Просушить… Лариса, ты понимаешь, что мы в этом месяце выйдем в минус? Ты понимаешь, что ты натворила?
Лариса перешагнула через его вытянутые ноги. Подошва её сапога с хрустом раздавила пару кофейных зерен.
Она не стала собирать вещи. Не стала искать свою вытряхнутую сумку, валяющуюся где-то под столом. Она просто поправила шарф, взяла с полки в прихожей ключи от квартиры и положила их на тумбочку. Металл звякнул о дерево — последний звук в этой квартире.
— Куда ты пошла? — крикнул ей в спину Борис, не отрываясь от спасения кофейных зерен. — А убирать кто будет? Я не нанимался клинингом работать! Вернись сейчас же! Мы должны составить смету ущерба!
Лариса открыла входную дверь. С лестничной клетки пахнуло сыростью и чужим табачным дымом, но этот запах показался ей слаще самого дорогого парфюма. Это был запах свободы.
Она вышла, не оглядываясь, оставив дверь распахнутой настежь. Пусть весь подъезд видит. Пусть все слышат.
За спиной, из глубины квартиры, донесся полный отчаяния вопль мужа:
— Лариса! Чек! Ты забрала чек?! Как я буду делать возврат без чека?!
Дверь лифта открылась, и Лариса шагнула в кабину, нажимая кнопку первого этажа. Цифры на табло сменились, унося её вниз, прочь от финансового отчета, который она наконец-то закрыла навсегда…
