— Ты вообще понимаешь, что твоя мать здесь не прописана? — Анна стояла посреди кухни с мокрыми руками и смотрела на Олега так, будто он только что поджёг её документы.
— А ты понимаешь, что это моя мать? — он говорил тише, но от этого было только хуже. — Она не на улице живёт.
— Она живёт у себя. И прекрасно жила, пока не решила, что мой дом — это филиал санатория для родственников.
В раковине остывала вода. На плите шипела сковорода. За стеной кашляла Тамара Петровна — демонстративно, с паузами, как будто репетировала упрёк.
Анна вытерла руки о полотенце и добавила уже спокойнее:
— Я купила этот дом до брака. На свои деньги. Своими ночными сменами. Я не подписывалась на коммуналку из пяти человек.
Олег провёл ладонью по лицу.
— У неё ремонт. Там холодно. Алина с ребёнком. Андрей вообще без жилья. Что ты предлагаешь? Выставить их?
— Я предлагаю спросить меня. Хотя бы из вежливости.
Дом в пригороде выглядел аккуратно: светлый фасад, деревянное крыльцо, сирень под окнами. Анна выбирала его долго — чтобы было тихо, чтобы соседка не слушала, как ты дышишь, чтобы можно было выйти босиком на траву и не чувствовать чужого взгляда.
Тишина закончилась в день новоселья.
Тамара Петровна вошла первой, с пакетом яблок и своей неизменной сумкой, из которой всегда пахло лекарствами и карамелью.
— Ну что, Аннушка, теперь будем жить по-настоящему, — сказала она тогда, осматривая кухню так, будто принимала квартиру у строителей. — Я временно у вас. Пока у меня всё не уладится.
Слово «временно» в этой семье звучало как заклинание. Андрей временно без работы. Алина временно с ребёнком у мамы. Тамара Петровна временно без кухни.
Только ипотека у Анны была не временная.
Сначала это были мелочи. Переставленные чашки. Замечания, что ножи лежат «не по уму». Потом — больше.
— Ты пересаливаешь, — говорила свекровь, пробуя суп. — У Олежки давление.
— У Олежки тридцать пять лет и собственный язык, — отвечала Анна, но вполголоса.
Олег в такие моменты уходил в телефон. Или в душ. Или внезапно вспоминал, что надо вынести мусор.
Однажды утром Анна вышла из спальни и увидела Андрея. Он стоял в коридоре в одних трусах, с полотенцем на плече.
— Ань, у тебя шампунь закончился? Я взял твой. Нормальный, кстати.
Она молча прошла мимо. В зеркале заметила, как у неё дёргается веко.
Вечером она сказала Олегу:
— Я не хочу делить ванную с твоим братом.
— Это ненадолго.
— Ты это говоришь уже месяц.
— Ты преувеличиваешь.
— Я считаю дни.
Тамара Петровна всё чаще заходила в спальню без стука.
— Я просто хотела спросить, где у вас порошок, — объясняла она, хотя порошок лежал на виду.
Анна однажды не выдержала:
— Можно стучать?
Свекровь посмотрела на неё удивлённо.
— Мы же семья.
— Семья — это не проходной двор.
После этого Тамара Петровна стала стучать. Один раз. И сразу открывать.
Анна начала просыпаться по ночам. Слышала, как в гостиной шуршат пакеты, как Андрей включает телевизор, как Алина плачет на кухне, обсуждая очередной развод. Дом перестал быть её.
И тогда она позвонила мастеру.
Серебристый замок лежал на столе, тяжёлый, холодный.
— Сделаю так, что без ключа никто не войдёт, — сказал мастер, примеряясь к двери.
— А изнутри? — спросила Анна.
— Изнутри тоже.
Олег стоял на крыльце, мрачный.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Это война.
— Нет, — она подняла глаза. — Это порядок.
Вечером всё взорвалось.
— Ты хочешь, чтобы я выбрал? — Олег говорил уже громче.
— Я хочу, чтобы ты стал мужем, — ответила Анна. — А не мальчиком с маминым платком.
— Она меня одна растила!
— И что? Это даёт ей право жить в моём доме без спроса?
Тамара Петровна вышла из кухни.
— Я всё слышу, между прочим. И мне неприятно.
— Мне тоже, — сказала Анна. — Но я хотя бы не переезжала к вам без приглашения.
Свекровь побледнела.
— Значит, так. Мы уедем. Чтобы не мешать.
— Мам, не надо драматизировать, — начал Олег.
— Нет уж, — перебила она. — Я не буду унижаться.
Сборы заняли ночь. Хлопали дверцы шкафов. Скрипели чемоданы. Алина плакала. Андрей бурчал, что «всё равно собирался съезжать».
Утром в доме стало тихо.
Анна вышла на кухню. На столе лежала записка.
«Я не намерена терпеть такое отношение. Мы уехали. Подумай, что ты делаешь с семьёй.»
Подписи не было. Но почерк — размашистый, с нажимом — она узнала.
Олег вернулся вечером.
— Они сняли квартиру у тёти Нины, — сказал он. — Мама в истерике. Говорит, ты меня отобрала.
— Я тебя не отбирала. Я просто перестала делить.
Он сел напротив.
— Ты понимаешь, что это теперь навсегда?
— Понимаю.
— И если я уйду к ним?
Анна посмотрела прямо.
— Дверь открыта.
Он молчал долго. Потом сказал тихо:
— Я устал жить так, как она хочет. Всю жизнь. Может, я тоже имею право.
Анна не ответила. Внутри всё дрожало — от страха, от облегчения, от того, что наконец сказано вслух.
Через два дня Тамара Петровна позвонила.
— Анна, мне нужно забрать мои вещи.
— Какие?
— Серебряную цепочку. И альбомы. И табуретку.
— Приезжайте днём. Когда нас не будет.
— Я хочу видеть сына.
— Он взрослый. Позвоните ему.
— Ты думаешь, я это так оставлю?
— Я ничего не думаю. Я просто живу в своём доме.
В трубке повисло тяжёлое дыхание.
— Ты ещё пожалеешь.
Гудки.
Анна сидела на краю кровати и смотрела в стену. В голове стучало: «пожалеешь, пожалеешь».
Вечером Олег сказал:
— Она мне тоже звонила. Кричала. Говорила, что ты меня изолируешь.
— А ты?
— Я сказал, что остаюсь.
Анна кивнула.
— Тогда оставайся по-настоящему.
— Что ты имеешь в виду?
— Две недели. Живёшь в гостиной. Сам готовишь. Сам стираешь. Ни слова о том, что мама сказала.
— Это испытание?
— Это проверка. Мне нужно понять, есть ли у меня муж.
Он усмехнулся нервно.
— А если не пройду?
— Тогда каждый вернётся к себе.
Олег согласился.
Прошла неделя. В доме было непривычно спокойно. Анна поймала себя на том, что снова слышит тиканье часов. И ветер в сирени.
Олег старался. Сжёг яичницу. Забыл включить стиральную машину. Но не звонил матери при ней. Не оправдывался.
И всё равно внутри у Анны не было покоя. Слишком легко они ушли. Слишком спокойно он принял условия.
В пятницу вечером она возвращалась с работы и заметила, что калитка приоткрыта.
Она точно помнила — закрывала.
Во дворе было пусто. Но дверь дома — на замке. Новом, серебристом.
Анна вошла, прислушалась. Тишина.
На кухонном столе лежала записка.
«Цепочку я взяла. Табуретку оставила. Она вам нужнее. Счастья. Если удержите.»
Почерк тот же.
Анна медленно села. Они с Олегом были на работе весь день. Ключи — только у них.
Сердце забилось так, что стало трудно дышать.
Замок был цел.
Но кто-то был в её доме.
И в этот момент в коридоре тихо повернулась ручка входной двери.
Анна не закричала. Она вообще ничего не сделала — только встала. Медленно. Как в плохом сне, где тело слушается с задержкой.
Дверь открылась.
На пороге стоял Олег.
С пакетом из супермаркета, с мокрыми от снега волосами и растерянным выражением лица.
— Ты чего стоишь так? — он снял ботинки. — Я звонил, ты не брала.
Анна молча указала на стол.
— Это что? — спросил он, подходя ближе.
Он прочитал записку. Лицо его потемнело.
— Она была здесь? — голос стал жёстким.
— Видимо. Калитка была приоткрыта. Замок цел. В доме ничего не пропало. Только цепочка.
— У неё нет ключа.
— Значит, был.
Олег опустился на стул.
— Я забрал у неё связку ещё месяц назад.
— А дубликат? — тихо спросила Анна.
Он не ответил сразу.
— Она могла сделать копию, — наконец сказал он. — Раньше. Когда жила здесь.
— То есть она может заходить, когда захочет?
— Я не знал, — он поднял глаза. — Честно.
Анна подошла к двери. Провела пальцами по замку. Холодный металл. Надёжный. Но не от прошлого.
— Мне надоело бояться в собственном доме, — сказала она ровно. — Я не хочу возвращаться с работы и проверять, не рылась ли кто-то в моих вещах.
— Я поговорю с ней.
— Нет, — резко отрезала Анна. — Не поговоришь. Мы поменяем замки. Снова. И поставим камеру.
— Ты перегибаешь.
Она медленно повернулась к нему.
— Перегибала я, когда молчала. Сейчас я просто защищаюсь.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул.
— Хорошо. Поставим.
В ту ночь Анна почти не спала. Каждый звук казался шагами. Каждое скрипнувшее дерево — дыханием за дверью.
Утром они вызвали мастера.
— Опять вы? — удивился тот, разглядывая дверь. — Этот-то замок новый.
— Нам нужен другой. И защёлка изнутри, — сказала Анна.
— От кого обороняемся?
— От родственников, — сухо ответил Олег.
Мастер понимающе хмыкнул.
Через неделю на фасаде появилась маленькая камера. Почти незаметная.
— Теперь хоть будем знать, — сказал Олег.
— Знать — мало. Надо, чтобы не приходили.
Тамара Петровна не звонила.
Зато через три дня позвонила Алина.
— Ань, ты чего творишь? — голос был усталый, но с привычной обидой. — Мама плачет. Говорит, ты её выставила, как ненужную мебель.
— Я никого не выставляла. Я просто не пустила.
— Это одно и то же.
— Нет, Алина. Это разные вещи. Твоя мама взрослый человек. Она может жить у себя.
— А Олег? Он что, совсем против нас?
— Он за себя.
В трубке повисла пауза.
— Ты его меняешь.
— Нет. Я перестала позволять менять себя.
Вечером камера впервые пригодилась.
Анна сидела на диване, когда телефон пискнул уведомлением.
Движение у калитки.
Она открыла приложение.
Тамара Петровна стояла у ворот. В пальто, с той самой сумкой. Долго смотрела на дом. Потом нажала на ручку. Заперто.
Постояла ещё. Достала телефон. Позвонила.
У Анны зазвонил мобильный.
Она не ответила.
На экране свекровь медленно обвела взглядом двор, будто искала слабое место. Потом повернулась и ушла.
Анна показала запись Олегу.
Он побледнел.
— Я же сказал ей…
— Она не слышит, — перебила Анна. — Она привыкла, что её пускают.
Олег опустился рядом.
— Я съезжу к ней.
— Зачем?
— Поставить точку.
Анна долго молчала.
— Езжай. Но если вернёшься с чувством вины — не возвращайся вообще.
Он кивнул.
Уехал вечером. Вернулся поздно.
Лицо было серое.
— Ну? — спросила Анна.
Он снял куртку. Сел.
— Она сказала, что ты меня околдовала. Что я стал чужим. Что этот дом разрушил семью.
— Дом не разрушает. Люди — да.
— Она сказала, что если я не вернусь, она перепишет дачу на Андрея.
Анна усмехнулась.
— Вот и вся любовь.
Олег устало потер лоб.
— Я сказал, что мне не нужна дача. И что если она ещё раз придёт без разрешения — я подам заявление.
Анна внимательно посмотрела на него.
— Ты правда это сказал?
— Да.
— И что она?
— Сказала, что я неблагодарный сын.
— А ты?
Он поднял глаза.
— Я сказал, что я больше не только сын.
В комнате стало тихо.
Анна вдруг почувствовала, как напряжение последних месяцев начинает отпускать. Не резко — медленно, как ледяная вода, которая уходит с ног.
Она подошла к нему.
— Я не хотела войны, Олег. Я хотела мужа.
— А я не хотел выбирать. Но понял, что не выбирая — всё равно выбираю. Только не тебя.
Он взял её за руку.
— Я не идеальный. Я долго был удобным. Но я устал быть удобным для всех, кроме себя.
Анна села рядом.
— Я тоже устала быть терпеливой.
Они сидели молча. Без пафоса. Без клятв.
Через месяц стало действительно спокойно.
Тамара Петровна больше не приходила. Иногда писала Олегу сухие сообщения: «Жив?», «Здоров?». Он отвечал коротко.
Алина перестала звонить.
Андрей нашёл съёмную комнату.
Дом снова стал домом.
Однажды вечером Анна достала ту самую табуретку.
— Смотри, — сказала она, ставя её у окна. — Символ.
— Чего?
— Что в этом доме больше никто не сидит без приглашения.
Олег улыбнулся.
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто перестала бояться показаться плохой.
Он подошёл сзади, обнял.
— Спасибо, что не выгнала тогда.
Анна повернулась к нему.
— Я была близка.
— Почему не выгнала?
Она подумала.
— Потому что увидела, как ты испугался. Не меня. А потери себя.
Он кивнул.
— Я правда чуть не потерял.
Весной они перекрасили забор. Посадили новые кусты. Повесили фонарь у калитки.
Иногда Анна ловила себя на мысли: а вдруг всё вернётся? Вдруг очередной звонок, очередная «временно»?
Но недели шли.
И ничего не возвращалось.
Однажды Олег пришёл с работы и сказал:
— Мама выставила дачу на продажу.
— И?
— Не знаю. Может, устала. Может, поняла.
Анна пожала плечами.
— Это её жизнь.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Ты больше не злишься?
— Нет. Я просто не пускаю.
Вечером они сидели на кухне. За окном шел дождь. Камера мигала маленьким зелёным огоньком.
Анна встала, закрыла дверь на новый замок.
Щелчок прозвучал спокойно. Без напряжения.
Дом был их.
Не потому что по документам.
А потому что внутри больше не было чужого страха.
Анна посмотрела на Олега.
— Знаешь, — сказала она тихо, — счастье — это не когда никто не стучит. А когда ты не обязан открывать.
Он улыбнулся.
— И мы не обязаны.
Она кивнула.
В доме было тихо.
И эта тишина больше не казалась подозрительной.
