— Положи вторую котлету на место. Куда тебе? Ты и так еле в джинсы влезаешь, я видел, как ты утром прыгала, чтобы пуговицу застегнуть. Зрелище, скажу я тебе, не для слабонервных.
Олег произнес это будничным тоном, не отрываясь от ленты новостей в планшете. Он даже не смотрел на Наталью, словно она была не живым человеком, сидящим напротив, а неисправным бытовым прибором, который снова начал барахлить. Его вилка аккуратно, с хирургической точностью поддела лист салата на собственной тарелке. Олег следил за собой. Олег был «в форме». И он считал своим святым долгом напоминать жене, что она — нет.
Наталья замерла с вилкой в руке. Ароматная, сочная паровая котлета из индейки, которую она готовила битый час, вдруг показалась ей куском картона. Внутри, в районе солнечного сплетения, привычно сжалась пружина. Раньше, еще год назад, она бы молча положила еду обратно, опустила бы глаза и почувствовала бы стыд. Жгучий, липкий стыд за то, что она не соответствует его высоким стандартам. За то, что после родов её живот не стал плоским, как гладильная доска, а бедра сохранили мягкость.
Но сегодня что-то изменилось. Возможно, дело было в том, как именно он это сказал — с той брезгливой интонацией, с какой говорят о тараканах на кухне. Или дело было в том, что всего три часа назад она слышала совсем другие слова. И произносил их голос, от которого у неё до сих пор бежали мурашки по коже.
— Я голодна, Олег, — спокойно ответила Наталья, глядя мужу прямо в переносицу. — Я весь день на ногах. Я была в зале, потом в магазине, потом у плиты. Я буду есть то, что хочу.
Олег наконец соизволил поднять глаза. В его взгляде читалось искреннее недоумение, смешанное с раздражением. Бунт на корабле? Швабра подала голос? Он отложил планшет и сцепил пальцы в замок, положив их на край стола. Это был его любимый жест «начальника», готового отчитывать нерадивого подчиненного.
— В зале ты была? — он хмыкнул, скривив тонкие губы. — И толку? Я плачу за этот абонемент бешеные деньги уже полгода. Где результат, Наташа? Где кубики пресса? Где подтянутая задница? Я вижу только, как ты приходишь оттуда красная и потная, а потом нажираешься на ночь. Твой тренер — шарлатан, если он не может заставить тебя закрыть рот. Или ты там в буфете сидишь вместо дорожки?
Наталья едва сдержала улыбку. О, если бы он знал, чем именно они занимаются с Максимом. Если бы он знал, что «красная и потная» она не от беговой дорожки, а от того, что Максим умеет делать с её телом такое, о чем Олег даже не читал в своих умных журналах. Максим не искал у неё кубики. Он сходил с ума от её мягкости, он целовал каждую ямочку, которую Олег называл целлюлитом, и шептал, что она — богиня.
— Мой тренер знает свое дело, — сухо ответила она, отправляя кусок котлеты в рот и демонстративно медленно пережевывая. — И он говорит, что прогресс есть. Просто у всех разная физиология.
— Физиология — это отмазка для ленивых коров, — отрезал Олег. Он протянул руку через стол и ткнул пальцем в её предплечье, в то место, где кожа была чуть мягче, чем на картинках фитнес-моделей. — Вот это что? Это жир, Наташа. Дряблый, висячий жир. Мне стыдно с тобой на пляж выйти. Ты же женщина, ты должна вдохновлять. А ты вызываешь желание накрыть тебя полотенцем.
Его палец был холодным и твердым. Он тыкал её, как кусок мяса на рынке, проверяя свежесть. Наталья почувствовала, как волна отвращения поднимается к горлу. Не к себе. К нему. К этому лощеному, правильному мужчине, который сидел перед ней в идеально выглаженной рубашке и считал, что имеет право судить её.
— Не трогай меня, — тихо сказала она, отодвигая руку.
— А что, неприятно? — Олег усмехнулся. — А мне каково? Я женился на стройной девочке, а живу с теткой. Ты посмотри на жен моих партнеров. У Вадима жена троих родила, а фигурка — как у статуэтки. А ты? Запустила себя, расплылась. Я тебе добра желаю, дура. Если я тебе не скажу, кто скажет? Подруги твои, такие же клуши?
Он снова взялся за вилку и демонстративно громко постучал ею по краю тарелки, призывая к порядку.
— Ты должна быть благодарна, что я вообще на тебя смотрю. Другой бы давно нашел себе молодую, подтянутую, без этих вот… — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, обрисовывая её силуэт. — Без этих складок. Я терплю, Наташа. Я очень терпеливый человек. Но мое терпение не резиновое.
Наталья смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного человека. Она вспомнила руки Максима — сильные, горячие, жадные. Максим никогда не сравнивал её с женами друзей. Он вообще ни с кем её не сравнивал. Он просто хотел её. Здесь и сейчас. Такой, какая она есть. И от этого осознания внутри у Натальи что-то щелкнуло. Страх перед мужем, который сковывал её годами, вдруг лопнул, как перетянутая струна.
— Терпишь? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — А может, тебе не надо терпеть? Может, тебе стоит найти себе ту самую статуэтку? Пластиковую, удобную, которая не ест, не дышит и не стареет?
Олег замер. Он не ожидал отпора. Обычно она плакала. Обычно она бежала в ванную, запиралась там и разглядывала себя в зеркало, ненавидя свое отражение. А потом неделю сидела на кефире, пытаясь заслужить его одобрение.
— Ты сейчас договоришься, — процедил он, сузив глаза. — Я смотрю, спортзал тебе не на пользу идет. Слишком много гонора появилось для женщины, у которой задница в кресло не помещается. Доедай свой салат и иди гладить мне рубашки. Завтра совещание. И чтобы без стрелок на рукавах, как в прошлый раз.
Он резко встал из-за стола, бросив салфетку прямо в недоеденный ужин Натальи. Белая бумага мгновенно пропиталась соусом, превращаясь в грязный ком. Это был жест пренебрежения, жест хозяина, который указывает собаке её место.
Наталья посмотрела на испорченную еду. Потом на спину мужа, который уверенной походкой направился в гостиную. Внутри неё разгорался пожар. Не тот, что согревает, а тот, что сжигает мосты. Она медленно поднялась, чувствуя, как дрожат руки — не от страха, а от переизбытка адреналина. Сегодняшний вечер не закончится глажкой рубашек. Сегодняшний вечер закончится иначе.
Она слышала, как в гостиной включился телевизор. Олег, как ни в чем не бывало, уселся в свое кресло, готовый потреблять контент и критиковать мир. Он был уверен, что разговор окончен. Что он победил, как всегда. Что она сейчас уберет со стола, проглотит обиду и пойдет выполнять свои обязанности.
Наталья глубоко вздохнула, достала телефон и быстро набрала сообщение Максиму: «Спасибо за тренировку. Я все поняла». Убрала телефон в карман и, не убирая со стола, пошла следом за мужем. В её голове уже звучали слова, которые она должна была сказать. Слова, которые раз и навсегда сотрут это самодовольное выражение с его лица.
Наталья вошла в гостиную, но не направилась к гладильной доске, которая уже год стояла в углу, как немой укор её «женской несостоятельности». Она остановилась посреди комнаты, глядя на затылок мужа. Он сидел в своем любимом кожаном кресле, вытянув ноги, и смотрел какой-то голливудский блокбастер. На экране стройная блондинка в обтягивающем латексном костюме ловко расправлялась с плохими парнями.
Олег даже не обернулся, почувствовав её присутствие. Он просто сделал громче звук, словно пытаясь заглушить само существование жены.
— Вот это работа над собой, — бросил он в пустоту, не отрывая взгляда от экрана. — Актрисе сорок два года. Сорок два, Наташа! А задница как орех. Ни грамма лишнего. Видишь, как на ней костюм сидит? Нигде ничего не висит, не трясется. А у тебя в тридцать пять бока из джинсов вываливаются.
Наталья сделала шаг вперед и встала между ним и телевизором. Блондинка в латексе исчезла, закрытая её «неидеальной» фигурой в домашней футболке и джинсах.
— Отойди, — лениво сказал Олег, махнув рукой с пультом, как отгоняют назойливую муху. — Ты не прозрачная. И уж точно не стеклянная. Хотя, судя по размерам, скоро в дверной проем боком проходить будешь.
— Посмотри на меня, — тихо сказала она. Голос не дрожал, но в нем появилась какая-то новая, вибрирующая нота, которой Олег раньше не слышал.
Он нажал на паузу. Лицо актрисы замерло в неестественной гримасе, а в комнате стало слышно лишь гудение работающего кондиционера. Олег медленно, с показательной усталостью поднял голову. В его глазах не было ничего, кроме холодного, оценивающего презрения. Он смотрел на неё как на неудачную инвестицию, актив, который обесценился и теперь только занимает место на балансе.
— Ну смотрю, — он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — И что я должен увидеть? Очередную складку? Или ты хочешь показать мне, как у тебя «кость широкая»? Наташа, не смеши меня. Иди гладь рубашки, пользы будет больше. Твое тело — это памятник твоей лени.
Слова падали тяжело, как камни. Раньше каждое такое слово оставляло синяк на её душе. Раньше она бы уже плакала, извинялась, обещала сесть на воду и гречку. Но сейчас перед её мысленным взором стояла совсем другая картина.
Она вспомнила, как всего несколько часов назад лежала на широкой кровати в дешевом, но уютном отеле. Она вспомнила руки Максима — сильные, горячие, жадные. Он не искал в ней изъяны. Он шептал ей на ухо такие вещи, от которых кровь приливала к щекам. Он говорил, что её бедра созданы для любви, что её мягкость сводит его с ума. Он смотрел на неё не как на кусок бракованного мяса, а как на богиню. Для Максима, молодого, атлетичного парня, который мог выбрать любую фитоняшку из своего зала, она была желанной. Самой желанной.
— Ты давно на меня не смотришь, Олег, — произнесла она, и уголок её губ дрогнул в странной, почти злой усмешке. — Ты видишь только килограммы. Ты видишь весы, сантиметры, калории. Ты забыл, что я живая женщина.
— Живая женщина должна следить за собой, чтобы мужа не тошнило, — хмыкнул он, снова потянувшись к пульту. — Я мужчина, у меня есть потребности. Эстетические в том числе. Я хочу видеть рядом с собой королеву, а не кухарку, которая доедает за детьми. Ты сама виновата, что я к тебе не прикасаюсь. Кто захочет спать с желе?
Это был удар ниже пояса. Привычный, отработанный годами удар. Но на этот раз он не достиг цели. Наталья вдруг почувствовала невероятную легкость. Словно с плеч упал тяжелый рюкзак, который она тащила в гору последние пять лет.
— А знаешь, ты прав, — кивнула она. — Ты абсолютно прав. Ты имеешь право на эстетику.
Она подошла к журнальному столику, взяла пульт, который лежал рядом с его рукой, и выключила телевизор совсем. Экран погас, погрузив комнату в полумрак. Олег дернулся, его лицо исказилось от возмущения.
— Ты что творишь, идиотка?! Включи немедленно!
— Нет, — Наталья швырнула пульт на диван. Она стояла прямо перед ним, расправив плечи. В этот момент она казалась себе выше, сильнее, значительнее. Она видела, как в его глазах недоумение сменяется зарождающейся яростью, но ей было все равно.
— Ты сказал, что я жирная и старая, — начала она, чеканя каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку его самолюбия.
— И что? Правда глаза заколола?
— Ты говорил это каждый день. За завтраком, за ужином, перед сном. Ты убеждал меня, что я никому не нужна, кроме тебя, святого мученика, который терпит это уродство.
Олег попытался встать, но она сделала шаг вперед, нависая над ним. В её позе было столько решимости, что он невольно вжался обратно в кресло.
— Ты сказал, что я жирная и старая! А вот Максим считает, что у меня шикарное тело! Я спала с ним в нашей кровати, пока ты был в командировке! Я ухожу! А ты теперь можешь искать себе смирную модель, как ты и хотел!
Олег замер. Его лицо начало медленно наливаться кровью, превращаясь из бледного в багровое. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Максим? Какой еще Максим? Тренер? Этот качок из подвала?
— Да-да! Я спала с ним в нашей кровати, пока ты был в командировке, — добила она, глядя прямо в его расширившиеся от шока зрачки. Она лгала про «нашу кровать» — они встречались в отеле или у Максима, но ей хотелось сделать ему больно. Максимально больно. Ударить по самому святому — по его территории, по его собственности. — И знаешь, Олег? Я ни разу не вспомнила о тебе. Потому что с ним я чувствовала себя женщиной. Молодой, красивой, желанной. А не старой мебелью, которую ты мечтаешь выкинуть.
Наталья сделала паузу, наслаждаясь эффектом. Она видела, как вены на его шее вздулись, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла.
— Я ухожу, — повторила она, разворачиваясь, чтобы уйти в спальню за вещами. — А ты теперь можешь искать себе смирную модель, как ты и хотел. Пластиковую, безмолвную куклу. Удачи.
Она сделала несколько шагов к двери, чувствуя спиной его взгляд. Это был не взгляд человека. Это был взгляд зверя, которого загнали в угол и ткнули раскаленным прутом в самую глубокую рану. В комнате повисла тяжелая, густая атмосфера, насыщенная электричеством перед грозой. Наталья понимала, что перешла черту. Она понимала, что назад дороги нет. Но она не ожидала того, что произойдет в следующую секунду.
Звук, который вырвался из горла Олега, не был похож на человеческую речь. Это был утробный рык. Рык собственника, у которого украли игрушку. Рык самца, чье доминирование было растоптано самым унизительным образом.
— Что ты сказала?.. — прохрипел он, поднимаясь с кресла. Его движения были дергаными, неестественными. — В моей кровати?.. С этим… с этим куском мяса?
Наталья обернулась. И в этот момент она поняла, что совершила ошибку. Не в том, что изменила. А в том, что сказала об этом здесь, сейчас, наедине с человеком, чье эго было раздуто до размеров вселенной и сейчас лопнуло, обдавая все вокруг ядовитой кислотой ненависти.
Олег шагнул к ней не сразу. Сначала его лицо исказила судорога, словно под кожей пробежал электрический разряд, превращая привычную маску высокомерия в оскал бешеного зверя. Воздух в комнате стал густым и вязким, и Наталья физически ощутила, как пространство сжимается вокруг неё, не оставляя места для маневра. Она инстинктивно попятилась, но уперлась бедром в комод. Путь к двери спальни был отрезан.
— В моей кровати? — голос Олега звучал глухо, будто из бочки. Это был не крик, а скрежет металла по стеклу. — На моих простынях? С этим потным животным?
Он сорвался с места резко, без замаха, как пружина, которую сжимали годами. Наталья даже не успела вскрикнуть. Тяжелая рука мужа, та самая, которой он брезгливо тыкал в её «лишний вес» за ужином, с размаху врезалась ей в плечо. Удар был такой силы, что её развернуло и швырнуло на пол. Ноги запутались в ковре, и она рухнула, больно ударившись локтем о паркет.
Мир перевернулся. Уютная гостиная с дорогим ремонтом, которой Олег так гордился, мгновенно превратилась в клетку. Сверху на неё обрушилась тяжесть чужого тела. Олег навалился всем весом, вдавливая её в пол, вышибая воздух из легких. От него пахло дорогим одеколоном и кислым, резким запахом пота, который проступил мгновенно, сквозь идеальную рубашку.
— Ты — грязь! — ревел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты думала, ты королева? Ты подстилка! Дешевая, жирная подстилка! Я тебя из болота вытащил, я тебя человеком сделал! А ты потащила эту дрянь в мой дом?!
Его пальцы, жесткие и цепкие, сомкнулись на вороте её футболки. Ткань затрещала и лопнула, обнажая ключицу. Наталья задохнулась от ужаса. В глазах мужа не было ничего человеческого — только белые белки и расширенные до черноты зрачки, в которых плескалось безумие. Он не видел её. Он видел врага, осквернившего его храм. Он видел пятно, которое нужно стереть любой ценой.
— Пусти! — захрипела она, пытаясь оттолкнуть его, упираясь ладонями в его грудь. — Олег, ты с ума сошел! Пусти меня!
Но он был сильнее. Гораздо сильнее. Те годы, что он проводил в офисе, не сделали его слабым, а ярость придала ему сил. Он перехватил её запястья одной рукой и с силой прижал их к полу над её головой. Наталья почувствовала, как хрустнули суставы. Боль прошила руку от кисти до плеча, но крик застрял в горле.
— Нравится? — шипел он, приблизив свое лицо к её лицу так близко, что она видела поры на его коже. — Нравится, когда с тобой жестко? Твой тренер так тебя брал? Так?!
Он ударил её по щеке ладонью. Не кулаком, но звонко, унизительно, с оттяжкой. Голова Натальи мотнулась в сторону, во рту появился металлический привкус крови — она прикусила губу. Слезы брызнули из глаз не от жалости, а от физической боли и шока.
— Ты никто, слышишь? Никто! — продолжал он, тряся её как тряпичную куклу. — Ты думала, у тебя есть тело? У тебя есть только кусок мяса, который принадлежит мне! Я платил за эту еду! Я платил за этот дом! Всё здесь моё! И ты — моя!
Наталья поняла, что он не остановится. Это был не воспитательный момент, не ссора. Он уничтожал её. Он хотел превратить её лицо в то самое месиво, о котором говорил. В его логике она совершила преступление, за которое полагалась высшая мера. И он был исполнителем приговора.
Паника, холодная и острая, пронзила её мозг. Если она сейчас не вырвется, он её убьет. Или покалечит. Просто так, потому что может. Потому что считает себя вправе.
Она извернулась всем телом, используя тот самый вес, которым он её попрекал. Олег на секунду потерял равновесие, его рука соскользнула с её запястья. Наталья, не помня себя, вцепилась ногтями ему в лицо, метя в глаза. Она никогда в жизни не дралась, но инстинкт самосохранения диктовал свои правила.
— Сука! — взвыл Олег, отшатываясь и хватаясь за расцарапанную щеку.
Этой секунды хватило. Наталья, путаясь в собственных ногах, сбивая дыхание, по-пластунски отползла в сторону, а затем вскочила. Её трясло. Футболка висела лохмотьями, джинсы давили на живот, волосы растрепались. Она увидела на полу разбитую вазу — видимо, они задели её в борьбе — но не обратила внимания.
Олег уже поднимался. Его лицо было красным, с белыми полосами от её ногтей, из которых начинала сочиться кровь. Вид собственной крови привел его в состояние окончательного исступления. Он больше не говорил. Он глухо рычал, глядя на неё исподлобья.
— Ты сдохнешь, — тихо, совершенно спокойно произнес он. И это было страшнее любых криков.
Он двинулся на неё, опрокидывая по пути журнальный столик. Наталья метнулась в прихожую. Она не помнила, как её ноги преодолели эти несколько метров. Ей казалось, что пол превратился в болото. Сзади слышался тяжелый топот и сбивчивое дыхание мужа.
Дверь. Спасительная ручка входной двери. Пальцы соскользнули с металла — ладони были влажными от пота. Наталья всхлипнула, вцепилась в замок двумя руками и рванула его на себя. Замок щелкнул.
В этот момент тяжелая рука схватила её за волосы на затылке. Боль пронзила скальп, заставив запрокинуть голову. Олег был прямо за спиной.
— Куда собралась? — прохрипел он ей в ухо. — Мы еще не закончили.
Наталья закричала. Громко, пронзительно, вкладывая в этот крик весь ужас последних минут. Она лягнула его ногой назад, наугад, и каблук домашней тапки, к счастью, попал ему по голени. Хватка на волосах на мгновение ослабла.
Она рванула дверь на себя, вываливаясь на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в разгоряченное лицо. Она упала на колени на бетонный пол, ободрав кожу, но тут же вскочила.
Олег стоял в проеме двери. Его рубашка выбилась из брюк, на щеке запекалась кровь, глаза горели безумным огнем. Он шагнул за порог, не замечая ничего вокруг. Ему было плевать, где они находятся. Его мир сузился до одной цели — уничтожить женщину, которая посмела восстать против хозяина.
— Вернись, — скомандовал он, делая шаг к ней. — Вернись в квартиру, живо. Иначе я тебя прямо здесь размажу.
Наталья попятилась к соседской двери. Её грудь ходила ходуном, сердце билось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Она понимала: пути назад нет. Там, за порогом их «идеальной» квартиры, осталась её прошлая жизнь. А здесь, на грязном бетоне подъезда, начинался ад, из которого ей предстояло выбраться живой.
— Помогите! Кто-нибудь! — Наталья колотила кулаками в железную дверь соседей. Звук ударов глухо отдавался в подъезде, смешиваясь с её собственным сбивчивым, свистящим дыханием.
Она не чувствовала холода бетонного пола, хотя стояла босиком. Она не чувствовала стыда за свою разорванную футболку, сквозь которую просвечивало белье и тело, которое она столько лет прятала. Сейчас всё это не имело значения. Имел значение только тяжелый, шаркающий звук шагов за спиной.
Олег не бежал. Он шел медленно, уверенно, как мясник идет к туше, которая никуда не денется с разделочного стола. Его лицо превратилось в застывшую маску ненависти, где живыми оставались только глаза — безумные, налитые кровью. Он вышел на лестничную площадку, даже не прикрыв за собой дверь квартиры. Его идеальная рубашка была расстегнута, на груди виднелись красные пятна от волнения, а на щеке набухала царапина от её ногтей.
— Орать вздумала? — его голос звучал пугающе спокойно, отражаясь от стен гулким эхом. — Позориться решила на весь дом? Ну давай, ори. Пусть все видят, какая ты шлюха.
В этот момент щелкнул замок соседней двери. На пороге появился дядя Вася, грузный мужчина в майке-алкоголичке, с недокуренной сигаретой в зубах. С верхнего этажа, привлеченная шумом, высунулась молодая соседка с ребенком на руках.
Наталья, увидев людей, не бросилась к ним. Она вдруг замерла, прижавшись спиной к холодной стене мусоропровода. Адреналин, который гнал её вперед, внезапно сменился ледяным спокойствием. Она поняла, что бежать больше некуда. И незачем.
Олег, увидев соседей, даже не сбавил шаг. Обычно он, педант и сноб, презирал этих людей, считая их быдлом. Он всегда вежливо кивал им, сохраняя дистанцию успешного человека. Но сейчас маска была сорвана. Ему было плевать.
— Чего вылупились? — рявкнул он на дядю Васю, который ошарашенно переводил взгляд с полуголой Натальи на разъяренного соседа. — Забирайте её себе! Бесплатно отдаю! Она же любит, когда её пользуют все подряд!
Он подошел к Наталье вплотную. Она почувствовала запах его пота — резкий, аммиачный запах страха и злобы.
— Вставай, животное, — процедил он и, схватив её за предплечье, с силой дернул на себя.
Наталья не удержалась на ногах и упала на колени, содрав кожу о шершавый бетон. Боль прошила ногу, но она не издала ни звука. Она подняла голову и посмотрела на мужа снизу вверх.
— Ты жалок, Олег, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Ты просто жалкий, закомплексованный импотент, который может самоутверждаться только за счет унижения женщины.
— Заткнись! — взвизгнул он и замахнулся ногой, целясь ей в живот.
— Э, слышь, сосед! — рявкнул дядя Вася, делая шаг вперед и перегораживая путь. — Ты берега-то не путай! Бабу бить — последнее дело. Остынь, а то я тебе сейчас быстро градус понижу.
Олег остановился, его нога замерла в воздухе. Он перевел мутный взгляд на соседа.
— Ты мне указывать будешь, алкаш? — прошипел он, брызгая слюной. — Это моя жена! Моя вещь! Я с ней что хочу, то и делаю! Хочу — люблю, хочу — на помойку выкидываю! Она жрала за мой счет, жила в моей квартире, а теперь ноги раздвигает перед каждым встречным тренером!
Сверху, с лестничного пролета, раздался голос молодой соседки: — Да вы на себя посмотрите! Вы же как зверь! Наташа, идите к нам, я сейчас мужа позову!
Наталья медленно поднялась с колен. Она отряхнула пыль с джинсов, поправила лохмотья футболки, прикрывая грудь, и посмотрела в глаза мужу. В её взгляде больше не было страха. Там было только отвращение. Глубокое, брезгливое отвращение, как будто она смотрела на кучу грязи, в которую случайно наступила.
— Твоя вещь? — переспросила она, и её смех, сухой и колючий, резанул слух. — Я никогда не была твоей, Олег. Я была просто зеркалом, в котором ты хотел видеть себя великим. Но зеркало треснуло. И теперь ты видишь в нем только своё уродство.
Олег дернулся к ней, но дядя Вася толкнул его в грудь своей широкой ладонью. Олег отлетел к перилам, ударившись спиной.
— Я сказал — отвали от неё! — рыкнул сосед. — Вали в свою хату, пока я тебе рыло не начистил.
Олег обвел взглядом присутствующих. Он видел их лица — лица людей, которые его судили. И в их глазах он был не успешным бизнесменом, не главой семьи, а психопатом, избивающим женщину в подъезде. Его идеальный мир рухнул окончательно.
— Да пошли вы все! — заорал он, срываясь на визг. — Вы все — стадо! И ты, — он ткнул пальцем в Наталью, — ты сдохнешь под забором! Ты никому не нужна, жирная корова! Ты приползешь ко мне, будешь ноги целовать, чтобы я тебя пустил обратно!
— Никогда, — тихо ответила Наталья. — Я лучше буду спать на улице, чем в одной постели с тобой. Максим был прав. У меня красивое тело. Но главное — у меня теперь есть я. А у тебя нет никого.
Она развернулась и, прихрамывая, пошла вверх по лестнице, к соседке, которая уже открывала ей дверь. Наталья не оглянулась. Она знала, что оставляет внизу. Не мужа. Не дом. Она оставляла там свою тюрьму.
Олег остался стоять на лестничной площадке. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Дядя Вася сплюнул ему под ноги окурок, смачно выругался и с грохотом захлопнул свою дверь перед его носом.
Олег остался один. В пустом, холодном подъезде, под мигающей лампочкой. Он посмотрел на свою дрожащую руку, на которой запеклась кровь жены, и вдруг с размаху ударил кулаком в стену. Штукатурка осыпалась серым дождем.
— Суки! — заорал он в пустоту, и его крик, полный бессильной злобы, заметался по этажам. — Все вы суки! Я вас всех уничтожу!
Но никто ему не ответил. Только где-то внизу хлопнула входная дверь подъезда, впуская осенний ветер, который прошелся по ногам Олега, заставив его поежиться. Он стоял, окруженный обшарпанными стенами, в своей дорогой одежде, и впервые в жизни чувствовал себя не хозяином жизни, а ничтожеством, которое только что выставили за дверь…
