Тем вечером Катя не сразу поняла, что родители говорят о ней.
Она сидела в своей комнате и делала вид, что читает. Книга лежала раскрытая на коленях, но глаза давно уже не двигались по строчкам. Из кухни доносились голоса: сначала тихие, потом всё громче, как вода, которая закипает постепенно.
– Ты вообще думаешь о ребёнке? – это мама, Татьяна. Её голос когда злился, становился не громким, а наоборот, каким-то стеклянным. – Или у тебя теперь другие приоритеты?
– Таня, не начинай. – Папа, Павел, отвечал устало, словно этот разговор уже был сто раз, и ему надоело его повторять. – Мы всё обсудили.
– Что мы обсудили? Что ты уходишь? Это называется «обсудили»?
Катя отложила книгу. Ей было двенадцать лет, и она уже давно умела понимать, когда взрослые говорят одно, а имеют в виду другое. Она подтянула колени к груди и уставилась в рисунок на обоях: бледно-синие ромбики, которые она в детстве считала перед сном. Раньше это помогало засыпать.
– Катя не маленькая, – сказал папа. – Объясним ей по-человечески.
– Объясним? – Мама засмеялась, но как-то невесело. – Ты объяснишь ей, что нашёл себе другую? Или мне это делать?
Долгая пауза. Катя слышала, как папа отодвинул табуретку, как звякнула ложка о кружку.
– Я не хочу, чтобы она это слышала вот так.
– Павел, она уже слышит. Думаешь, стены толстые?
Катя медленно встала. Подошла к двери и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось непривычно, где-то высоко, почти в горле. Она не плакала. Просто стояла и думала про бледно-синие ромбики.
***
Это было в феврале. В феврале, когда за окном стоял мороз и мама каждое утро напоминала надеть шапку.
Через три недели папа собрал два больших пакета и один чемодан на колёсиках. Катя сидела на диване в гостиной и смотрела, как он ходит туда-сюда. Мама в это время была на кухне. Там пахло котлетами, которые она жарила, хотя никто не просил и никто не был голоден. Просто надо было чем-то заниматься руками.
– Кать, – папа остановился перед ней и присел на корточки. Он так делал, когда она была маленькой и они разговаривали серьёзно. Только тогда ей было лет шесть, и это казалось уютным. Сейчас она смотрела на него сверху и думала, что у него новая стрижка. Когда он успел постричься?
– Пап.
– Мы с мамой поговорили. Ты знаешь, что происходит.
– Знаю.
– Я никуда не ухожу от тебя. Понимаешь? Я ухожу… ну, это другое.
Катя кивнула. Она не знала, что ответить. В книгах, которые она читала, дети в таких сценах всегда или плакали, или говорили что-нибудь важное. Она не плакала и не могла придумать ничего важного.
– Ты можешь приезжать ко мне. Когда хочешь.
– Хорошо.
– Мы будем видеться. Всё будет нормально, Кать.
Она кивнула ещё раз. Папа постоял, потом встал, взял чемодан. Колёсики заскрипели о половицу в прихожей. Хлопнула дверь. Мама что-то уронила на кухне и сказала негромко что-то, чего Катя не разобрала.
Вот так, в общем-то, и начинаются эти истории про развод родителей. Не с крика и не с громкого скандала. Просто скрипят колёсики по полу, и запах котлет, и синие ромбики на обоях.
***
Первый месяц отец звонил каждый день. Потом через день. Потом два раза в неделю. Катя замечала это, но не говорила об этом маме. Мама и без того ходила с таким лицом, как будто внутри у неё что-то постоянно болит, и улыбалась только когда думала, что Катя не смотрит.
Они встречались с папой по воскресеньям. Он приезжал на машине, они ездили куда-нибудь: в кино, в кафе, один раз в боулинг. Это были странные встречи, Катя потом долго думала, почему. Наверное, потому что папа старался. Он очень старался быть весёлым и интересным, и от этого старания становилось немного неловко.
– Как в школе? – спрашивал он в машине.
– Нормально.
– Что нормально? Оценки как?
– Хорошие.
– По математике лучше?
– Угу.
Он барабанил пальцами по рулю. Катя смотрела в окно. Они оба знали, что это не тот разговор, но другого не получалось.
В мае он сказал ей.
Они сидели в кафе, которое папа любил за большие окна и хорошие круассаны. Катя ела тирамису и рассматривала людей на улице.
– Кать, я хочу тебе кое-что рассказать.
– Ага.
– Я… в общем, я живу сейчас не один. Ты, наверное, догадывалась.
Катя отложила ложку. Догадывалась. Конечно, догадывалась. Детско-родительские отношения в таких ситуациях часто строятся на молчаливом понимании того, о чём не говорят вслух.
– Её зовут Ирина. Она… она хороший человек, Кать. Я хочу, чтобы вы познакомились.
– Зачем?
Папа помолчал.
– Ну, потому что… она часть моей жизни. А ты часть моей жизни. Мне кажется, вы могли бы…
– Подружиться? – Катя произнесла это без злости, просто уточнила.
– Не обязательно подружиться. Просто узнать друг друга.
– Папа, – она снова взяла ложку. – Можно я пока не буду?
– Можно, – он ответил сразу, и она поняла, что он ждал именно этого ответа. Ему тоже было неловко.
***
Лето прошло в ритме, который казался Кате немного ненастоящим. Мама брала дополнительные смены на работе, потому что теперь они жили на одну зарплату, и об этом не говорили, но Катя это понимала. Бабушка Нина, мамина мама, приезжала почти каждые выходные, привозила пироги и говорила маме что-то на кухне вполголоса. Катя уходила к себе и открывала книгу.
Читала она всегда много, но тем летом особенно. Книги были удобнее, чем жизнь: там всё имело смысл, даже если этот смысл был грустным.
С папой они виделись реже. Он объяснял это работой, и Катя кивала. Может, это и правда была работа.
В конце августа он позвонил и спросил, не хочет ли она провести выходные у него. Так и сказал: «у меня».
– У тебя, – повторила она.
– Ну да. Я живу на Садовой теперь, ты знаешь. Большая квартира, у тебя будет своя комната.
– Своя комната, – она снова повторила его слова, и он, кажется, это заметил.
– Кать, ну что ты.
– Я ничего, пап. Хорошо, приеду.
Мама помогала ей собрать сумку и не говорила ничего плохого про папу. Катя это ценила. Знала, что маме тяжело, и что она удерживает много слов, которые могла бы сказать, но не говорит. Это, наверное, было самое трудное.
– Мам.
– Что, солнышко?
– Ты нормально?
Мама застегнула молнию на сумке и посмотрела на неё. Улыбнулась. Та улыбка, настоящая, не для вида.
– Буду нормально. Езжай.
***
Квартира на Садовой оказалась большой и светлой. Это Катя отметила первым: много окон, белые стены, всё очень аккуратное. Не то чтобы нехорошо, просто незнакомо.
Ирина открыла дверь.
Катя ожидала чего угодно: злодейку из сказки, или наоборот, слишком старательно добрую тётю, которая будет угощать пирогами и спрашивать про оценки. Ирина не была ни тем, ни другим. Она была просто женщиной лет тридцати пяти, немного скованной, с короткими тёмными волосами и осторожными глазами.
– Привет, Катя, – сказала она. – Заходи, пожалуйста.
– Привет.
Папа появился из коридора, обнял её. Пахло знакомо, его одеколоном, и это было странно: запах знакомый, а всё вокруг чужое.
– Ну как доехала? Автобус нормально?
– Нормально.
– Покажу тебе комнату. – Он повёл её по коридору. – Вот здесь мы с Ирой, здесь ванная, а вот это… ну, это твоя, когда приезжаешь.
Комната была небольшая, с одним окном на двор. Кровать, стол, пустые полки. Всё новое, чистое. На подоконнике стоял маленький кактус в горшочке.
– Ира поставила, – сказал папа. – Говорит, кактус нетребовательный.
Катя поставила сумку на кровать.
– Спасибо.
За ужином они разговаривали о погоде, о школе, о том, что скоро осень. Ирина накладывала еду и спрашивала, не хочет ли Катя ещё, и Катя вежливо отвечала. Всё было вежливо. Всё было правильно. И именно это было самым тяжёлым: когда всё правильно, но совсем не твоё.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. Потолок был незнакомый, без единой трещинки, которую можно было бы разглядывать. Дома, на Комсомольской, потолок был весь в маленьких неровностях, и Катя знала каждую. Здесь всё было гладко и чисто и пусто.
Она достала телефон и написала маме: *Доехала. Всё норм. Спокойной ночи.*
Мама ответила через минуту: *Спокойной ночи, солнышко. Скучаю.*
Катя убрала телефон. Долго не могла уснуть.
***
Осенью она приезжала к отцу раз в две недели, по пятницам. Это стало чем-то вроде расписания: папа забирал её после школы, они ехали на Садовую, она делала уроки, ужинала с папой и Ириной, в субботу что-нибудь делала, в воскресенье уезжала.
Ирина не лезла. Это Катя отметила честно. Не спрашивала лишнего, не пыталась занять какое-то место, которое ей не предназначалось. Просто жила рядом: готовила, убирала, иногда смотрела кино на диване с ноутбуком. Когда Катя проходила мимо, кивала. Катя кивала в ответ.
Труднее всего было с папой.
Он как будто не знал, как с ней разговаривать теперь. Раньше, когда они жили вместе, разговор получался сам: за завтраком, по дороге куда-нибудь, в очереди в магазин. Сейчас разговор надо было специально устраивать, садиться и говорить. А когда разговор специально устраиваешь, он получается деревянный.
– Пап, можно спросить?
– Конечно.
Они сидели на кухне субботним утром, он пил кофе и читал что-то в телефоне. Ирина ушла куда-то по своим делам.
– Ты скучаешь по нам?
Он поднял глаза. Отложил телефон.
– По вам?
– По мне и маме. По тому, как было.
– Кать…
– Я не пытаюсь тебя обидеть. Просто хочу понять.
Он помолчал. Потёр висок.
– Скучаю по тебе. По тебе скучаю очень. По маме… по нашей жизни тоже, наверное. Но, Кать, это было… мы с мамой давно уже не были счастливы вместе. Ты, может, этого не замечала.
– Замечала.
– Да?
– Я всё замечала, пап. Просто молчала.
Он смотрел на неё так, как будто видел впервые. Потом кивнул медленно.
– Ты права. Прости.
– За что?
– За то, что думал, что ты не замечаешь.
Катя обхватила кружку с чаем обеими руками. В кружке была ромашка, папа заваривал ей ромашку с мёдом с детства, и это он не забыл.
– Пап, а ты любишь Иру?
Он не ожидал этого вопроса. Посмотрел в окно, потом обратно на неё.
– Да. Люблю.
– Хорошо, – сказала Катя. – Это хорошо.
Она не знала, правда ли это хорошо. Но сказала так, и он это принял, и они оба сделали вид, что этого достаточно.
***
В ноябре Ирина сказала папе, что ждёт ребёнка.
Катя узнала об этом не сразу. Сначала заметила, что они стали как-то по-другому смотреть друг на друга и переговариваться тихо, когда думали, что она не слышит. Потом папа позвонил и попросил приехать не в пятницу, а в субботу, потому что они хотят сказать ей кое-что вместе.
Кое-что вместе.
Катя сидела в автобусе и смотрела в запотевшее окно. За стеклом мелькали серые дома, голые деревья, редкие прохожие в куртках. Ноябрь в их городе всегда такой: не зима ещё, но уже и не осень, просто серо и сыро, и непонятно, чего ждать.
Они сидели втроём на кухне. Папа и Ирина рядом, Катя напротив. На столе стоял чай и тарелка с печеньем, которое никто не ел.
– Кать, – начал папа, – мы хотим тебе сказать… у нас будет ребёнок. Весной.
Катя посмотрела на Ирину. Та смотрела на неё осторожно, спокойно, без ожидания какой-то определённой реакции.
– Поздравляю, – сказала Катя.
Пауза.
– Ты как? – спросил папа.
– Нормально.
– Кать, это не значит…
– Пап, я понимаю. Всё нормально. Правда.
Но это было неправда. Не то чтобы она хотела, чтобы ребёнка не было. Она не была злым человеком и не желала плохого никому, ни Ирине, ни этому будущему ребёнку. Просто где-то внутри что-то сжалось и не разжималось. Она не могла объяснить маме, что именно. Она пробовала, уже дома, вечером.
– Мам, он сказал, что у них будет ребёнок.
Мама выдохнула. Долго молчала. Потом сказала:
– Как ты?
– Не знаю.
– Это нормально, что не знаешь. – Мама подошла и обняла её. Просто обняла, не говорила ничего больше. И Катя поняла, что мама тоже не знает, что говорить. И это было странно утешительно: вот они вдвоём, и обе не знают.
***
Зима прошла в каком-то ожидании. Все чего-то ждали: мама ждала, что станет легче, папа ждал весны, Ирина ждала ребёнка. Катя ждала сама не знала чего.
В школе у неё была подруга Аня, шумная и надёжная. Аня знала про развод родителей и про папину новую семью, и иногда спрашивала, как Катя, но не давила.
– Ты сейчас в порядке? – спросила она в декабре, на перемене, когда они стояли у окна и смотрели на снег во дворе.
– В целом да.
– «В целом» это не «да».
– Ань, ну ты понимаешь.
– Понимаю. Мои тоже когда ругались, я думала, разведутся. Страшно было. Ну то есть неприятно.
– Угу. – Катя нарисовала пальцем на запотевшем стекле ромбик. Потом стёрла. – Знаешь, что самое странное? Я уже почти привыкла. К тому, что папа там. Но когда приезжаю туда, всё равно чувствую себя… как в гостях. Понимаешь? Как будто я гость.
– Он не говорит ничего?
– Говорит, что я не гость. Но так не бывает, что ты скажешь человеку «ты не гость», и он сразу перестанет себя так чувствовать.
Аня кивнула. Они постояли ещё немного, молча.
– Кать, а ты ему говорила, что так себя чувствуешь?
– Нет.
– Почему?
Катя подумала.
– Не знаю. Наверное, потому что не хочу его расстраивать.
– Но он же тебя расстраивает.
– Это другое.
– Ничего не другое, – сказала Аня, и в её голосе было столько простой логики, что Катя даже засмеялась.
***
В марте родился Миша.
Папа позвонил рано утром, разбудил. Катя взяла трубку сонная, не сразу поняла, что он говорит.
– Сын, Кать. Три двести, пятьдесят два сантиметра. Все живы, все здоровы. Ира молодец.
– Пап, поздравляю, – сказала она и почувствовала, что улыбается. Настоящая улыбка, не вежливая.
– Приедешь посмотреть?
– Конечно приеду.
Миша оказался красным и сморщенным, как все новорождённые. Папа держал его очень осторожно, как что-то хрупкое, и смотрел на него с таким лицом, что Катя отвернулась. Не потому что ей было плохо. Просто этот взгляд был слишком личным, чтобы на него смотреть.
– Хочешь подержать? – спросил папа.
– Боюсь уронить.
– Не уронишь. Вот так, поддержи голову.
Катя взяла Мишу. Он был тёплый и лёгкий и совсем спал. Пах чем-то молочным и немного больничным.
– Привет, Миш, – сказала она тихо. – Я Катя. Твоя сестра.
Миша продолжал спать. Катя стояла и держала его и думала, что она сестра. Это было непривычное слово в применении к себе: сестра. Двенадцать лет она была единственным ребёнком, и вдруг.
Ирина смотрела на неё с кровати. Усталая, бледная, но что-то в её взгляде было мягкое.
– Спасибо, что приехала, – сказала она.
– Конечно, – ответила Катя. – Он хороший.
И Ирина улыбнулась. Первый раз по-настоящему, не осторожно.
***
Но что-то всё равно копилось. Катя это чувствовала весной и летом, когда приезжала на Садовую и видела, как там всё крутится вокруг Миши. Это было понятно: ребёнок маленький, требует внимания, всё время что-то нужно. Папа вставал ночью, ходил сонный, Ирина кормила, купала, укладывала.
На Катю оставалось мало. Точнее, папа старался. Он всё ещё старался, она это видела. Но старание было уже другим: не сосредоточенным, а немного рассеянным.
– Кать, ты не обидишься, если я сегодня пораньше лягу? Миша всю ночь не спал.
– Не обижусь.
– Может, завтра съездим куда-нибудь?
– Конечно.
Завтра не получалось, потому что Миша заболел, или потому что надо было куда-то ехать, или просто потому что устали. И Катя сидела в своей комнате с кактусом на подоконнике и читала, и делала вид, что всё нормально.
Про детско-родительские отношения в таких ситуациях много написано. Что ребёнок чувствует себя заброшенным, что обида на отца накапливается незаметно. Катя этого не читала, она просто жила. Но если бы читала, наверное, узнала бы себя.
Однажды в июле она пришла на кухню попить воды и застала папу и Ирину. Они не ругались, просто разговаривали тихо, и перестали, когда она вошла.
– Не мешаю? – спросила Катя.
– Нет-нет, заходи, – сказал папа.
Она взяла стакан, налила воды, выпила. Поставила стакан. Папа сидел с чашкой кофе, Ирина смотрела в телефон. Обычная вечерняя кухня.
– Пап, мне послезавтра надо домой. У меня в среду кружок.
– Хорошо, отвезу.
– Ты же говорил, что в среду с Мишей в поликлинику.
– А, точно. Ир, ты сможешь?
– Смогу, – сказала Ирина, не поднимая глаз.
– Ну вот, Ир отвезёт тебя, окей?
Катя поставила стакан.
– Окей.
Она ушла в комнату. Легла на кровать и уставилась в чистый потолок. В голове крутилась одна мысль, простая, почти детская: раньше он сам.
Раньше он сам всё делал. Сам отвозил, сам забирал, сам помнил про кружки и про то, что она не любит лук в супе и что у неё в апреле день рождения. Конечно, он и сейчас помнит день рождения, это было бы уже слишком. Но что-то маленькое, незаметное, начало теряться.
Она взяла телефон и написала Ане: *ань я не знаю как объяснить но мне кажется я ему уже не так нужна*
Аня ответила через несколько минут: *ты ему нужна. просто он устал и не видит*
*а если не видит, значит не нужна*
*кать это не логично*
*я знаю*
Катя убрала телефон. За стеной заплакал Миша. Папин голос, тихий, убаюкивающий. Ирина что-то ответила. Потом всё затихло.
Катя гладила обложку книги, которую так и не открыла. Думала про отношения с отцом, про то, что они были и стали другими. Про то, что ребёнок после развода всегда немного балансирует между двумя мирами и нигде не бывает полностью своим. Она не знала таких слов, но чувствовала это точно.
***
Поворот случился в сентябре.
Кате исполнилось тринадцать. Мама устроила небольшой праздник: пришла Аня, бабушка Нина, тётя Оля с мужем. Был торт с малиной, который мама пекла сама, и было шумно и тепло, и Катя почти не думала о папе.
Папа позвонил утром: поздравил, сказал, что подарок привезёт в выходные. В выходные привёз наушники, хорошие, она давно хотела такие. Они посидели в кафе, он спрашивал про школу, она отвечала.
А в октябре она случайно услышала разговор.
Она приехала на Садовую в пятницу, позвонила в дверь, никто не открыл. Потом вспомнила, что папа давал ей запасной ключ. Открыла сама, вошла, поставила сумку.
Из гостиной слышались голоса. Дверь была прикрыта, но не плотно.
– Паш, я не говорю, что не надо. Я говорю, что это сложно, – это Ирина. – Она приезжает, и я не знаю, как себя вести. Мне кажется, она меня не любит.
– Она тебя не знает, – сказал папа.
– Два года, Паш.
– Ир…
– Я не жалуюсь. Я просто говорю, что это… непросто. Она смотрит на меня как на чужую.
Пауза.
– Она на меня тоже смотрит как на чужого, – сказал папа тихо, и в его голосе было что-то, отчего у Кати перехватило горло.
– Ты сам виноват, Паш. Ты не разговариваешь с ней по-настоящему.
– Я разговариваю.
– Ты спрашиваешь про школу и про оценки. Это не разговор.
Долгое молчание.
– Я не знаю, как. Раньше знал, а теперь не знаю. Она выросла и стала… чужой какой-то.
– Она не чужая. Она твоя дочь.
– Я знаю, что моя. Но мы оба делаем вид, что всё хорошо, и… я боюсь спросить по-настоящему. Боюсь, что она скажет что-нибудь такое, что я не смогу ответить.
Катя стояла в прихожей и не двигалась. Сердце стучало. За прикрытой дверью Миша засопел во сне.
– Паш, она это чувствует. Что ты боишься. Дети всё чувствуют.
– Я знаю.
– Поговори с ней. Нормально поговори.
– Да.
– Не «да», а правда поговори.
Катя тихо взяла сумку. Хотела уйти. Потом не ушла. Постояла ещё немного, потом всё-таки постучала в дверь гостиной.
– Пап, привет. Я вошла своим ключом, дверь не открывали.
Папа вышел в коридор. Посмотрел на неё. Она смотрела на него. Оба знали, что она слышала, или он думал, что она слышала, а она думала, что он думает, и это было невыносимо.
– Привет, Кать, – сказал он. – Как доехала?
– Нормально.
***
В ту ночь она не спала почти до трёх. Лежала и думала про то, что сказал папа. *Она выросла и стала чужой. Боюсь спросить по-настоящему.*
Это было больно. И в то же время это было первое настоящее, что она о нём узнала за много месяцев. Не «как дела», не «как оценки», а вот это: что он боится. Что ему тоже тяжело. Что он тоже не знает, как.
Она взяла телефон и долго смотрела в потолок. Потом начала писать. Не маме, не Ане, а в заметки, просто чтобы мысли не крутились в голове.
*Папа говорит, что я стала чужой. Но я не становилась чужой специально. Просто я не знала, что ему можно говорить по-настоящему. Думала, что надо быть удобной. Что нельзя мешать. Что если буду тихой и не буду просить лишнего, то он не разлюбит.*
Она перечитала это. Отключила телефон. Долго смотрела в темноту.
Утром за завтраком была тишина, которая уже стала привычной. Папа пил кофе. Ирина кормила Мишу. Катя ела кашу и думала.
– Пап, – сказала она наконец.
– Да.
– Ты сказал вчера Ире, что я стала чужой. Я слышала, когда входила. Случайно.
Ложка в папиной руке замерла. Ирина очень тихо встала и унесла Мишу в комнату.
– Кать, – начал он.
– Я не злюсь. Правда. – Она смотрела на него. – Я просто хочу сказать, что я тоже не знала, как говорить. Я думала, тебе удобнее, когда я не мешаю.
– Ты никогда не мешаешь.
– Я понимаю, что ты так думаешь. Но я так чувствую. Чувствую, что мешаю.
– Почему?
– Потому что здесь есть Ира и Миша, и это ваша семья. А я приезжаю, и мне кажется, что я как… ну, как гость. Которого позвали из вежливости.
Папа поставил чашку. Долго смотрел на стол.
– Катя, – сказал он наконец, и голос у него был какой-то другой, не тот, которым он обычно разговаривал с ней. – Ты не гость. Ты моя дочь. Ты здесь живёшь. Эта комната твоя, а не для гостей.
– Там кактус.
– Что?
– Кактус на подоконнике. Я его не выбирала. Это мелочь, я понимаю. Но всё вот так. Всё уже было до меня: кактус, мебель, уклад. Я вхожу в готовое.
Папа смотрел на неё, и Катя видела, что он понимает. Не защищается, не объясняет. Просто слушает.
– Ты права, – сказал он тихо.
– Я не прошу, чтобы всё было как раньше. Я уже понимаю, что не будет. Просто…
Она замолчала. Он ждал.
– Просто иногда я хочу, чтобы ты спрашивал не про оценки, – сказала она наконец. – Ну вот как Ира тебе говорила.
Папа закрыл глаза. Потом открыл.
– Ты и правда всё слышала.
– Да.
– И что ты думаешь?
– Я думаю, что она права. И ты тоже прав. И я тоже виновата.
– Ты ни в чём не виновата.
– Пап, я же тебе только что объяснила, что хочу настоящих разговоров. Так что не надо вот этого: «ты ни в чём не виновата». Это не разговор, это утешение.
Он посмотрел на неё. Потом неожиданно улыбнулся. Не широко, немного, но по-настоящему.
– Ты умная.
– Я знаю. Это тоже не разговор, но я приму.
***
После того утра что-то сдвинулось.
Не сразу, не резко, не так, как бывает в кино, когда один разговор всё меняет. Просто постепенно. Папа стал звонить не чтобы спросить про оценки, а просто так. Иногда вечером, коротко: «Как ты?» И она отвечала не «нормально», а по-настоящему: что устала, что поругалась с Аней и помирилась, что прочитала книгу и хочет обсудить. Он слушал. Иногда не знал, что сказать, но слушал.
Ирина… с Ириной было медленнее. Катя не торопила. Просто однажды в ноябре они оказались вдвоём на кухне: папа уехал за Мишей в поликлинику, они ждали дома.
– Катя, – сказала Ирина, не поднимая глаз от кружки. – Я знаю, что это сложно. Для тебя. Я не претендую ни на какое место.
– Я понимаю.
– Просто хочу, чтобы ты знала: мне важно, чтобы тебе здесь было… ну, хотя бы не плохо.
Катя подумала.
– Мне не плохо. Честно. Мне было… странно. Но не плохо.
– Кактус, – сказала Ирина вдруг.
– Что?
– Ты как-то смотрела на него. Я видела. Поняла, что зря поставила.
– Нет, он нормальный кактус. – Катя помолчала. – Просто я не привыкла, что за меня уже решили.
– Я уберу.
– Не надо убирать. Просто… можно я сама что-нибудь поставлю? Рядом?
Ирина посмотрела на неё. Кивнула.
– Конечно.
В следующую пятницу Катя привезла маленький суккулент в смешном горшке в форме сапожка. Поставила на подоконник рядом с кактусом. Ирина зашла в комнату, посмотрела.
– Красивый, – сказала она.
– Угу. Его зовут Борис.
– Почему Борис?
– Не знаю. Просто подошло.
Ирина засмеялась. Первый раз Катя слышала, как она смеётся: немного неожиданно, но хорошо.
***
Детско-родительские отношения не восстанавливаются по расписанию. Катя это поняла к своим четырнадцати. Это не то что починить или вернуть, как было. Это скорее что-то новое, которое строится на месте старого, и местами торчат углы, и не всё ровно, но стоит.
Маме она как-то об этом сказала. Они мыли посуду после ужина, и разговор получился сам.
– Мам, ты не скучаешь по тому, как было?
– Когда мы все жили вместе?
– Угу.
Мама помолчала. Вытерла тарелку.
– Скучаю по тому, что было хорошего. По воскресным завтракам, по тому, как вы с папой смотрели футбол и орали. – Она улыбнулась. – По тому, каким он был, когда был хорошим. По хорошему ему скучаю.
– А плохого тоже было много?
– Было. Просто плохое легче забывается, чем хорошее.
Катя протянула ещё одну тарелку.
– Мам, ты на него злишься?
– Злюсь иногда. Реже, чем раньше. – Мама взяла тарелку. – А ты?
– Я… – Катя подумала. – Я злюсь на то, что он ушёл. Не на него, а на то, что было. Понимаешь?
– Понимаю, солнышко.
– Но мне теперь с ним лучше, чем год назад. Мы начали разговаривать по-настоящему. Он рассказывал про то, как они с тобой познакомились. Я не знала.
Мама остановилась.
– Он рассказывал?
– Да. Говорил, что ты стояла с мороженым в парке и уронила его, и расстроилась так, что смешно было.
– Боже, – мама засмеялась. – Никогда не думала, что он это помнит.
– Помнит.
Они постояли. Мама убрала тарелки в шкаф.
– Я рада, что у вас получается, Кать. Правда рада.
– Я знаю, мам.
***
В декабре, за несколько дней до Нового года, папа позвонил поздно вечером.
– Не сплю, – сказала Катя.
– Я тоже. Миша опять.
– Он режет зубы?
– Наверное. Орёт как… громко орёт. – Пауза. – Как ты?
– Нормально. Готовлюсь к контрольной по геометрии.
– Получается?
– Более или менее. Теоремы не люблю.
– Я тоже не любил. Твоя мама, кстати, в школе была отличница по геометрии. Могла бы попросить её объяснить.
– Мама предлагала, я сама хочу разобраться.
– Это правильно. – Он помолчал. – Кать, я хотел сказать кое-что. Не в выходные, не при Ире, а вот так, просто.
– Говори.
– Я знаю, что мне было тяжело эти два года. И тебе было тяжело. И что я не всегда… не всегда был рядом так, как надо было. Не по времени, а по-настоящему рядом.
Катя слушала.
– Я не знаю, как объяснить, почему так получилось. Наверное, боялся. Наверное, думал, что если не трогать, то само как-нибудь. Ты знаешь, что я в этом плохой. Прятаться умею.
– Умеешь, – согласилась она.
– Я не обещаю, что стану другим. Ну вот честно, не хочу обещать то, что не смогу выполнить. Но я хочу, чтобы ты знала: ты мне нужна. Не как… не как обязанность. Как ты. Как Катя.
Она долго молчала. В трубке слышно было, как где-то за стеной у него что-то упало, и он тихо сказал «ай».
– Что там?
– Ногой об стул. Всё хорошо.
– Пап.
– Что.
– Я тебя слышу. То, что ты сказал. Я слышу.
– Хорошо.
– И я тоже… ну, мне тоже было сложно. Я злилась. Я тебе не говорила, но злилась.
– Я знаю.
– Ты знал?
– Догадывался. Ты всегда, когда злишься, становишься очень вежливой. Ещё с детства.
Катя удивилась. Она не знала, что он замечал это.
– Да?
– Да. Ты как-то лет в восемь была на меня в обиде за что-то, уже не помню за что. Ходила и говорила «пожалуйста» и «спасибо» на каждое слово. Я тогда маме сказал: Катька злится, смотри как вежливая.
– И мама?
– Засмеялась.
Катя улыбнулась в темноте.
– Я в последний год была очень вежливой, да?
– Очень.
– Значит, ты понял.
– Понял. Просто не знал, как начать.
– Ну вот, начали.
– Начали, – сказал он. Голос у него был тихий, немного усталый, но хороший. – Миш успокоился, кажется. Буду укладывать.
– Иди. Спокойной ночи, пап.
– Спокойной ночи, Кать. Геометрию сдашь.
– Знаю.
Она убрала телефон. В комнате было темно и тихо, только за окном шёл снег, и от него было чуть светлее, чем обычно. Катя лежала и не думала ни о чём конкретном. Просто лежала.
Отношения с отцом, семейные отношения, все эти слова, которые взрослые используют когда пишут про развод родителей и трудный возраст, они не передавали того, что она сейчас чувствовала. Это было что-то очень простое и очень своё. Не счастье и не покой. Просто что-то, что начало, медленно и осторожно, вставать на место.
***
На каникулах она приехала на Садовую с большой сумкой. Не на выходные, на пять дней.
Открыла сама своим ключом. В прихожей стояли Мишины ботиночки, маленькие, смешные. Из кухни пахло чем-то мясным.
– Ура, Катя приехала! – это папа, он вышел из коридора с Мишей на руках. Миша посмотрел на неё серьёзными глазами и вдруг протянул руку.
– О, – сказала Катя. – Он меня помнит.
– Конечно помнит. Ты для него сестра, – сказал папа, и это прозвучало просто и без лишнего, просто факт.
Она взяла Мишину руку. Он сжал её пальцы.
– Привет, Миш.
Ирина появилась на пороге кухни.
– Привет. Кашу будешь? Только сварила.
– Буду, – сказала Катя. – Спасибо.
Она разулась, повесила куртку. Прошла к своей комнате, поставила сумку. Посмотрела на подоконник. Кактус и Борис стояли рядом. Борис немного подрос за осень.
Она вернулась на кухню. Папа уже сидел с Мишей, что-то ему говорил тихо. Ирина наливала кашу.
– Пап, – сказала Катя, садясь к столу.
– Да.
– Расскажи про геометрию. В смысле, почему ты её любил или не любил. Хочу понять, это вообще семейное или я одна такая.
Папа засмеялся. Первый раз за долгое время она слышала его смех, настоящий, непринужденный, не для того чтобы разрядить обстановку.
– Не любил страшно. Особенно доказательства теорем. Всё казалось, что это одно и то же, только другими словами.
– Именно! – Катя даже ударила ладонью по столу. – Именно так!
– Значит, семейное, – сказал папа. – Будем страдать вместе.
Ирина поставила перед ней тарелку и немного задержалась, как будто хотела что-то сказать.
– Что? – спросила Катя.
– Нет, ничего. Ешь, остынет.
Катя взяла ложку. Миша на папиных коленях тянулся к её тарелке.
– Нет, Миш, это горячее, – сказал папа.
– Ему можно чуть-чуть, он же любит кашу, – сказала Ирина.
– Ему восемь месяцев, рано.
– Девять.
– Девять?
– Девять, Паш. Я считала.
– Ну хорошо, девять. Всё равно рано.
Катя ела кашу и слушала, как они спорят про Мишкину кашу, и это было так обыкновенно, так по-семейному, что у неё где-то внутри что-то тихо отпустило. Не до конца, не навсегда. Просто отпустило на сейчас.
За окном лежал снег. В комнате пахло кашей и чьими-то духами и немного детским. На плите что-то тихонько булькало. Миша дотянулся до папиной ложки и завладел ею с видом победителя.
– Пап, – сказала Катя.
– М?
– Ничего. Просто так.
Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними было всё то, что было: уход, обида, молчание, страх, неловкость, два года разговоров ни о чём и несколько разговоров о чём надо. Этого не денешь никуда, и они оба это знали.
– Хорошо, – сказал он.
– Угу, – сказала она.
И это было правдой: не всё хорошо, не сразу, не без боли. Но вот прямо сейчас, в этой кухне, с кашей и с Мишей и с Борисом на подоконнике, было хорошо.
