— Ты утку пересушила, — сказал Максим, не отрываясь от телефона. — Опять.
Аня стояла у плиты в фартуке, который она надела ещё в десять утра и снять уже не успела. Было почти восемь вечера. За окном темнело. На столе, покрытом белой скатертью, которую она гладила сегодня дважды, стояли тарелки, которые она начищала с утра. Утка лежала на большом блюде, коричневая, блестящая, с яблоками вокруг. Она пахла корицей и мёдом. Аня три раза открывала духовку, три раза проверяла температуру.
— Максим, она не пересушена. Я следила.
— Я сказал, что пересушена. Значит, пересушена.
Он убрал телефон в карман пиджака и пошёл в гостиную проверять, правильно ли расставлены бокалы.
Анне Вороновой было двадцать восемь лет. Пять из них она была замужем за Максимом Вороновым, которому исполнилось сорок два. Он занимался строительным бизнесом. У него были два офиса, хорошая машина немецкой марки «Эльзас», квартира в центре города и загородный дом, в который они приезжали раз в месяц, если вообще приезжали. Максима в городе знали. Он умел войти в комнату так, чтобы люди повернулись. У него был низкий голос и привычка смотреть чуть дольше, чем нужно, когда он хотел дать понять, что не согласен.
Аня познакомилась с ним, когда ей было двадцать три. Она тогда заканчивала магистратуру по истории искусств и уже подала документы в аспирантуру. Тема была готова. Научный руководитель её любил. Она писала про фламандскую живопись семнадцатого века и могла говорить об этом часами. Максим тогда слушал её с улыбкой, чуть наклонив голову, и говорил: «Ты удивительная». Она верила.
Через полгода после свадьбы он мягко предложил ей не возвращаться в аспирантуру. Не требовал. Просто сказал, что ему нужна рядом живая жена, а не человек, который сидит над книгами и пишет о людях, умерших триста лет назад. Что они будут много ездить. Что ей незачем работать. Что он обеспечит всё. Она согласилась. Ей казалось, что это и есть любовь. Что она выбирает их общую жизнь.
Они не ездили. Он ездил по делам, иногда брал её с собой, но чаще нет. Она оставалась в квартире, которая была красивой и просторной и очень тихой. Она готовила, читала, смотрела кино, ходила на йогу в студию «Берёза» неподалёку. На третий год замужества она забеременела. Они оба хотели детей, или ей так казалось. На четвёртом месяце беременность прервалась сама. Врач сказал, что это бывает, что надо подождать и попробовать снова. Максим в тот день был на встрече с партнёрами. Он вернулся в одиннадцать вечера, спросил, как она, выслушал и сказал: «Ничего. В следующий раз получится». Он не обнял её. Он пошёл в душ, а потом лёг спать.
После этого Аня начала есть. Не потому что хотела. Просто еда была рядом, она сама её готовила, и в процессе приготовления ей становилось чуть легче. Тесто надо было месить руками. Яблоки надо было чистить. Это были простые действия, которые не требовали думать. За год она набрала около двадцати килограммов. Она это замечала. Одежда сидела иначе. Она купила другой размер и старалась не смотреть на себя в зеркало дольше, чем нужно.
Максим заметил раньше, чем она ожидала. Сначала он молчал, только иногда смотрел на неё за столом с таким выражением, будто хотел что-то сказать и не говорил. Потом начал. Сначала небольшие замечания. «Ты уверена, что тебе нужна вторая порция?» Или: «Ты записалась обратно на йогу? Нет? Ну и зря». Потом стало прямее. «Аня, на тебя смотреть тяжело». Она отвечала, что он грубит. Он говорил, что говорит правду, и что если она не хочет правды, то пусть скажет, и он будет молчать и смотреть, как она себя запускает дальше. Она замолкала.
Гости должны были прийти в восемь. Трое партнёров по крупной сделке с компанией «Риалта Групп», которая занималась коммерческой недвижимостью. Максим говорил о них всю неделю. Один из них, Геннадий Павлович, привезёт жену. Значит, всего шесть человек. Аня готовила три дня. Она сделала холодные закуски, суп, утку с яблоками, два вида салата, и испекла яблочный пирог, потому что Максим сказал, что пирог должен быть обязательно. «Пирог создаёт атмосферу», — сказал он. Она встала в семь утра в день ужина. К вечеру у неё болели ноги и спина.
Когда в начале девятого позвонили в дверь, она сняла фартук, поправила платье и вышла встречать гостей вместе с мужем.
Геннадий Павлович оказался высоким мужчиной с седыми висками и внимательными глазами. Его жена Вера Сергеевна была примерно лет пятидесяти пяти, очень аккуратно одетая, с короткой стрижкой. Она сразу улыбнулась Ане и сказала:
— Как у вас пахнет чудесно. Это корица?
— Корица и мёд, — ответила Аня. — Утка с яблоками.
— Боже, я обожаю утку, — сказала Вера Сергеевна и взяла её за руку на секунду. — Вы сами готовили?
— Да, сама.
— Вы умница.
Остальные двое гостей были мужчины помоложе, оба в хороших пиджаках, оба с телефонами в руках. Они поздоровались с Аней вежливо, но не очень замечая её, и сразу начали говорить с Максимом о чём-то, что произошло днём на каком-то объекте.
Аня разлила вино, подала закуски, проследила, чтобы у каждого было что нужно. Когда она принесла суп и поставила тарелки, Максим посмотрел на неё и сказал, тихо, но так, чтобы она слышала:
— Ты можешь идти на кухню. Мы справимся.
Она посмотрела на него.
— Я хотела сесть.
— Там ещё нужно подать. Иди.
Она пошла. Она стояла у плиты и слышала, как они смеются в соседней комнате. Вера Сергеевна что-то рассказывала. Смеялись мужчины. Максим смеялся громче всех. Она слышала свой пирог через стекло духовки. Он поднимался.
Когда она вошла в третий раз с блюдом для утки, один из молодых мужчин, которого звали Кирилл, встал и сказал:
— Давайте я помогу, — и взял у неё блюдо.
— Спасибо, — сказала она.
— Присаживайтесь к нам, — сказала Вера Сергеевна, и подвинулась чуть в сторону.
Аня потянулась к свободному стулу рядом с ней. Стул был деревянный, тёмный, с резной спинкой. Один из шести одинаковых, которые Максим купил три года назад на аукционе. Он говорил, что они антикварные, что им больше ста лет.
И в этот момент Максим произнёс то, что она потом вспоминала ещё долго. Не потому что это было неожиданно. Неожиданным было то, как спокойно он это сказал. Без раздражения, почти дружески, будто делал всем одолжение.
— Аня, не садись туда. Ты стул сломаешь. И аппетит нам испортишь.
В комнате стало тихо. Кирилл застыл с блюдом в руках. Геннадий Павлович посмотрел в тарелку. Один из молодых мужчин взял телефон. Вера Сергеевна подняла глаза на Аню, и в этих глазах было что-то такое, от чего Ане стало ещё хуже. Не жалость. Узнавание.
— Иди лучше на кухне пока побудь. Там ещё пирог.
Аня не ответила. Она кивнула и вышла.
На кухне она взяла прихватки, открыла духовку и вытащила пирог. Он был золотой, ровный, хорошо поднявшийся. Она поставила его на решётку, сняла прихватки и положила их на стол. Она смотрела на пирог и думала о том, что Максим только что сказал это при людях. При Вере Сергеевне, которая была доброй. При Кирилле, который встал ей помочь. При всех.
Она не плакала. Это было странно, потому что раньше она плакала от гораздо меньшего. Просто стояла и смотрела на пирог. И что-то внутри неё. Не сломалось. Скорее наоборот. Встало на место. Будто какая-то часть, которая долго качалась, наконец нашла точку опоры.
Она вернулась в комнату, поставила пирог на стол, разрезала его, разложила по тарелкам. Улыбнулась Вере Сергеевне, когда та сказала, что пирог выглядит восхитительно. Ответила на вопрос Геннадия Павловича о том, какие яблоки она берёт. «Антоновка. Она кислее, лучше с тестом сочетается». Максим смотрел на неё с лёгким удивлением, будто ожидал слёз или скандала, а не спокойствия.
Гости ушли в начале двенадцатого. Вера Сергеевна, уходя, взяла Аню за руку и сказала:
— Вы замечательно принимаете. Правда.
И посмотрела на неё чуть дольше, чем обычно смотрят при прощании.
Аня закрыла дверь. Максим прошёл мимо неё в гостиную, взял телефон и начал листать что-то. Она постояла в коридоре секунду. Потом пошла в спальню.
Она открыла шкаф. Взяла с верхней полки дорожную сумку, синюю, с ремнём через плечо. Стала складывать вещи. Аккуратно, без спешки. Два свитера, джинсы, три платья, бельё, носки. Документы она взяла из ящика прикроватной тумбочки, куда Максим никогда не заглядывал. Паспорт, права, карточка. На карточке было немного, её собственные небольшие накопления, которые она делала из тех денег, что муж давал на хозяйство. Откладывала по чуть-чуть, сама не зная зачем. Ноутбук. Зарядка. Косметичка с самым необходимым.
Она не взяла кольцо. Оно лежало на ночном столике, она его снимала на ночь. Просто оставила там, где лежало. Не взяла цепочку с кулоном, которую муж подарил на первую годовщину. Не взяла серьги. Не потому что хотела сделать жест. Просто не хотела брать ничего его.
Максим появился в дверях спальни, когда она уже застёгивала сумку.
— Что ты делаешь?
— Ухожу.
Он смотрел на сумку.
— Сейчас? Полночь.
— Да.
— Аня, не глупи. Ты куда пойдёшь?
— К Наташе.
— К Наташе. — Он произнёс это с такой интонацией, будто Наташа была чем-то несерьёзным. — Поговори с ней завтра, если хочешь. Сейчас ложись спать.
— Я ухожу, Максим.
Он помолчал.
— Из-за того, что я сказал про стул? Ты серьёзно? Я просто не хотел, чтобы ты сломала антиквариат.
— Я знаю, что ты хотел.
— Что я хотел? Скажи.
Она посмотрела на него. Первый раз за долгое время посмотрела прямо, спокойно, не отводя взгляда.
— Ты хотел, чтобы я знала своё место. Я поняла. Спасибо.
Она взяла сумку и вышла в коридор. Он пошёл за ней.
— Аня. Аня, стой. Я не возьму тебя обратно, если ты уйдёшь сейчас.
Она обулась. Взяла куртку. Открыла дверь.
— Хорошо, — сказала она и вышла.
На улице было холодно. Конец октября, начало ночи, почти никого. Она шла к метро и думала о том, что сумка тяжелее, чем казалось, что надо было взять другую обувь, и что Наташа, скорее всего, уже спит. Это было всё, о чём она думала. Не о том, правильно ли она поступила. Не о том, что будет дальше. Просто: сумка, обувь, Наташа.
Наташа Громова открыла дверь через три минуты после звонка. Глаза ещё сонные, волосы растрёпаны. Она посмотрела на Аню, на сумку, снова на Аню.
— Заходи, — сказала она. — Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне у Наташи, которая жила в однушке на Таганской, и пили чай. Наташа не задавала вопросов. Она просто налила чай, поставила на стол печенье и сидела рядом. Потом Аня коротко рассказала. Про ужин, про гостей, про стул. Наташа слушала не перебивая.
— Давно надо было, — сказала она наконец.
— Ты мне это говорила.
— Говорила. Но ты сама дошла, это лучше.
Аня кивнула. Она смотрела на чай и думала, что завтра надо будет думать о работе. О деньгах. О том, сколько она может жить у Наташи. О том, что у неё нет профессии, которая кормит. История искусств. Аспирантура, в которую она не пошла. Пять лет дома.
— Наташ, ты не против, если я поживу пока?
— Ань, ты серьёзно спрашиваешь? Живи сколько нужно.
— Я найду работу. Быстро.
— Не гони. Сначала поспи.
Она спала на диване в гостиной. Засыпала долго, но спокойно. Не думала про Максима. Думала про яблочный пирог, который осталась там в квартире нарезанный. Хорошо получился.
Работу она нашла через неделю. Супермаркет «Фреш Лайн» в пяти минутах от дома Наташи искал кассиров. Аня пришла, заполнила анкету, поговорила с управляющей, женщиной лет пятидесяти по имени Людмила Аркадьевна, и вышла на смену уже через три дня. Работа была простой и понятной. Сканировать товар, принимать оплату, говорить «спасибо, приходите». У неё хорошо получалось разговаривать с людьми. Некоторые покупатели начинали разговор сами. Пожилые женщины, которые приходили каждый день, уже через месяц здоровались с ней по имени.
Денег едва хватало. Наташа не брала с неё аренду, и Аня этого не принимала спокойно. Она готовила на двоих каждый день, закупала продукты на свои деньги, убиралась. Наташа говорила, что не надо, что она справлялась сама. Аня говорила, что надо, иначе ей неловко. На этом они договорились.
Максим написал через две недели. Одно сообщение: «Ты всё ещё у подруги?» Она не ответила. Потом написал адвокат, что Максим готов обсудить условия. Аня попросила подругу Наташи, которая работала юристом, проконсультироваться. Оказалось, что квартира была куплена до брака и Аня на неё не претендует. Других совместно нажитых активов, оформленных официально, почти не было. Аня не стала ничего требовать. Она сказала юристу, что хочет просто быстрый развод без споров, и это именно то, что она получила. Через три месяца после той ночи всё было официально закончено.
Она продолжала работать в «Фреш Лайн». Людмила Аркадьевна предложила ей перейти на должность старшего кассира, что давало чуть больше в зарплате. Аня согласилась. В свободное время она стала печь. У Наташи была маленькая кухня, но духовка работала хорошо. Аня пекла по выходным. Булочки, кексы, яблочные пироги. Наташа несла всё на работу. Её коллеги начали спрашивать, нельзя ли заказать.
Так начались первые заказы. Маленькие, домашние, за наличные. Торт на день рождения. Пирог на корпоратив. Потом ещё один. Аня вела простую тетрадку: что заказали, когда, сколько стоит. Деньги откладывала отдельно.
Она не думала тогда, что это станет бизнесом. Она просто пекла, потому что это было единственное, что давало ей что-то похожее на радость. И потому что оказалось, что она умеет это хорошо. Намного лучше, чем думала.
Через полгода после того, как она ушла, она сняла комнату в коммуналке на Автозаводской. Небольшая, с одним окном, с чужой мебелью. Но своя. Она купила постельное бельё, две подушки, кофейник. Повесила над кроватью открытку с репродукцией Вермеера, которую давно хранила в книге. «Девушка с жемчужной серёжкой». Ей нравилось, что девушка смотрит через плечо. Будто только что оглянулась.
С телом она делала то, что ей всегда советовали не делать. Ничего радикального. Просто стала ходить пешком побольше. Готовила сама и примерно понимала, что ест. Не считала, не взвешивалась. Раз в неделю ходила в бассейн за углом, в который был дешёвый абонемент. Вес уходил медленно, почти незаметно. Она не торопила. Она поняла в какой-то момент, что тело не было виновато. Оно просто несло столько, сколько ей давали нести. Теперь ей давали меньше.
Она снова ходила в музеи. Одна, по воскресеньям. Покупала самый дешёвый билет, ходила долго, останавливалась у картин, которые хотела. Никто не торопил. Она думала иногда про аспирантуру. Не с сожалением. С интересом к тому, что было бы. Но было то, что было.
В кондитерскую она попала случайно. Небольшое место называлось «Мука и мёд», оно открылось весной в соседнем квартале. Хозяйка, женщина лет сорока по имени Светлана, делала там авторские торты и проводила мастер-классы. Аня зашла однажды просто посмотреть. Поговорила со Светланой. Та узнала, что Аня умеет печь, и предложила ей попробовать поработать несколько выходных, помочь с заказами. Аня согласилась.
Это было не похоже ни на что прежнее. Маленькое пространство с белыми стенами, полками с формами, запахом сливочного масла и ванили. Клиенты приходили и уходили. Некоторые сидели за маленьким столиком и пили кофе. Дети тыкали пальцем в витрину. Светлана работала быстро, точно, без суеты.
— Ты думала когда-нибудь про своё дело? — спросила Светлана однажды, когда они вместе мыли посуду после закрытия.
— Нет, — сказала Аня, подумала и добавила: — Наверное, думала. Просто не верила, что это реально.
— Реально, — сказала Светлана. — Тяжело, но реально.
Аня продолжала работать в «Фреш Лайн» ещё несколько месяцев. А по выходным приходила в «Муку и мёд». Накопленные деньги она не трогала. Она смотрела, как работает Светлана. Как она договаривается с поставщиками. Как считает. Как выстраивает цены. Она задавала много вопросов, и Светлана отвечала охотно.
Деньги на аренду маленького помещения она собрала за полтора года. Часть дала Наташа в долг. Часть добавила Светлана, которая почему-то верила в неё больше, чем она сама.
Место нашлось в небольшом переулке недалеко от Таганской. Первый этаж жилого дома. Небольшое окно с видом на тихую улицу. Стены она покрасила сама в белый и светло-зелёный. Полки сделал знакомый Наташи. Витрина обошлась дороже, чем планировала, но Аня убедила себя, что это вложение.
Она назвала кондитерскую «Антоновка». Потому что антоновка кислее и лучше сочетается с тестом.
Первый месяц она почти ни о чём не думала, кроме выпечки и цифр. Тесто, температура, время. Поставщики, накладные, налоги. Людей поначалу было мало. Потом стало больше. Кто-то написал про неё в местном канале. Кто-то принёс подружку. Кто-то возвращался за яблочным пирогом, потому что он был такой же, как пекла бабушка в детстве, только немного лучше.
Она работала много. Больше, чем в «Фреш Лайн». Но по-другому. Не потому что надо. Потому что хотела.
Витю она встретила во втором месяце работы «Антоновки». Он зашёл случайно, сказал, что ищет подарок для мамы на день рождения. Она помогла ему выбрать торт с грушей и корицей. Он спросил, можно ли написать пожелание на коробке. Можно. Что написать? «Мама, ты лучшая». Она написала. Он взял коробку, потом остановился у двери и спросил:
— А вы тут каждый день?
— По средам закрыто.
— Понятно, — сказал он и ушёл.
Он вернулся в пятницу. Заказал кофе и кусок яблочного пирога. Сел за маленький столик у окна. Читал что-то с телефона. Уходя, сказал:
— Очень хороший пирог.
— Спасибо.
— Антоновка?
Она посмотрела на него внимательнее. Он был лет тридцати пяти, невысокий, в клетчатой рубашке. Лицо простое, открытое.
— Антоновка, — подтвердила она.
— Я так и думал. У неё вкус другой.
— Вы разбираетесь в яблоках?
— Мама в деревне выращивает. Я вырос на антоновке.
Так началось. Он приходил раза два в неделю. Они разговаривали сначала коротко, потом длиннее. Он оказался инженером, проектировал что-то связанное с системами вентиляции, работал в небольшой компании. Жил один. Был спокойным человеком, без спешки, без лишних слов. Когда говорил, смотрел на неё. Не оценивающе. Просто смотрел.
Однажды он спросил, хочет ли она пойти в воскресенье в парк.
Она подумала секунду и сказала «да».
Они гуляли три часа. Говорили про всё. Он рассказал про деревню, про маму, про то, что учился в Санкт-Петербурге и вернулся в Москву, потому что работа нашлась здесь. Она рассказала про историю искусств, про Вермеера, про «Антоновку». Про то, как начинала. Про то, как было тяжело первый год. Про Наташу.
Про Максима она не рассказала. Не потому что скрывала. Просто тогда не пришло время.
Витю звали Виктор Соколов. Он был тихим человеком, который умел слушать и не перебивать. Который спрашивал «как ты?» и ждал настоящего ответа, а не «всё хорошо». Который однажды пришёл в «Антоновку» с ящиком антоновки, потому что мама прислала из деревни и он подумал, что Ане пригодится. Она засмеялась.
— Вы с мамой сговорились?
— Мама не знает про вас, — сказал он. — Пока.
«Пока» она услышала. Промолчала, но услышала.
Они встречались без торопливости. Ходили в музеи. Один раз она повела его в Пушкинский и долго объясняла про фламандцев. Он слушал серьёзно, задавал вопросы, которые были настоящими, не для вежливости. Потом они долго сидели в кафе и говорили про то, как человек семнадцатого века смотрел на свет. Она думала потом, что не говорила об этом ни с кем много лет.
Про Максима она рассказала ему через четыре месяца, когда они уже понимали, что это не просто приятное знакомство. Они сидели у неё, она варила кофе, и он спросил про фотографию на полке. На ней была Аня лет шести, с бабушкой, у деревенского забора.
— Ты бывала в деревне?
— В детстве. Бабушка жила под Тулой.
— Хорошо там?
— Хорошо. Она пекла по утрам. Я всегда просыпалась от запаха.
— Ты поэтому печёшь?
Она задумалась.
— Наверное, отчасти. И ещё. В какой-то момент это было единственное, от чего мне было не так плохо.
Он посмотрел на неё.
— Расскажешь?
И она рассказала. Про пять лет. Про аспирантуру. Про то, как становилось холоднее. Про ужин и стул. Рассказывала спокойно, без дрожи в голосе. Он слушал и не перебивал. Только один раз, когда она дошла до момента с гостями, он сказал тихо:
— Как он мог.
Не вопрос. Просто слова.
— Я не знаю, — сказала она. — Наверное, думал, что может.
— А ты?
— А я подумала, что нет. И ушла.
Он помолчал, потом сказал:
— Хорошо, что ушла.
Она кивнула.
— Витя, я хочу, чтобы ты знал это. Потому что это часть меня. Не главная часть. Но часть.
— Я знаю, — сказал он. — Спасибо, что рассказала.
Он не сказал «бедная ты». Не сказал «какой негодяй». Просто принял то, что она рассказала, и остался рядом. Это было важно.
К двум годам после той ночи «Антоновка» работала уже уверенно. У неё была постоянная клиентура. Два раза в неделю она проводила мастер-классы по выпечке. Один из них специально для детей, другой для взрослых. Места бронировали заранее. В декабре она взяла помощницу, студентку кулинарного колледжа по имени Маша, которая оказалась аккуратной и быстрой.
Витя бывал у неё почти каждый день. Иногда помогал перетащить что-нибудь тяжёлое. Иногда просто сидел с кофе и работал с ноутбуком, пока она пекла. Они не торопились с тем, чтобы дать этому название или форму. Просто были рядом. Ей это нравилось. Она больше не торопила ничего.
Она весила примерно на пятнадцать килограммов меньше, чем в тот вечер. Точно не знала, потому что не взвешивалась. Просто однажды примерила старое платье, которое взяла с собой в синей сумке, и оно оказалось впору. Она подумала об этом секунду и повесила платье обратно. Ничего особенного. Тело просто стало таким, каким ему было удобно.
Она смотрелась в зеркало теперь нормально. Не избегала и не задерживалась специально. Просто смотрелась, расчёсывала волосы, шла работать.
Максим позвонил в ноябре. Примерно через два года и один месяц после того, как она ушла. Незнакомый номер, она взяла трубку на автомате.
— Аня, — сказал он.
Она узнала голос сразу. Голос был тот же. Чуть ниже, может быть. Или ей показалось.
— Да, — сказала она.
— Это Максим.
— Я слышу.
Пауза.
— Я хотел бы встретиться. Поговорить.
— О чём?
— О нас. О том, что было. Я. — Он замолчал на секунду. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Она стояла у прилавка в «Антоновке». Маша укладывала в коробки заказ. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь.
— Хорошо, — сказала она. — Приходи. У меня кондитерская. Запиши адрес.
Она продиктовала адрес. Он записал. Пришёл на следующий день, во вторник, около двух.
Она увидела его через стеклянную дверь. Он шёл по переулку, в хорошем пальто, с зонтом. Он похудел. Лицо стало острее. Под глазами что-то появилось, чего раньше не было. Он открыл дверь и вошёл.
— Здесь. — Он огляделся. — Красиво. Ты сама?
— В основном.
— Как дела?
— Хорошо. Садись.
Маша налила ему кофе. Аня поставила на стол кусок яблочного пирога. Он посмотрел на пирог и коротко улыбнулся.
— Антоновка?
— Да.
— Ты всегда её брала.
— Она кислее. Лучше с тестом.
Он отпил кофе. Она сидела напротив, руки на столе, спокойно.
— Аня. Я… — Он помолчал. — Дела идут не очень. «Риалта» разорвала контракт. Потом ещё два партнёра. Офис я закрыл один из двух. Адвокаты съедают деньги. В общем. Дело разваливается.
Она слушала.
— Я думал много. Про то время. Про то, как я себя вёл. Тот вечер. — Он посмотрел на неё. — Я понимаю, что сделал. Это было. Нехорошо. Я был неправ.
Она не ответила сразу.
— Да, — сказала она. — Был неправ.
— Я хочу сказать, что сожалею. По-настоящему.
— Я слышу тебя, Максим.
Он помолчал.
— Я думал. Можно ли. Можем ли мы. — Он не договорил до конца, но она поняла.
Она смотрела на него. Смотрела на то, каким он стал. На острое лицо, на усталость в глазах. Она не думала в этот момент ни о злобе, ни о торжестве. Она просто смотрела на человека, которого когда-то любила, и думала о том, что он для неё теперь чужой. Не враг. Просто чужой.
— Максим. Я рада, что ты сожалеешь. Правда. Это важно, что ты это осознал.
Он смотрел на неё, ожидая.
— Но нет, — сказала она. — Я не хочу начинать заново. Не потому что обижена. Просто я. — Она подбирала слова спокойно, без спешки. — Просто я другая теперь. И мне не нужно то, что ты можешь предложить. Ни тогда, когда у тебя всё хорошо. Ни тем более сейчас.
Он молчал. Смотрел в чашку.
— Ты встречаешься с кем-то?
— Это не имеет отношения к ответу.
— Я просто спросил.
— Я знаю. Максим, я желаю тебе, чтобы всё наладилось. Честно. Но это должно наладиться без меня.
Он поднял глаза. В них было что-то. Она не назвала бы это раскаянием полностью. Скорее растерянность человека, который ждал другого поворота.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Да.
— Сильно.
— Да.
Он допил кофе. Встал. Надел пальто. Взял зонт.
— Пирог вкусный, — сказал он.
— Спасибо.
— Как всегда.
Он пошёл к двери. Остановился, взялся за ручку, но не открывал секунду.
— Аня. Я. — Он не закончил.
— Пока, Максим, — сказала она.
Он вышел. Дверь закрылась. Маша за прилавком делала вид, что очень занята протиранием витрины. Аня посмотрела в окно, как он идёт по переулку под дождём. Пальто намокло быстро. Он завернул за угол и исчез.
Она сидела ещё минуту. Потом встала, зашла на кухню и начала замешивать тесто. Руки привычно делали своё. Мука, масло, щепотка соли.
Витя пришёл в половину пятого, как обычно. Он оставил мокрый зонт у двери, стряхнул капли с куртки и сел на своё место у окна.
— Как день? — спросил он.
Маша принесла ему кофе, не дожидаясь, пока он попросит.
— Нормально, — сказала Аня, выходя из кухни. — Заходил один человек. Из прошлого.
Витя посмотрел на неё.
— Всё хорошо?
— Да, — сказала она и подошла к нему. — Всё хорошо.
Он взял её руку и просто держал. Не спрашивал ничего больше. За окном шёл дождь. Пахло корицей и яблоками. В духовке поднимался пирог.
Маша возилась у витрины. В дверь заглянула женщина с ребёнком. Ребёнок потянулся к стеклу.
— Мама, посмотри, там с яблоками.
— Вижу, — сказала женщина. — Зайдём?
— Зайдём, — сказал ребёнок.
Витя тихо засмеялся. Аня тоже. Она пошла к прилавку встречать их. Дверь открылась, и в кондитерскую вошёл запах дождя.
