— Ты видел, как он на меня посмотрел, когда я спросил про расход топлива? Словно я грязь под его ногами. «Кирюха, кто на таких машинах ездит, тот на цифры на заправке не смотрит». Барчук, блин. Хозяин жизни. А сам-то, небось, кредит взял на пять лет и теперь дошираками давиться будет, зато кожаный салон, зато панорама. Тьфу.
Кирилл с остервенением дернул молнию на куртке, та заела на полпути, и он, выругавшись сквозь зубы, рванул ткань так, что послышался треск ниток. В тесной прихожей их съемной квартиры пахло жареной картошкой от соседей и старой обувью — резкий, тошнотворный контраст с ароматом дорогой кожи и парфюма, которым был пропитан салон нового внедорожника Олега.
Алина стояла у входной двери, все еще держа в руке ключи. Она смотрела на мужа и не могла сопоставить картинку. Час назад этот же человек, ее муж Кирилл, сидел на пассажирском сиденье той самой машины, восторженно цокал языком, гладил приборную панель и громче всех кричал: «Олег, ну ты мужик! Вот это аппарат! Вот это уровень!». А сейчас он стоял в одних носках на вытертом линолеуме, и его лицо перекосило от злобы, словно маска добродушия сползла вместе с уличной обувью.
— Кирилл, ты сейчас серьезно? — тихо спросила Алина, чувствуя, как внутри нарастает холодное, липкое раздражение. — Ты же сам полвечера прыгал вокруг него. Ты же сам просил: «Олежек, дай газу, хочу почувствовать мощь». Ты же первый тост поднял за «заслуженный успех».
— Это называется вежливость, Алина. Вежливость! Или ты хотела, чтобы я прямо там сказал твоему брату, что он купил ведро с болтами за пять миллионов? — Кирилл наконец стянул куртку и швырнул ее на пуфик, даже не пытаясь повесить на крючок. Он прошел на кухню, на ходу расстегивая рубашку, которая теперь казалась ему тесной и неудобной. — Я просто не хотел портить праздник твоей родне. Они же как дети малые, им фантик покажи блестящий — они и рады. «Ой, какой экранчик, ой, какая строчка». А то, что там движок — одноразовый кусок алюминия, который через сто тысяч на свалку поедет, это никого не волнует. Маркетинг для лохов.
Алина прошла следом за ним на кухню. Кирилл уже достал из холодильника начатую пластиковую бутылку дешевого пива и жадно пил прямо из горла, кадык на его тонкой шее судорожно дергался. В этом жесте было столько отчаяния и мелочности, что Алине стало не по себе.
— При чем тут двигатель, Кирилл? — она оперлась бедром о подоконник, стараясь не касаться липкой клеенки стола. — Дело не в машине. Дело в том, что ты вел себя как лакей. Ты открывал ему дверь. Ты бегал за льдом для виски, хотя там было полно гостей. Ты заглядывал ему в рот. А теперь, когда мы вернулись в нашу нору, ты вдруг стал экспертом по автомобилестроению и моралистом?
Кирилл грохнул бутылкой о стол. Пиво вспенилось и плеснуло на крошки, оставшиеся с завтрака.
— Я не лакей, я дипломат! Я пытаюсь поддерживать отношения с твоей семьей, хотя меня тошнит от их пафоса. Ты видела его рожу? «Я купил, я смог, я добился». Чего он добился? Того, что научился грамотно воровать? Честным трудом на такую тачку не заработаешь, Алина. Это я тебе как человек, который пашет с восьми до восьми, говорю. Либо ты воруешь, либо ты лижешь задницу начальству. Твой Олег, видимо, преуспел и там, и там.
Он говорил это с такой уверенностью, словно лично держал свечку при всех финансовых операциях брата. Его глаза горели нездоровым блеском, а губы кривились в презрительной усмешке. Ему нужно было сейчас, сию минуту, смешать Олега с грязью, чтобы хоть немного возвыситься в собственных глазах, чтобы оправдать этот убогий кухонный гарнитур со сколотыми краями и вид из окна на мусорные баки.
— Олег работает в строительстве десять лет, — ледяным тоном напомнила Алина. — Он начинал с прораба. У него своя фирма. Он пашет без выходных, пока ты лежишь на диване и смотришь обзоры на гаджеты, которые не можешь себе позволить. Не смей называть его вором только потому, что у тебя не хватает мозгов заработать больше сорока тысяч.
Эти слова ударили Кирилла больнее пощечины. Он замер, медленно вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на жену тяжелым, ненавидящим взглядом.
— Ах, вот как мы заговорили? — его голос стал тише, но в нем появились визгливые нотки. — Значит, я безмозглый? А твой братец — гений бизнеса? Конечно, легко быть гением, когда тесть на подхвате в администрации. Легко строить из себя бизнесмена, когда тебе тендеры на блюдечке приносят. А я, значит, неудачник? Я, который ни копейки чужой не взял? Да я горжусь тем, что живу честно! Пусть в однушке, пусть без кожаного салона, зато я сплю спокойно!
Он вскочил со стула и начал нервно расхаживать по трем квадратным метрам свободного пространства кухни.
— И вообще, ты видела этот салон? — он снова вернулся к машине, словно это была единственная безопасная тема, где он мог чувствовать превосходство. — Кожа там — дерматин дешевый. Я специально ногтем ковырнул, пока он не видел, внизу сиденья. Мягкая, как сопля. Через год потрескается. А электроника? Глючит же! Я видел, как у него экран на секунду погас, когда он парковался. Но Олег, конечно, сделал вид, что так и надо. Идиот. Купил китайский хлам по цене квартиры и радуется. А вы все стоите и хлопаете. «Браво, Олег, браво!». Тьфу, противно.
Алина смотрела на него и видела не мужа, а какого-то мелкого, злобного грызуна, загнанного в угол. Ей вспомнилось, как Кирилл, садясь в машину Олега, украдкой погладил руль, и в его глазах тогда было столько благоговения и жадности, что ей стало стыдно. А теперь он уверял, что ковырял сиденье ногтем.
— Ты ковырял сиденье? — переспросила она с отвращением. — Ты испортил новую вещь просто чтобы проверить свою теорию?
— Да ничего я не испортил! Там не видно! — отмахнулся Кирилл. — Я просто проверил качество. Имею право знать, чем так восхищается моя жена. А то ты весь вечер на него смотрела, как на божество. «Олежек, покажи багажник, Олежек, дай порулить». Стыдоба. У тебя муж рядом стоит, а ты перед братом хвостом метешь.
— Я мела хвостом? — Алина сделала шаг к нему. — Кирилл, ты себя слышишь?
— Я-то, да!
— Ты весь вечер лебезил перед моим братом, нахваливал его новую машину и просил прокатить, а дома устроил истерику, что он наворовал! Меня тошнит от твоего лицемерия! Ты ненавидишь мою семью за их успех, но при этом заглядываешь им в рот! Я ухожу, живи со своей внутренней жабой сам!
— Меня тошнит от твоей слепоты! — перебил ее Кирилл, брызгая слюной и не заметил даже, что она сказала ему про уход. — Ты не видишь, что он просто пыль в глаза пускает? Он же пустышка! Эта машина — это протез для его эго. У нормального мужика уверенность внутри, а не в куске железа. Вот я — уверен в себе. Мне не нужны джипы, чтобы чувствовать себя человеком.
Он ударил себя кулаком в грудь, но звук получился глухим и жалким. Футболка на нем была растянута, на животе виднелось пятно.
— Ты жалок, Кирилл. И самое страшное, что ты сам это знаешь.
Кирилл застыл с открытым ртом, не ожидая такой прямой атаки. Обычно Алина сглаживала углы, успокаивала его, говорила, что «наше время еще придет». Но сегодня магия семейного терпения закончилась.
— Я жалок? — прошипел он, сужая глаза. — Ну, конечно. Куда мне до Олега. Только знаешь что, дорогая? Если бы твой Олег был таким святым, он бы сестре помог квартиру купить, а не тачку менял раз в два года. А он плевать на тебя хотел. Ты для него — бедная родственница, которой можно дать объедки с барского стола. И ты это хаваешь. А я — единственный, кто говорит тебе правду.
Кирилл сделал еще один большой глоток, скривившись, словно проглотил уксус, но бутылку из рук не выпустил. Он теперь расхаживал по кухне кругами, задевая бедром угол стола, но даже не замечая боли. В его голове сейчас крутился совсем другой маршрут — виртуальная экскурсия по салону автомобиля, который он так яростно ненавидел и так страстно желал.
— Ты думаешь, я не заметил, как он на меня смотрел, когда я кнопку массажа нажал? — Кирилл остановился напротив Алины, тыча в нее горлышком бутылки, как указующим перстом. — С таким снисхождением, будто обезьяне гранату дали. «Кирюха, аккуратнее, там настройки памяти». Да пошел он со своей памятью! Я, между прочим, инструкцию к этой модели в интернете читал еще месяц назад. Я знаю про этот джип больше, чем твой хваленый Олег. Я знаю, что у них коробка пинается на холодную. Я знаю, что там пневма летит через две зимы. Я ждал, пока мы ехали, ждал, когда она дернется, чтобы сказать ему: «Ну что, брат, попал ты». Но она, сука, ехала плавно. Пока что.
Он злорадно усмехнулся, но в глазах стояла тоска побитой собаки. Кирилл подошел к окну, отодвинул занавеску и уставился в темноту двора, где мокли под дождем старые «Солярисы» и «Логаны». Там, внизу, был его мир. А мир Олега уехал, сверкая диодными стоп-сигналами, оставляя после себя запах дорогого выхлопа.
— А знаешь, почему он эту машину купил именно сейчас? — Кирилл резко обернулся, его лицо пошло красными пятнами. — Назло мне. Помнишь, я к нему подходил в феврале? Просил одолжить триста тысяч. Всего триста! У меня тема была верная, с поставками запчастей. Нужно было только оборотных средств немного. Я бы поднялся, Алина! Я бы вернул ему через полгода пятьсот. А он что сказал?
Алина молчала. Она помнила этот разговор. Олег тогда вежливо, но твердо отказал, посоветовав Кириллу сначала составить бизнес-план и перестать верить в схемы «быстрых денег».
— Он сказал: «Извини, свободного кэша нет, все в обороте», — передразнил Кирилл, делая голос нарочито важным и басистым. — В обороте, значит? А пять миллионов на игрушку у него нашлись? Это он специально, Алина. Чтобы показать мне мое место. Чтобы я знал, что я — никто, а он — царь горы. Он же кайфует от этого. Видел, как я просил, как унижался тогда, объяснял про перспективы. А он сидел, кофе пил и кивал, как китайский болванчик. А теперь — нате, смотрите! Кожа «Наппа», панорамная крыша! Да чтоб у него эта крыша протекла в первый же ливень!
Алина почувствовала, что ей нечем дышать. Воздух на кухне стал густым от перегара и концентрированной, дистиллированной зависти. Ей захотелось смыть с себя этот вечер, смыть голос мужа, смыть воспоминание о том, как он заискивающе улыбался Олегу. Она молча развернулась и пошла в ванную.
— Куда ты пошла? Я с тобой разговариваю! — крикнул ей в спину Кирилл, бросаясь следом. Он не мог остановиться. Ему нужен был зритель, нужен был свидетель его правоты.
Алина захлопнула дверь ванной и включила воду, но защелка на двери была сломана уже полгода — Кирилл все обещал починить, но так и не собрался. Дверь распахнулась от удара ладонью. Кирилл стоял на пороге, опираясь о косяк, и его тень падала на кафель.
— Ты не спрячешься, — сказал он, перекрикивая шум воды. — Ты думаешь, ты лучше меня? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на его жену, на эту Лену? Как ты разглядывала её сумку? Как щупала ткань её платья, пока они не видели? Завидуешь? Конечно, завидуешь. Она же вся такая ухоженная, вся такая «леди». Ни дня не работала, только по салонам ходит да задницу качает.
Он шагнул внутрь крошечного санузла, загнав Алину к раковине.
— А знаешь, почему у Олега всё есть, а у нас ничего? — он наклонился к самому ее лицу, и Алина отшатнулась, уперевшись поясницей в холодный фаянс. — Потому что у него жена — стерва, которая из него все соки жмет. Ей всегда мало. Ей нужна шуба, ей нужен джип, ей нужен Мальдивы. И он пашет, как проклятый, чтобы соответствовать. А ты? Ты же амеба, Алина. Тебе ничего не надо. Ты меня не вдохновляешь. С тобой я чувствую себя… заземленным. Ты тянешь меня вниз своим «давай сэкономим», «давай по акции».
— Я тяну? — Алина выключила кран. Внезапная тишина ударила по ушам. — Я предлагала тебе пойти на курсы повышения квалификации. Я находила тебе вакансии. Кто сказал «там начальник самодур»? Кто сказал «я не буду работать на дядю за копейки»?
— Потому что я знаю себе цену! — взревел Кирилл, ударив кулаком по стиральной машинке, на которой стояли баночки с кремом. Баночки подпрыгнули. — Я не офисный планктон, чтобы сидеть от звонка до звонка! У меня масштаб личности другой! Просто мне не везет. И окружение у меня токсичное. Твой братец-вор и ты, вечно недовольная. Если бы у меня была такая жена, как Ленка, я бы, может, уже холдингом управлял! Она умеет мужчину подать. А ты? Посмотри на себя в зеркало. В чем ты пошла в гости? В кофте, которой три года? Стыдно было рядом стоять. Олег на меня смотрел с жалостью, мол, ну и чучело ты себе выбрал.
Кирилл говорил и сам верил в то, что нес. Ему казалось, что сейчас он раскладывает все по полочкам, открывает глаза этой глупой женщине. Он не видел, что Алина смотрит на него не со страхом и не с обидой. Она смотрела на него, как патологоанатом смотрит на вскрытый гнойник. С профессиональным интересом и глубочайшим отвращением.
— Ты ведь на самом деле не машину ненавидишь, — тихо сказала она. — Ты ненавидишь себя. А Олега ненавидишь за то, что он — живое доказательство того, кем ты мог бы стать, если бы оторвал задницу от дивана. Тебе проще придумать, что он вор, чем признать, что ты — лентяй.
— Заткнись! — Кирилл схватил полотенце с крючка и швырнул его на пол. — Не смей меня учить жизни! Ты живешь в квартире, за которую я плачу! Ты ешь еду, которую я покупаю!
— Мы платим пополам, Кирилл. И еду покупаем пополам. Только ты выпиваешь пива на три тысячи в месяц, а я хожу в старой кофте, чтобы отложить на отпуск, которого у нас никогда не будет.
— Ах, ты считаешь мои деньги? — Кирилл рассмеялся, злым, лающим смехом. — Ну считай, считай. Бухгалтерша нашлась. Только запомни: пока ты со мной, ты хоть как-то держишься на плаву. Без меня ты вообще пропадешь. Кому ты нужна с таким прицепом родственничков-снобов? Думаешь, Олег тебя к себе возьмет? Да он даже на порог тебя не пустит, если ты к нему приползешь без мужа. Для них важен статус семьи. А разведенка — это пятно на репутации.
Он вышел из ванной, оставив дверь открытой, и вернулся на кухню к своей недопитой бутылке. Ему казалось, что он победил в этом раунде. Он поставил её на место. Показал, кто в доме хозяин, несмотря на отсутствие кожаного салона и панорамной крыши.
Алина вышла из ванной. Она не плакала. Лицо её было сухим и пугающе спокойным, словно она только что умылась ледяной водой и смыла не только усталость, но и последние остатки привязанности к человеку, сидящему на кухне. Она прошла мимо Кирилла, даже не взглянув на него, открыла шкаф в прихожей и достала большую спортивную сумку, с которой они обычно ездили на дачу.
Кирилл, услышав звук молнии, напрягся. Он ожидал слез, криков, мольбы о прощении или хотя бы продолжения бессмысленного спора, в котором он чувствовал себя уверенным победителем. Но молчаливые сборы пугали его. Это выбивалось из сценария. Он вскочил со стула и подбежал к дверному проему.
— Ты что, пугать меня вздумала? — его голос дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Спектакль решила устроить? «Ах, я ухожу к маме»? Давай, давай! Только учти, я за тобой бегать не буду. Я не подкаблучник, как твой Олег.
Алина аккуратно положила в сумку джинсы. Затем потянулась за свитером. Её движения были размеренными, экономными, как у хирурга во время операции.
— Я не пугаю тебя, Кирилл, — сказала она, не повышая голоса. — Я просто вспоминаю вечер. Ты говоришь, что это была дипломатия? Хитрость? А помнишь момент, когда Олег пролил виски на бампер? Ты не просто подал ему салфетку. Ты, Кирилл, своим рукавом начал вытирать это пятно. Своим единственным приличным пиджаком. Ты тер этот пластик так, будто от этого зависела твоя жизнь, и приговаривал: «Ничего, Олежек, сейчас всё будет чисто, не переживай».
Кирилл покраснел так густо, что даже уши налились свекольным цветом. Он помнил этот момент. Он действительно тер бампер, инстинктивно пытаясь угодить, показать свою полезность, причастность к этому дорогому, блестящему миру. Но слышать об этом сейчас, в пересказе жены, было невыносимо унизительно.
— Я просто помог! — взвизгнул он. — Это называется забота! Человек расстроился, я поддержал. Тебе этого не понять, ты же сухарь. Ты стояла там с кислой миной, как будто тебе все должны.
— Я стояла и сгорала от стыда, — Алина бросила в сумку косметичку. — А когда ты начал смеяться над его шуткой про гаишников? Той самой, которую он рассказывает на каждом застолье уже пять лет. Все вежливо улыбнулись, а ты гоготал так, что аж захлебывался. Ты хлопал себя по коленкам, ты тыкал Олега в плечо: «Ну ты даешь, брат, ну уморил!». Ты выглядел как придворный шут, Кирилл. Ты так хотел ему понравиться, что потерял человеческий облик.
— Это называется нетворкинг! — Кирилл шагнул в комнату и схватил её за руку, пытаясь остановить. Пальцы больно впились в её запястье. — Связи так строятся! Надо уметь войти в доверие, надо уметь быть своим! Да, я смеялся! Да, я вытирал! Потому что я думаю о будущем! Может, завтра мне понадобится его помощь, и он вспомнит, что Кирилл — свой парень, нормальный мужик. А не высокомерная стерва, как ты.
Алина вырвала руку. Резко, с силой. На коже остались белые следы от его пальцев.
— Ты думаешь, он этого не видит? — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько брезгливости, что Кирилл невольно отшатнулся. — Олег не идиот. Он видит, как у тебя трясутся руки, когда ты трогаешь его вещи. Он видит эту липкую, голодную зависть в твоих глазах. Он поэтому и не дал тебе денег тогда. Не потому что их нет. А потому что давать деньги тебе — это как кормить паразита. Ты не вложишь их в дело, ты купишь себе костюм, чтобы казаться важным, и проешь остальное, пуская пыль в глаза.
Эти слова попали в самую точку. В ту самую гнилую, мягкую сердцевину его самолюбия, которую он так тщательно оберегал броней из цинизма и агрессии. Кирилл задохнулся от ярости. Он не мог бить её аргументами, потому что у него их не осталось. У него осталась только грязь.
— Ах ты, тварь… — прошептал он, и лицо его исказилось злобной гримасой. — Паразит, значит? А ты кто? Ты посмотри на себя! Кому ты нужна, кроме меня? Я тебя подобрал, когда ты была серой мышью с дипломом филолога и зарплатой в три копейки. Я сделал из тебя человека! Я терпел твои закидоны, твою холодность в постели!
Он начал ходить вокруг неё кругами, размахивая руками, словно пытаясь отогнать от себя правду.
— Ты думаешь, ты лучше Лены? — он ткнул пальцем в сторону двери, за которой остался мир успешных людей. — Лена — женщина. На неё мужики оборачиваются. А ты? Ты же моль. Бесцветная, скучная моль в растянутых джинсах. Я живу с тобой из жалости! Я трачу на тебя свои лучшие годы, свой потенциал! Я мог бы найти себе кого угодно, молодую, красивую, пробивную! А сижу в этой дыре с тобой, потому что я порядочный человек!
Алина продолжала укладывать вещи. Футболки, белье, зарядка для телефона. Каждое слово мужа падало в пустоту, не задевая её. Раньше она бы заплакала. Раньше она бы начала оправдываться, говорить, что любит его, что старается. Но сегодня вечером, глядя на то, как Кирилл с благоговением гладит кожаный руль чужой машины, она поняла одну простую вещь: он никогда не изменится. Он всегда будет ненавидеть тех, кто выше, и унижать тех, кто рядом, чтобы компенсировать свою ничтожность.
— Ты выбрала меня, Алина! — кричал Кирилл, распаляясь все больше. Ему нужно было, чтобы она ответила, чтобы сорвалась, чтобы они оказались на одном уровне — в истерике и грязи. — Ты сама выбрала неудачника, как ты говоришь! Значит, ты стоишь ровно столько же! Ты достойна именно этого — съемной халупы, пива по акции и мужа, который знает правду жизни! Мы с тобой — два сапога пара, слышишь? Не строй из себя принцессу!
Алина застегнула молнию на сумке. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел контрольного в голову их браку. Она выпрямилась и впервые за последние десять минут посмотрела на мужа с каким-то странным, спокойным интересом.
— Ты прав в одном, Кирилл, — сказала она ровным тоном. — Я действительно выбрала тебя. И это была самая большая ошибка в моей жизни. Я думала, что ты просто невезучий, что тебе нужна поддержка. Я не видела, что внутри у тебя не просто пустота, а черная дыра, которая засасывает все живое. Ты не просто завидуешь брату. Ты хочешь быть им. Но у тебя кишка тонка. И поэтому ты пытаешься уничтожить меня, чтобы на моем фоне казаться себе значимым.
— Да пошла ты! — рявкнул Кирилл, но в его голосе уже слышался страх. Он видел, что привычные рычаги не работают. Она не боялась остаться одна. — Вали! Иди к братику! Пусть он тебе купит новую жизнь! Только когда он тебя вышвырнет, не приползай обратно!
Алина взяла сумку. Она была тяжелой, но эта тяжесть была приятной. Это была тяжесть её собственной жизни, которую она наконец-то забирала обратно.
— Я не к брату иду, Кирилл, — сказала она, направляясь в коридор. — Я иду подальше от тебя. И поверь, даже скамейка в парке будет лучше, чем эта кухня с тобой и твоей желчью.
Кирилл остался стоять посреди комнаты. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, но его гордыня не позволяла ему сделать шаг, остановить её, извиниться. Вместо этого он схватил со стола пустую банку из-под пива и с силой сжал её. Тонкий алюминий захрустел, сминаясь в безобразный комок.
— Ну и вали! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — Скатертью дорога! Посмотрим, как ты запоешь через неделю! Приползешь еще! Все вы приползаете!
Он был уверен, что она остановится. Что сейчас, у самой двери, она обернется, и они продолжат ругаться, а потом, может быть, помирятся, и все останется как прежде. Ведь так всегда было. Ведь нельзя же просто взять и уйти из-за разговора про машину. Это же глупо. Это же несерьезно.
Алина накинула пальто. Пуговицы застегивались с трудом — пальцы всё же дрожали, но не от страха, а от переизбытка адреналина. Она чувствовала себя канатоходцем, который наконец-то дошел до твердой платформы и может спрыгнуть. В прихожей было тесно. Кирилл стоял в проеме кухни, перекрывая собой часть света, и его тень падала на обувную полку, делая грязные ботинки еще более унылыми.
— Ну и куда ты на ночь глядя? — голос Кирилла изменился. Теперь в нем звучала не ярость, а ядовитая, липкая насмешка. Он понял, что криком её не остановить, и решил бить по самому больному — по самооценке. — К мамочке под крыло? В её хрущевку с коврами на стенах? Или сразу к Олегу, проситься в приживалки? «Олежек, пусти, меня муж обидел, он не ценит твою великую машину».
Он сделал глоток из помятой банки, демонстративно громко сглотнул и вытер рот рукавом.
— Ты же понимаешь, что ты там никому не нужна, Алина. Ты для них — отрезанный ломоть. Неудачница, которая не смогла удержать мужика. Знаешь, что они скажут? «Сама виновата». Они же успешные, они презирают слабость. А ты сейчас выглядишь жалко. С этой сумкой, в этом старом пальто… Ты похожа на побитую собаку.
Алина молча наматывала шарф. Ей не хотелось отвечать. Каждое слово Кирилла пролетало мимо, не задевая, словно он плевал в бронированное стекло. Она видела перед собой не мужа, а чужого, неприятного человека с дурным запахом изо рта и потухшим взглядом.
— Что ты молчишь? Языка нет? — Кирилл шагнул ближе, его лицо исказилось. Ему была нужна реакция. Ему нужна была её боль. — Или ты думаешь, что найдешь кого-то лучше? В тридцать два года? С твоей зарплатой и твоей кислой рожей? Да на тебя никто не посмотрит! Я был твоим лотерейным билетом, дура! Я единственный, кто терпел твою посредственность!
Алина взялась за ручку двери. Металл холодил ладонь, и это ощущение реальности придало ей сил. Она обернулась. Взгляд её был сухим и жестким, как наждачная бумага.
— Я не ищу никого лучше, Кирилл. Я просто хочу быть там, где нет тебя. И нет твоей зависти. Ты ведь даже сейчас, когда я ухожу, думаешь не обо мне. Ты думаешь о том, как будешь выглядеть в глазах Олега. Что он скажет, когда узнает. Твоя жизнь — это не твоя жизнь. Это кривое отражение чужого успеха.
— Да пошла ты со своим Олегом! — взревел Кирилл, и вены на его шее вздулись синими жгутами. — Я его переживу! Я еще поднимусь, слышишь? Я куплю тачку в три раза дороже, чем у него! И я проеду мимо вас, мимо тебя, стоящей на остановке, и даже не посигналю! Ты будешь гнить в нищете, а я буду королем!
— Ты никогда не поднимешься, — тихо, почти шепотом сказала Алина. Это прозвучало не как проклятие, а как медицинский диагноз. — Потому что, чтобы подняться, нужно работать, а не захлебываться желчью. Ты останешься здесь. В этой кухне. С этой банкой пива. И будешь всю жизнь ненавидеть тех, кто посмел жить лучше тебя. Живи со своей внутренней жабой сам, Кирилл. Я больше кормить её не буду.
Она нажала на ручку. Замок щелкнул — сухой, короткий звук, отрезающий прошлое. Дверь открылась, впуская в душную, прокуренную квартиру запах сырости и холодного подъезда.
— Вали! — крикнул Кирилл ей в спину, срываясь на визг. — Вали, предательница! Чтобы духу твоего здесь не было! Когда приползешь назад, я тебе дверь не открою! Слышишь? Не открою!
Алина переступила порог. Она не хлопнула дверью. Она закрыла её аккуратно, плотно, до щелчка. Так закрывают крышку гроба, прощаясь с покойником, который уже никогда не встанет.
Кирилл остался один. В квартире повисла тишина, нарушаемая только гудением старого холодильника. Он стоял посреди коридора, тяжело дыша, сжимая в руке пустую банку. Его трясло. Не от горя, не от потери, а от бессильной злобы. Она ушла. Она посмела уйти, не признав его правоту, не раскаявшись, не унижаясь.
Он метнулся к двери и быстро, на два оборота, повернул задвижку. Словно боялся, что она вернется и нападет. Или словно хотел запереться от всего мира, который был так несправедлив к нему.
— Ну и сука… — прошипел он в пустоту.
Кирилл прошел на кухню, пнул по дороге табуретку, та с грохотом отлетела в угол. Он подошел к окну. Там, внизу, из подъезда вышла маленькая фигурка с сумкой. Алина не оглядывалась. Она шла быстро, уверенно, к свету фонарей на проспекте.
Он смотрел ей вслед, и внутри у него клокотала черная, густая ненависть. Не к ней даже, а к тому, что она теперь свободна. Она могла идти куда угодно. А он остался здесь, в клетке из своих амбиций и долгов.
— Ничего, — пробормотал он, открывая холодильник и доставая последнюю банку пива. Щелчок кольца прозвучал как выстрел. — Ничего. Я вам всем еще покажу. Вы все у меня попляшете. И Олег, и ты, и твоя семейка.
Он сделал жадный глоток, чувствуя, как холодная жидкость заливает пожар внутри, но горечь никуда не уходила. Он сел за стол, на то самое место, где час назад распинался о недостатках кожаного салона, и уставился в стену. В его голове уже зрел новый план, новая фантазия о великом успехе, который свалится на него завтра. Обязательно завтра. А сегодня он был один, и только его огромная, раздутая от важности внутренняя жаба довольно квакала в тишине пустой квартиры…
